Show must Goon

Изначально Гон не планировал здесь задерживаться, он просто подслушал в чужом разговоре, что с помощью определенного вида танца можно неплохо заработать. Мечтал скорее закрыть долги за колледж и найти подработку попроще, но даже когда суммы его заработка давно перевалили за необходимую цифру, уходить он не торопился. Отправил часть родной тётушке, а остальное оставил на свой первый костюм. Теперь ему хотелось во что бы то ни стало запомниться публике. Когда Гон только устраивался, у него не было времени задумываться о собственном образе. Оказалось достаточным укоротить любимые шорты и накинуть на голый торс рубашку, которую ему с любовью пошили родные специально для учёбы. Но — справедливо рассудил Гон — для учебы ему это и нужно. Косвенно, конечно же. Так уже спустя месяц он впервые появился на сцене в соблазнительном костюме чертёнка с маленькими крылышками на сетчатом топе, сквозь который просвечивает всё, что так желают увидеть его клиенты. Рыбацкие укороченные шорты сменились обтягивающими кожаными. К тому, что они ничего не скрывают Гону даже не пришлось привыкать: они были до абсурдного удобными несмотря на материал и длину. Ощущались как вторая кожа. Словно Гон был создан, чтобы оголяться на сцене и дразнить своими формами завсегдатаев подобных клубов. В то время, как половина его коллег относились к своему занятию с тихой ненавистью и после каждой смены твердили, что это временно, и они вскоре найдут “нормальную” работу, Гон в танцах отыскал своё призвание. До ночи сидел, продумывая новый номер, с головой погружался в просмотр выступлений гимнастов, даже пару раз ходил в чужие клубы в качестве гостя. Всё нутро стремилось к тому, чтобы стать лучшим в своём деле. И, кажется, он добился в этом определённых успехов. Каждый раз, когда он слышит знакомые мотивы, что-то у него внутри начинает трепетать. Он привык полностью отдаваться процессу. И не имеет значения, какой номер он исполняет — это его стихия. Вращаться у пилона, наслаждаться вниманием зрителей и своей грацией ощущается как маленький транс. Никто даже не догадывается, с каким упоением он совершает каждое движение. Каждый взмах рукой выверен до мелочей, тело уже давно не нуждается в тотальном контроле. Все взгляды прикованы к нему. И действительно не имеет значения, что у всех этих гостей на уме. Вероятнее всего — ничего, кроме грязи, каждый второй был бы готов разложить Гона прямо на сцене. Большинству людей не нравится такое отношение к себе, но не ему. Разве это не признак того, насколько Гон контролирует ситуацию? Разве не приятно чувствовать власть над таким большим количеством человек? Они все готовы его боготворить. Он снова поворачивается спиной к залу, прогибается в пояснице и спускается ниже, расставляет колени в стороны, оглаживает кончиками пальцев оголенные ягодицы, что так манят всех, полускрытые за чёрным облегающим латексом. Ох, Гон оставит им немного пространства для воображения. Он ни разу не показывал своё тело на широкую публику, но всё равно пользуется популярностью. Его клиентам, кажется, нравится это ощущение недосягаемости. С грацией лесного кота Гон встаёт, запрокидывая голову, покачивает бёдрами в такт ритмичной, но всё ещё медленной — для многих даже мучительно медленной — музыке и сильными руками цепляется за пилон. Этот шест его кормит. Этот шест — то, чему Гон обязан всеми своими достижениями. Сильная музыкальная доля дразнит зрителя резким прыжком, разведёнными лишь на миг ногами, а проигрыш заставляет минимум троих взвыть от долгих секунд без движения. Гон держится на пилоне одних ногах, переплетает их, позволяет себе представить, будто у него выросли крылья, широко взмахнуть руками практически под потолком клуба. Сегодня Гон впервые представляет эту программу, но уже знает, что она станет его новой визитной карточкой. Чертёнок с грацией ангела — разве не возбуждающе? Прежде, чем спуститься вниз и перейти в изящный шпагат, Гон окидывает взглядом зал, видит десятки одинаковых восторженных и жадных до его пластики лиц, и совсем у выхода одно отдалённо знакомое. Оно отличается от остальных, глаза мужчины не кажутся дикими, да и сам он не сидит с распахнутым ртом, наполненным слюной, а лишь улыбается одними уголками губ. Смотрит на него, как на добычу, облизывает пересохшие губы, и этим выдаёт свой истинный настрой. Гон точно сегодня нашёл себе нового фаната. До конца программы он не поднимает веки, уходит полностью в себя. Позволяет музыке вести, проживает момент на полную, и не отвлекается больше ни на что. Это то, ради чего он остался в профессии. Ощущение свободы.

