С привкусом перца

      Биллу Селвину было уже одиннадцать лет, и он, сколько себя помнил, никогда не вписывался в окружение.       Ровесники, жившие в приюте «Святой Изольды», казались Биллу слишком глупыми и неинтересными, а нянечки, директор приюта и старушка-уборщица сами не хотели проводить время с Билли. Все всегда будто бы чуть остерегались его.       Может, дело было в том, что у Билла были некоторые особенности.       Не поймите неправильно!       Билли не являлся тупицей или, прости Господи, больным какой-нибудь гадостью.       Его просто часто любили обвинять в странных происшествиях, которые, как он считал, никак с ним не были связаны. Резко изменился цвет стен в приюте? Ну, виноват Селвин! Исчез гребешок миссис Грунвер? Ну точно проделки хулигана-Билли! Стухла каша? Постарался не кто иной, как Уильям Селвин!       Может, конечно, был один случай, который Билли не мог объяснить никак иначе, чем каким-нибудь волшебством, но ведь чудес не бывает!       Однажды Билли так осточертело есть мерзкий суп, приготовленный Клариссой, поварихой, да так, что он стал фантазировать о том, как бы «эта похлёбка сгорела да и выкипела бы до конца!».       И, будем честны, этот «суп» был правда отвратителен. Билли предполагал, что у Клариссы не было зубов: она сразу глотала еду, так, не пережевывая, раз не доваривала морковку. В её супе овощи приходилось раскусывать с громким «хрум», а затем черпать бульон. Билли, конечно, готовить не умел, но и он знал толк в хорошем супе; поэтому понимал, что бульон не должен быть таким горько-острым. Особенно плохо Селвину становилось, когда ему на зубы попадал неперемолотый перец, что застревал в дырках от кариеса на целый день и оставлял привкус перца на языке.       Так вот; Билли просто осточертел этот отвратительный суп, и он возжелал, чтобы тот сгорел. Ведь если бы он сгорел, то Билл мог бы со спокойной совестью уйти в комнату дальше заниматься своими важными делами.       Так и случилось.       Содержимое белой черепеньки начало гореть. Поднялось небольшое пламя, словно включили несколько горелок. Билл завороженно смотрел на это. Не мог оторвать взгляда. Рядом завизжала Милли.       Секунда.       Две.       Нянечка Роза потушила пламя огнетушителем. И белая жидкость, заполняющая стол Билли и Милли, так воняла, что дети, сидящие неподалёку, встали со своих мест и смотрели на происходящее с явным отвращением.       Обвинили в произошедшем Билла. И в этот раз он на капельку, может, на щепоточку, но всё же был с этим согласен. Хоть и недоумевал, почему Милли избежала наказания.       Жизнь текла своим чередом, если говорить в общем.       Билли любил заниматься учёбой; чтение книжек ему приносило больше удовольствия, чем любое взаимодействие с людьми.       Даже учительница в школе нахваливала его за правильные ответы на тестах и за «вдумчивые» сочинения, которые Билли ей сдавал, но проводила индивидуальные беседы о том, что «дружба — это важно» и «отчуждение от класса — не есть хорошо». Билли её слова не воспринимал всерьёз, считал «очередной хотелкой взрослого» и сильнее зарывался в книжку по естествознанию.       И может, — глубоко внутри — Билл Селвин сам понимал, что ему было плохо от одиночества. Скучал, когда на уроках они проходили какую-то очевидную тему, а его одноклассники не знали ответа на простейший вопрос. Обижался, когда учителя не воспринимали его серьезно, когда он хотел обсудить «На маяк» от Вирджинии Вулф. И, если уж совсем откровенничать, плакал, когда было особенно невыносимо. А уж что-что, а преодолевать невыносимое Билл умел. Ведь был приютским.       В приюте было почти сносно. Дети, окружающие его, больше игнорировали Билли, чем как-то задирали, а подростки относились с преувеличенным «умилением», которое больше раздражало, чем располагало к себе.       Всё шло своим скучнейшим чередом, не давая Билли надежду хоть на какое-то счастливое будущее. Он давно осознал, как был одинок и никому не нужен. Родителей у него нет, нянечкам в целом на него тоже было с высокой колокольни плевать, поэтому он пытался найти «дом» в том самом духовном смысле, в книгах и в учебе. И нашёл. Может, знания и не согревали, как объятия, не улыбались и не могли поддержать советом, но они давали уверенность. В себе, своих пока что маленьких возможностях, в неопределённом и мрачном будущем в Лондоне.       