Чувствует ее тепло...

Мужчина, в легкой лиловой накидке, покрывающей его широкие плечи, сидел в своей хижине, склонившись над папирусами. Тема, каждый день всплывающая в любом диалоге, его успела вымотать. Хворь. Хворь, хворь, хворь… Вечно думать об этом, думать, как защитить народ. Все надоело. Еще и эти шезму. Не знаешь, где они всплывут. Уже жить не можешь не шарахаясь того, что перед тобой может сидеть и спокойно ужинать черномаг. Жить не можешь не терзая себя переживаниями. Ведь им, будто по иронии судьбы, будто издеваясь или проверяя Амена, оказался единственный полюбившийся в этом мире… любимый человек. Верховный эпистат с этой мыслью сглотнул. Вздрогнул, дернул резко, казалось бы, крепкой рукой так, что смахнул один свиток, что лежал у локтя. Он глухим шумом отскочил раз от пола и откатился подальше. Пусть там и лежит. Амен шумно вздохнул, резко встав, громадной горой возвысившись над столом, что аж пламя свечи дрогнуло и в комнате на секунду потемнело. Он был зол. Был зол на себя в первую очередь. Внешне — невозмутим, никогда не узнаешь наверняка о чем он думает, мечтает, что чувствует. Зато в душе он рыдал маленьким мальчишкой от чувства вины.

«Так надо«-, отзывалось с голове, -»Ты все правильно делаешь. Это твои принципы». Но сердце. боже, как оно истерило, как обливалось кровью: «Я ведь доверяю тебе. Что ты творишь?! Кровь на твоих белоснежных руках. т-ты монстр, Амен. Ты ведь хочешь чтобы тебя наконец полюбили, ты же сам уже полюбил…»

Эва. Эв-ти-да. Как красиво, как мелодично и нежно звучит ее имя. Как прекрасны ее волосы, пахнущие ягодами леса и мятой, как изумительно сверкает зеленющими глазками при взгляде на него, как звонко она смеется, не с ним… Да, эпистат сам ловил себя на том, что ему хочется улыбнуться при виде этой солнечной, смуглой девушки. Но вместе с тем ему больно. В ее глазах вчера, там, на площади, он видел страх. Ей было страшно. Она смотрела на казнь своей кучерявой подруги, где главным героем выступал он — Верховный Эпистат, правая рука самого фараона, страх и «Бог Смерти» для всех черномагов. Для Эвтиды. Мужчина прорычал и обессиленно сел на ложе, застеленное темно-фиолетовым, будто фиалковым, шелком. Сгорбившись, он опустил голову, запустив в белоснежные волосы длинные пальцы мускулистых, венозных и таких же белоснежных рук. Он прикрыл глаза. Конечно, он все понял. Дав-но. Его чутье и впрямь никогда не подводит. Но он не говорит. И она не говорит. Боится. Любой на ее месте боялся бы. Но нет, эта песчаная лисичка умудрялась выкручиваться, чесать в затылке и заламывать пальцы, называя его уважительно ’Господином’ и смотря в пол, говоря истинную ложь. Опять же: боялась, но не показывала. Гордая и такая непокорная. его Неферут. Врать не умеет. Однозначно. Какой бы хитрой не была, не казалась, в конечном итоге оставалась в его вечерних мыслях причиной долгих раздумий, споров сердца и мозга, и. умиления. Он не мог вонзить в нее нож. Нет, он не мог, не мог! Шумно и часто взымалась грудь в кошмаре, гоняя воздух через легкие. Будто слушая свое сердце, он опустил свои волосы, смотря на неподдельно поддрагивающие ладони.

Он ее полюбил, она полюбилась.