***

В грмёрке Гон задерживается допоздна. Не любит убегать впопыхах, дожидается, пока все обожатели разойдутся, оставив чёрный выход свободным, амбалы Золдиков всё равно с этим справляются быстро и легко. — Мои поздравления, мистер Фрикс, — окликает его низкий тембр из коридора на полпути к выходу. Гон оборачивается и видит в нескольких шагах своего загадочного зрителя. Единственная причина, почему он может находиться здесь после закрытия клуба, это близкое знакомство с… — Таких выступлений не было с тех пор, как я был его лучшей сучкой. …с Иллуми. Вот где Гон мог видеть это лицо, в кабинете босса, в тот день, когда он пришёл на стажировку. Они столкнулись в дверном проёме, у этого мужчины, кажется, была красноречиво размазана помада, он пожелал Гону большой удачи, бросив лестное “публика любит мальчиков вроде тебя”, и поправил ворот его первой сценической рубашки. — Ты здесь работал? — озвучивает Гон своё предположение и запоздало надеется, что с ним не станут ругаться за излишнюю фамильярность, но начинать на “вы” почему-то кажется странным. — Какой догадливый мальчишка… Мужчина подходит ближе, но за грациозными движениями не угадывается желания как-либо ему навредить, поэтому Гон не двигается. Пусть под этим взглядом и кажется, словно на него вот-вот нападут, как будто на него навели дуло пистолета, но мозг не может найти ни одной причины уйти от контакта. — Скот, который приносит тебе весь доход, никогда не сможет по достоинству оценить всё твоё мастерство, — он расслабленно протягивает руку как для рукопожатия и добавляет: — Меня зовут Хисока. — Я видел ваше выступление! На каком же сайте… — Тише, тише, не люблю об этом, кхм, вспоминать, — брови Хисоки слегка хмурятся от этого, но вскоре он отвлекает его мысли необычным предложением. — Вижу, ты так же заинтересован в этом искусстве, как и я. Если позволишь, могу показать пару своих фирменных движений. — Да, но времени уже… — пытается возразить Гон, но Хисока прерывает его на полуслове и машет увесистой связкой ключей. — Не бойся, у нас впереди вся ночь.

***

Гон сам выбирает музыку, и впервые вживую становится зрителем такого интригующего личного шоу. Это правда ощущается иначе, совсем не похоже на визиты в другие клубы. Хисока словно растворяется не только в музыке, но и во всём пространстве, становится единым целым с воздухом, окружающим его. Гипнотизирует своей грацией, заманивает в свою ловушку, и Гон наконец понимает, почему к нему самому выстраиваются очереди на приватные танцы. К такому искусству хочется прикоснуться. До сегодняшнего дня Гон не думал, что его может увлечь быть наблюдателем, смотрел чужие выступления исключительно, чтобы улучшить свои. Но Хисока переворачивает что-то в самом сознании. Он не наряжается, исполняет свою импровизацию в той же одежде, в которой пришёл в клуб, лишь надевает ботильоны, которые пылились в гримёрной с тех пор, как Гон впервые пришёл сюда. Видимо, Хисока был и остаётся их единственным хозяином.Акценты в музыке напоминают о том, как небольшая капля разбивает спокойную водную гладь, вызывает круги на воде. Хисока идеально чувствует мелодию, с лёгкостью следует за ней. За свободной рубашкой сложно угадать очертания мышц, но когда Хисока делает взмах ногой и повисает вниз головой, элегантно скрестив щиколотки, картинка рисуется сама собой. Невозможно выполнять настолько сложный технически элемент, не имея развитой мускулатуры. Удержать одной рукой настолько мощное тело на весу, при этом не показывая никаких сложностей, это… Поразительно. Он словно парит над сценой, любое движение, следующее далее, любой изгиб, любой взмах кажутся невозможными и оттого завораживающими. Музыка заканчивается быстро, даже слишком быстро, если быть честным. Гон не успевает насладиться зрелищем и всё прокручивает в голове только что увиденное, то, как Хисока смотрел на него, как он вплетал танцевальные