Да Амен теперь ее защитить готов от всех, зная, что ее ждет. Такая маленькая и хрупкая, а ведь только ему доверяет, только в его объятия идет. Черт, еще тот мальчишка, который стал ее камнем на шее… Как же Амену хотелось ее укрыть от всего и всех; от любопытных человеческих глаз, что бессовестно таращились на нее, как только она справилась с собой и вышла в свет через недели, от мыслей, что крались в ее голову, ведь она и утопиться хотела, и отравиться, и видел эпистат, как она рыдает в подушку, как кошмары ей снились.

Еще от себя хотел защитить.

Он не любил свою слабость. Он не слаб. Амен сжал резко, по своему обыкновению, руки в кулаки и опираясь на них, поднялся с ложе, тяжелыми шагами направляясь к выходу своей непривычно большой, для этих краев, хижины, постоенной специально по меркам верховного эпистата. Знает, больно может однажды сделать маленькой Неферут. И без того горем убитая она, еще и эпистат грозный вечно ходит рядом.

Но Амен готов был для нее всем стать. И стал. Только сам он, как-то, об этом еще не догадывается.

Порывы ночного, чуть прохладного пустынного ветра развеяли шелковые волосы эпистата и унесли тревожные мысли куда то, надеется он, далеко за дюны, куда нибудь, желательно, в Дуат. Мужчина дышал уже спокойнее, будто и впрямь ветер ему помог. Тепло тела будто контрастно мешалось с ним и придавало странное, но приятное ощущение ночной прохлады. Фарфорово-резкое лицо эпистата нежно освещала одна луна, обдавая его, без того светлую кожу, белым ярким светом. Но кое для кого не только луна, видимо, была светилом этой ночью — из окна одной из маленьких хижин выбивался тусклый свет. Значит, на каменном подоконнике стояла свеча, иначе не кидала бы она такой яркий свет на землю, стоя где то в глубине комнаты. Амен узнал хижину Эвтиды без труда. К тому же, кому еще в голову придет на ночь сидеть у окна со свечей. Видно, думала о чем то, вспоминала, переживала… С этой мыслью, сердце снова кольнуло, будто что то не так было. Мемфисский бесспешно, но незамедлительно зашагал к домику, тут же думая, как заговорить с Неферут. На пороге он остановился, тихо постучал. Не отвечают, не открывают. Снова он сделал это громче. Чувствовал, там она. Но не хочет никак видеться с гостями поздними. Тогда, эпистат, наполненный переживанием, позволил себе дерзость — вошел в дом сам. Уйти не смог, очень хотел увидеть ее. Увидел. Как знал: свеча на подоконнике, на стене тень идеального тела, лежащей комочком на кровати, девушки. Спиной к эпистату лежала, на вошедшего даже не повернулась. Болеет. Душа ее болеет. И это для нее посильнее хвори. — Здравствуй, Эва… — начал тихо Амен, застыв в трех шагах от кровати. Не мог ближе подойти, итак слишком много себе позволил. — Прости, Господин, сил нет, — всхлипнула в ответ дрожащим голоском она. Уголки губ мужчины невольно потянулись вверх, не заметно, но все же. Милой такой, беспомощной она была. Будто котенок бродячий в переулке клубочком свернувшийся. И ведь перед ним такая — не стыдится ли? Амен надеялся, что нет. — Угостить ничем не могу, Господин Эпистат, виноград в вазе только. Остальное, голод мой заб… — Все же не на поздний ужин я зашел, Эвтида моя, — грубо усмехнулся он, не давая ей закончить глупость: не видел причины в ее переживаниях. Это ему стоило прийти к ней с угощениями, а не ей объяснять, почему подчить нечем, — Как ты чувствуешь себя? — он сделал аккуратные пол шага, снова остановившись, когда Меренсет села, все также спиной к нему, обхватив голые плечи руками, поджав колени к груди. Эпистат опустил взгляд от этой картины. Он словно забрал себе ее печаль, поглотил ее подавленность — сам молчал. — Неважно, Господин. Не могу забыть Исмана, до сих пор вижу перед глазами его. Во снах меня догоняет. Без Дии тихо стало; в хижине и в голове — слышу в ночной тишине всякое…- объясняла она, дрожа, сжимая пальцы, что кожа под ними белела. — Не мучай себя, Неферут, умоляю. Не вернуть мальчишку. У него новая жизнь началась, — спокойно объяснял мужчина, пытаясь заставить девушку обернуться на него. Как чувствовал: она повернулась через одно плечо, осмотрела эпистата, махнув слипшимися от слез пушистыми ресницами и убрав прядь волнистых, темных волос за ухо, снова отвернулась, кладя голову на колени. — Не могу, эпистат. Будто я виновата в том, будто моя вина это…- бормотала девушка, вылезая вон из кожи перед ним. Душою уже нагая тут сидит, чуть ли не рыдает. Амен почувствовал горечь в горле, сглотнул, шумными шагами подошел и опустился рядом с ней на кровать, откидываясь на одну руку, сидя полу боком. Он нежно коснулся ее кожи на спине и пальцем провел вдоль ее позвоночника, сделав тут же движение обратно, словно гладя Эвтиду. Темноволосая посмотрела на него снова, осматривая уже лицо и каждый его изгиб. Ни один мускул не дрогнул, лишь взгляд голубых глаз изменился. Рядом с ней… — Эва, нет в том твоей вины. Если бы я только мог облегчить твои муки.- по своему грубо, но одновременно нежно прохрипел Амен в пол голоса. — М-можешь. Господин, — добавила она, говоря это так тихо, будто законом запрещалось. — Что мне сделать, моя Неферут? — голос Амена стал мягче. Правда, он любил Эвтиду и был готов весь мир убить и преподнести к ее ногам, лишь бы ей стало легче. Только рядом с ней он становился десятилетним мальчишкой, добрым и теплым, забывая, какой на самом деле он жестокий и холодный.