движения в программу, как вращался и сексуально расправлял плечи. Его танец совсем не был пошлым — запоздало понимает Гон, — скорее энергетика читалась в самой его пластике. Хисока выходит из образа в одно мгновение, и, когда он идёт к Гону, это уже будто другой человек. Спокойный и собранный, будто не он только что был самим воплощением слова сексуальность. У Гона до сих пор мурашки по спине, сбившееся дыхание и другие… проблемы, скрыть которые в его рабочих шортиках не представляется возможным. Выходить на сцену в таком виде — обычное дело, но возбуждаться в зрительном зале, непроизвольно, это совершенно другое. — Полагаю, тебе понравилось, — со смешком комментирует Хисока, взглядом указывая вниз. — Как? — Гон подскакивает с места. — Ты даже не оголялся, не использовал всякие пошлые трюки, но всё равно… Совсем не понимаю. Но это было так! — Ничего удивительного, милый, ты выступаешь практически так же, и знаешь секрет, — шепчет Хисока, а затем наклоняется чуть ниже, чтобы прошептать на ухо: — пластика, любовь к делу и ракурс. Ты всё это умеешь. — Н-никогда не задумывался, — честно сознаётся он, вздрагивая от очередной пробежавшей по телу волне мурашек. — Твой образ складывается из многих вещей, — не останавливается Хисока, он опускает руку к бедру Гона и проводит кончиками пальцев по шву, — музыка, пластика… Материал, фасон, длина. Знаешь, тебе действительно следует поблагодарить того, кто подобрал для тебя эти кожаные шортики. Высокие ботильоны, сетка на голый торс… Твой образ действительно подчёркивает всё необходимое. Рука движется плавно, медленно и ненавязчиво спускается к открытому участку кожи, и пальцы поглаживают его под самой кромкой шорт. Хисока пусть и открыто переходит границы, но это не ощущается чем-то ненормальным или мерзким. Вполне естественно — чувствовать его. — Могу я, — Гон отгоняет лишние мысли и пытается подобрать нужные слова. Ему просто необходимо перевести тему, — отрепетировать свой танец, а ты поправишь со своей стороны? — Конечно, — легко соглашается Хисока. Он мгновенно выпрямляется, натягивает на лицо лёгкую улыбку и складывает руки за спиной, — с радостью помогу юному таланту. Гон запомнил некоторые движения Хисоки и прокрутил в голове его советы. Это должно иметь смысл, но больше всего удивило одно: ракурс. Разве это возможно учесть, когда зрительный зал полон? Каждый смотрит с разных мест и ракурс невозможно выдержать для всех одновременно. С этими мыслями Гон взбирается на сцену, дожидается, пока Хисока включает неизвестную ему композицию и возвращается на место с язвительным выражением лица. Это вызов? Что ж, Гон принимает его, импровизация не составит для него трудностей. Он начинает двигаться сразу агрессивно, не тратит время на раскачку — такой роскоши у него сегодня нет. Гон честно пытается держать в мыслях советы Хисоки, но ныряет в своё выступление с головой, и сознание улетает куда-то вдаль. Ему не нужен разум, чтобы танцевать. Он прикрывает глаза, внешнее будет его только отвлекать. Пусть его работа — целиком и полностью грязь, клиенты выходят из таких заведений заляпавшимися, как в весенней слякоти. Но по весне не только тает снег. Это также время пробуждения природы. Что-то подсказывает, что Хисоке гораздо важнее цветение Гона, чем окружающая его среда. Кто бы мог подумать, что выступать для единственного зрителя может быть таким возбуждающим занятием. Музыка продолжает вести его, распаляет, Гон вульгарно прикасается к себе, раздвинув бёдра, проводит пальцами выше по телу и лишь едва задевает край топа, приподнимая его. Он не открывает глаз, но кожей чувствует прикованный к нему взгляд. Гон просто не вынесет, если Хисока отвернётся хоть на секунду. Завладеть его вниманием, заставить быть почти одержимым. Смотри на меня. Любуйся мной. Будь полностью поглощён моими движениями. Гон практически ложится на сцену, выгибается дугой, выписывает ногами причудливые круги в воздухе. Он так близко к краю, что в любой момент может упасть. Или покинуть сцену. Хисока роняет тихий несдержанный стон, когда Гон резким движением разворачивается и разводит ноги, сидя на самом краю. Улыбка сама собой расцветает на лице. Обычно он не добавляет подобной пикантности в выступления, но почему-то именно сейчас на последних аккордах песни сжульничать и картинно прикоснуться с обтянутому шортами возбуждению кажется единственным верным финалом выступления. Дыхание предательски сбивается, остается гадать, из-за усталости это или... С трудом Гон берёт себя в руки и, стараясь звучать максимально непринужденно и невинно, спрашивает: — Ну, как я… справился? Вместо ответа Хисока откидывается назад, запрокидывая голову, поспешно закидывает ногу на ногу и прикрывает лицо ладонью. Выглядит, как вполне уверенный комплимент. — Может, тогда дашь мне ещё и парочку советов для приватных танцев на коленях? — Ну что ж, в таком случае, мне нужно будет для начала посмотреть, что ты уже умеешь, — выдыхает он в потолок, а затем резко возвращает взгляд на Гона. За плотным прищуром практически не видно необычной радужки, словно он специально прячет её, как дракон в сокровищнице. Он тоже дразнит Гона, просто по-своему. Следующий трек, который ставит Гон, не похож ни на одну из его программ. Звук сотрясает и без того тяжёлый воздух зала грубым и глубоким басом. Сотрясает стены и потолок, проходит сквозь всё тело, заставляет сердце гулко стучать, подстраивать пульс под ритм. Хисока расправляет плечи, стоит Гону повернуться в его сторону. Отлично. Он подходит, ритмично постукивая ботильонами, шаг в половину такта, чтобы не тратить драгоценные секунды на пустоту, но успеть задать нужный настрой. Широкими ладонями Хисока впивается в подлокотники и нагло разводит колени на пару сантиметров, освобождает Гону место. А натянувшаяся у его бедра ткань заодно показывает степень его… вовлеченности в процесс их дружеской тренировки. Гон резким движением седлает его, вальяжно закидывая руки на плечи Хисоки. Обычно он не берёт заказы на приватные танцы, оставаться наедине с тем, кто считает тебя личной дорогой игрушкой, не очень-то приятно, некоторые и вовсе предлагают перейти границы дозволенного за дополнительную плату. Все они хотят купить доступ к его телу. Но ситуация с Хисокой в корне отличается. В нём нет обычного низменного голода, словно взгляд то и дело застилают кадры достойные платных подписок, нет. Он задирает голову и самодовольно приглашает к состязанию. “Удиви меня,” — горит в его глазах. И Гон сделает всё, чтобы не проиграть в этом молчаливом состязании. Он разводит ноги шире и делает волну всем телом навстречу Хисоке, впрочем, так же быстро отдаляясь от него. Прогибается сильнее в пояснице, опирается сзади на чужие колени, предлагая рассмотреть себя получше, подставляется под эти лучи обожания как под прожектора, и продолжает извиваться в так соблазнительно медленной музыке. Игриво склонив голову Гон наблюдает, последуют ли за этим какие-нибудь встречные действия, но Хисока продолжает молчаливо изучать его взглядом, позволяя себе лишь низкие едва слышные полустоны. Сладкая пытка в его исполнении набирает обороты, Гон самозабвенно крутит головой, вызывающе притирается бедрами ближе, всего на несколько секунд прижимается собственной эрекцией к Хисоке, только чтобы подразнить. Делает это как бы невзначай, хлопает ресницами невинно и с лёгкой лукавой улыбкой продолжает ритмично двигать тазом, раскрывая плечи так, что сетка начинает неприятно натирать вставшие соски. На сильной доле он отталкивается от колен Хисоки, встает с громким цоканьем ботильонов и склоняется над Хисокой, удобно устроив руки на высокой спинке стула. Резко и непрофессионально близко, к самому лицу. Выжидающе смотрит в мутные от возбуждения золотые глаза, шумно и жарко выдыхает, поворачивает