Но такими ведь люди не рождаются? Становятся?

Рука мужчины нежно гладила женскую, большим пальцем водя по тыльной стороне ладони. — Ты мне только скажи, отчего тебе станет легче? — Можно мне вопрос задать, господин.? — она, как дите, рассматривала эпистата, ловя малейшую дрожь его тела, то, как оно отзывалось на ее слова, действия. — Можно, — Амен проследил, как Эвтида повернулась, усевшись напротив в позе лотоса и взяла вторую большую руку мужчины в свои две. Тонкими пальчиками она переплеталась с его, гладя, зарапая кожу ногтями, но совсем не больно- даже щикотно. — Вы любили девушку, господин эпистат? — он напрягся, забыв, что руки его в чужих и она почувствовала все, — Простите, глупая я. глупый вопрос, нелепый. Я просто думала, раз вы решили… — Эвтида замешкалась. Она почти никогда не позволяла себе теряться и быть такой уязвимой, напротив: она шутила и готова была говорить колкости, смеяться и весело обсуждать все подряд. Но сейчас. будто приход эпистата и их уединение как-то сказалось на ней. — Не правда. Хороший вопрос, — довольно прошептал эпистат своим низким бархатным голосом, почти у самых губ Неферут, наклонившись к ее лицу, рассматривая ее глаза, которые она старательно пыталась закрыть или увести взгляд вниз. Мучить и смущать девушку, Амен дальше не стал. Не хочет смотреть в глаза- он только рад, ведь когда прильнул к ее нежным губам трепетно и осторожно, она сама прикрыла их, сжав его пальцы в своих ручках. Вкладывая всю свою необыкновенную любовь к этой прекрасной и единственной девушке, мужчина не позволял себе заходить дальше. Амен никогда бы не позволил себе быть с Эвтидой грубым, навязчивым и резким. Конечно, если она сама не попросит. Изумленная девушка долго не могла осознать, что эпистат сейчас целует ее, шелком своей накидки холодя ее оголившееся бедро и со сказочным ощущением гладит ее руки, поднявшись до предплечий. Воздуха при первом поцелуе, Эве надолго не хватило, отчего она напряглась, от его нехватки, вздрогнув и мужчина, узнав это по ее рукам, дленно отстранился, целуя в висок, параллельно позволяя себе наполнить легкие запахом ее мятных волос. — Прости меня, Неферут, — с мимолетной грустью вздохнул Амен, легко погладив щеку девушки, но она не убрала ее, смотря на эпистата сияющими глазами. — За что, мой господин? — наивно и нежно улыбнулась Эвтида, как не улыбалась никому, но Амен лишь с грустью и тоской опустил глаза, впрямь, как мальчишка. — Я привязался к тебе, что не могу бросить. Засматриваюсь так, что не могу отвести взгляд. Полюбил так, что не смогу теперь убить, — он поднял глаза, и увидел в глазах напротив страх, что пришел с последним словом. Эвтида пошатнулась, словно от огня, оперевшись на руки. — Г-господин., — словно лезвием ей рассекли горло, — я все объясню… я не могла иначе, это было давно. У меня не было выбора.- мотала головой она. За жизнь свою теперь ей стало страшнее всего. Амен уже давно все понял. Он не глупец. Это Эвтида себя такой делала, думая, что он не узнает. — Пожалуйста, Исфет…- мужчина смотрел на нее и понимал, кто он в ее глазах. Все. Это конец. Она возненавидит его, убежит этой же ночью. Боится, что это последний день ее. — Эва, — глаза полные слез смотрели на него испуганно, свечь бросала тень на его лице, делая его вид более непредсказуемым для маленькой шезму, — Эва, нет. Я никогда бы не позволил себе сделать подобное с тобой, — кротко, по своей привычке, объяснил он, но девушка уже забылась, думая о своем. Явно, в уме уже прокручивала план побега, — Объясни мне все здесь и сейчас, Неферут. Сердце сжалось, забилось в уголочек где то между ребрами. И без того жить не хотелось, было от себя тошно, еще и сейчас, когда самый сильный и властный эпистат Египта, сидит в нескольких сантиметрах от нее: в любой момент вытащит за шкирку, кожу за правду стащит, бить и резать будет, пока свое не получит. Девушка опустила глаза на его руки. Дежавю. Все в крови, она капает на светлые ткани, оставаясь яркими алыми свежими пятнами. Он смотрит на нее, хочет убить. Злобно так, с ненавистью. Навсегда запомнил ее лицо, глаза под маской Анубиса. В висках зашумело, все перешло на второй план: сейчас были тут только она и стук сердца, заставляющий оглохнуть. — Эва.

— Я…

Не успела ничего сказать. Он видел, как дрожала девушка, поэтому снова потянулся к ней, примкнув к нежным покусанным губам, положив свою сильную руку к ее скуле, чуть поглаживая. — Значит, ты в самом деле шезму? — голубые, сияющие льдом глаза мужчины сверкнули при тусклом свете восковой свечи. Кажется, сам эпистат тоже был взволнован. Эвтида молчала, бегая по идеальному, с острыми чертами, лицу, своими зелеными и такими напуганными глазками. Амен знал, что она не ответит- успокаивающе погладил ее бедро, встав с ложе. Она ни за что не признает перед ним эту правду. Не потому, что стыд был и подшатывалась гордость. Эпистат знал, что Эвтида боялась его разочаровать. Он посмотрел на опустившую голову девушку и проговорил, разрезая своим томным голосом с хрипотцой тишину: — Не говори ничего. Эва, я все знаю, — альбинос многозначительно замолчал, — Просто принеси мне свою мантию и маску, когда решишься, — он осекся, — Я буду тебя ждать, моя Неферут. С этими словами, мужчина поспешно ушел, оставив девушку в тяжелых раздумьях. Он все знает… Девушка упала на кровать и закрыла глаза, вздохнув, когда под головой оказалась мягкая подушка…