голову под удобным углом — и откидывается назад, чтобы продолжить танец. Ох, то, как Хисока на секунду поддался провокации и позволил губам дрогнуть, — самый лучший комплимент. Наверняка его “клиенту” уже хочется схватить его за затылок и жадно прижаться губами и пахом, но, судя по тому, как Хисока скалится и крепче сжимает подлокотники, с самообладанием у него проблем нет. А жаль. Гон откровенно его дразнит. Это очевидно обоим, выставлено напоказ, и пусть он боится доиграться, но не прекращает своё маленькое приватное шоу. Его нынешнее положение позволяет больше. Гон выписывает восьмёрку бедрами, обходит Хисоку вокруг, маняще проводит ладонью по плечам. Огонь азарта заставляет его запустить ладонь во вьющиеся яркие волосы и мягко потянуть. Заставляет смотреть на себя без перерыва. Обводит свободной рукой острую линию челюсти, боже, этот вид слишком аппетитный, Гону хочется вывести Хисоку окончательно. И, кажется, он неплохо с этим справляется. К моменту, когда Гон возвращается на место, на лице Хисоки от напряжения проступают желваки. Значит, он готов к следующему уровню. Гон садится обратно, но на этот раз спиной к Хисоке, опирается теперь на его бедра и, подняв ноги, разводит их. Ставит ботильоны на пол на самые носочки, и резко выпрямляет одну ногу. Стоит плавно наклониться к ней, прогнуться, и вид, который он обеспечивает Хисоке, приносит свои плоды. Его непроизвольно дерганно подкидывают на бёдрах. Но Гон старается не выходить из образа: лишь выпрямляется, бросает взгляд назад через плечо и обольстительно подмигивает. Его руки опускаются на запястья Хисоки на подлокотниках. Уверенным движением Гон перемещает их себе на талию, туда, где им самое место. Намёк на вседозволенность не требует пояснений, и, пока Гон продолжает выгибаться под ритм песни, Хисока поднимает одну руку выше и позволяет себе ущипнуть его за сосок через сетчатый топик. Никому и никогда в этом клубе не доводилось прикасаться к Гону так смело, так вызывающе. Просто сегодня особенный случай. Оказывается, ощутить себя добычей, тоже приятно, если ты сам затеиваешь эту игру. Ни с одним клиентом Гон не рискнул бы оставаться наедине в пустом клубе, но это не совсем клиент. Это человек, который по достоинству может оценить его и уж точно не станет воспринимать как товар. Он уже так давно и так болезненно возбуждён, что выдержка (или, быть может, уважение к ремеслу?) Хисоки кажется невыносимой жестокостью. Неужели он так и не понял, что ему давно позволено пересечь границы. Но руки начинают блуждать по его телу всё уверенней, а крепкая хватка на бедре буквально кричит о том, что Гон не одинок в своих желаниях и намерениях. Он должен во что бы то ни стало достойно закончить своё выступление, об остальном у него ещё будет время подумать. Только танец удерживает его от того, чтобы вжаться в Хисоку всем телом прямо сейчас. Гон жадно выхватывает последние аккорды, откидывается спиной ему на грудь и под конец песни обхватывает рукой за шею. Хисока шумно выдыхает ему в затылок и крепко прижимает к себе, стоит только музыке окончательно стихнуть. Сердце ещё долго гулко стучит в грудной клетке, словно передразнивая сошедшие на нет биты. Хисока проводит носом за ухо и горячо шепчет, прижимаясь пахом вплотную к заднице Гона: — Так хорошо для меня ещё никто не старался. Ему хочется ответить, поддержать игривый тон, выдать что-нибудь излишне невозмутимое, не уступить в этой борьбе, но слова запутались и потерялись где-то в недавно растворившейся музыке. Одышка не оставляет Гона так просто, поэтому когда Хисока осторожно перемещает свою ладонь ему на пах, стон выходит слишком громким. Жалобным и совершенно нуждающимся, с открытым ртом и хрипотцой из-за сухости в горле. Гон ждёт, когда же рука наконец сожмётся сильнее, ему самому уже так невыносимо тесно в сценических шортах, но Хисока будто дразнит его в отместку. Играет с ним и, лишь едва касаясь натянутой ткани, выводит на ней круги. Гон до этого ни с кем не заходил так далеко, но с Хисокой ему безумно хочется, чтобы это не остановилось на одних намёках. Ему нравились некоторые люди раньше, со многими он ходил на свидания, но с ними было не до этого. Интерес к сексу вообще, видимо, обошёл его стороной, быть может из-за профдеформации. Но вот, он сидит на коленях у Хисоки спустя всего несколько часов с момента знакомства и пары соблазнительных танцев, а уровень либидо зашкаливает так, словно он пубертатный подросток. Могло ли с Хисокой вообще сложиться иначе? Просящий скулёж срывается с его губ сам собой, и наконец, наконец-то, Хисока выполняет его немую просьбу. Элегантные пальцы ведут выше, к застёжке шорт, никаких промежуточных прикосновений, они встречаются сразу кожа к коже стоит только Гону понятливо помочь стянуть с себя одежду. Позволять другому человеку трогать себя ощущается совсем иначе, чем делать это одному. Хисока обхватывает его член у самого основания и не спешит начать двигаться, притирается к Гону, сжимает свободной рукой в крепких горячих объятиях и практически рычит над ухом. Терпение лопается окончательно, и он сам толкается в чужую руку. Ощущения не только необычные, но и очень странные, неоднозначные, с привкусом табака от кальяна оседающим на языке. Перспектива провести время таким образом в пустом клубе фактически с незнакомцем никогда раньше не приходила ему в голову. Но вот Хисока сидит позади него, и так приятно сладко двигает рукой по стволу, Гон может чувствовать его всей кожей,его дыхание, его жадный взгляд и приторную отдушку его парфюма, которая останется надолго въестся в ткань. Это в какой-то степени даже стыдно, но так хорошо, что он просто продолжает с благодарностью принимать ласку. — Какой ты отзывчивый, — хвалит его Хисока, — Позволишь мне? — и Гон кивает, даже не осознавая смысла этих слов. Его выпускают из тесных объятий не прекращая сжимать при этом мягкой ладонью член, а в следующую секунду его ягодиц касается горячая и твёрдая плоть. Это заставляет сердце сделать очередной кульбит. У него никого раньше не было, да и — Гон толкается назад на пробу, — для первого раза это чересчур сложное испытание с такими размерами. Но Хисока не заявляет свои права на его тело, не собирается грубо брать его, он прижимается всей длиной, даёт почувствовать себя, а потом заставляет свести ноги плотнее и толкается между сжатых бёдер. — Ч-что ты… — Чшш, милый, — он отвлекает от происходящего поглаживаниями по груди, задерживает руку на шее, но не сжимает, а лишь дразнит разыгравшееся воображение, — Ты же хочешь, чтобы мне тоже было хорошо? Такой сладкий чертёнок. Его подкидывает на месте и бедра влажно шлёпаются о чужие. Звуки разносятся по всему помещению и кажутся гораздо более громкими, чем должны быть. Они разбавляются столь же громким дыханием и, напротив, приглушенными стонами. Хисока целует его за ухом, щекотно, но дьявольски приятно, надавливает пальцем на уздечку, дразнит у самого кончика, сжимает руку сильнее, двигается всё быстрее, ласкает тело, ласкает член, ласкает слух и совершенно остервенело трахает бёдра. У Гона окончательно сбивается дыхание, он слишком чувствительный сейчас, как оголённый нерв, поэтому его хватает не надолго, и спустя несколько умелых движений кончает, пачкая изящную руку Хисоки. Тот всё ещё возбуждён, но заставляет себя остановиться, пока по телу Гона проходят мелкие судороги. Это лучше любых чаевых, которые он когда-либо получал. — Надеюсь, тебе удалось вынести что-нибудь новое из нашего сегодняшнего занятия, — подшучивает Хисока, легко покачивая Гона в своих объятиях. Теперь ему хочется во что бы то ни стало продемонстрировать, что танцы — не единственная сфера, в которой он прилежный ученик, схватывающий всё налету. К тому же, ему так и не дали ни одного совета для приватных танцев.