Но всё, во что верил Билл Селвин, с треском разбилось, когда однажды на пороге приюта появился высокий рыжий мужчина.       Тогда прервался сон-час Билла. (На самом деле Билли никогда не спал во время него, в отличие от своих соседей по комнате. Вот как раз они были баловниками, что всегда находили глупую игру — типа догонялок — и сносили всё на своём пути, не давая Селвину и секунды покоя.) Нянечка Сандра тихонько открыла дверь в его комнату и попросила зайти Билла «немедленно» в кабинет мистера Грунвера (директора приюта).       Билл удивился. Проступков он никаких не совершал, поэтому мистер Грунвер не должен им интересоваться. Если только миссис Грунвер (его жена) не нажаловалась о пропавшем гребешке (третьем за неделю), обвинив Селвина в воровстве.       Поднявшись со своего места, Билл вышел в коридор и вместе с нянечкой Сандрой направился в кабинет директора как на казнь. Но там мистера Грунвера не оказалось. На его кресле сидела его жена и мило беседовала с незнакомцем. Их разделял добротный дубовый стол. Как только Билл зашёл в кабинет, то дверь за его спиной закрылась, как в тех хоррор-книжках, и на секунду Билл запаниковал.       Незнакомец и Алисия Грунвер повернулись к нему.       — Здравствуй, Уильям, — сказал незнакомец. Его голос был словно старушечьим, со странной хрипотцой, которая была свойственна мудрым бабулям. — Я пришёл поговорить с тобой. Меня зовут Альбус Дамблдор.       Он выглядел странно.       Билли умел отличать людей по их социальному статусу, но в ситуации с Альбусом Дамблдором опыт Селвина в этом деле не имел никакого значения.       Билл знал, что прежде всего нужно посмотреть на обувь человека, чтобы сделать какие-то выводы о нём.       Обувь Альбуса была кожаной, сверкающей от полировки, но что-то в ней было отчётливо неправильно. Билла часто посещали богачи, которые хотели усыновить его, но за десятки встреч с толстосумами он ни у кого не видел таких туфель. Они определенно были из кожи, но отливающими странными кристалликами фиолетового цвета.       Спрашивается, что за кожа-то такая, светящаяся как драгоценный камень? Определённо дорогая вещь.       Но, похоже, кроме Билли это никто не заметил.       Что было ещё более странным, так это то, что и миссис Грунвер не заметила этого! А эта проходимица любила попускать слюни на дорогие вещички. «Сорокой» — за глаза называли.       Противоречивым в образе Дамблдора была его одежда. Казалось бы, чистая, аккуратная, но будто её украли из музея — старомодная. Бархатный костюм тёмно-лилового цвета причудливого покроя. И небрежно накинутый шарф на шее, тянущийся почти до колен рыжего мужчины.       А дополняли образ очки-дольки, но не такие, обычные, для зрения, а затемнённые, отливающие глубоким синим.       Старушка-уборщица, Ольга, плюнула бы и сказала, что мужчинка этот «поехавший!». Но Ольга так говорила про всех. Она просто людей не любила и всех поголовно считала странными.       — Здравствуйте, — начал Билл. — А о чём вы хотели побеседовать?              — Билл! — возмутилась Грунвер, поднимаясь с места и опираясь руками об стол. — Представься для начала!       Билл закатил глаза.       — Здравствуйте. Меня зовут Уильям Селвин.       Алисия улыбнулась, так, чуть гаденько, и кивнула, говоря этим «молодец».       — Приятно познакомиться, — ответил Дамблдор. — Миссис Грунвер, можете, пожалуйста, оставить нас с Уильямом на пару минут?       Алисия вскинула брови, но, ничего не сказав, вышла из кабинета. Селвин удивился.       …Чтобы миссис Грунвер — да и ушла в такой ситуации без возмущений?       Когда дверь хлопнула, то Альбус продолжил:       — Мы обсудили с миссис Грунвер твоё зачисление в частную школу «Хогвартс». Ты можешь назвать меня «профессор Дамблдор».       — Частную школу?..       — Да, понимаешь ли… Уильям, ты особенный ребёнок…       Он предполагал, что этот мужчина пришёл его усыновить (как бывало частенько, но только до тех пор, пока будущие опекуны не узнавали, что Селвин глух на одно ухо), но когда Дамблдор начал затирать про «особенную» частную школу, то Билл напрягся — кто бы сдал его в частную школу?       Санта Клаус?       В голове у Билла пролетело множество мыслей. Дураком он не был, понимал, что о такой школе он не слышал. Это говорило о том, что это заведение было очень элитным либо имело узкую направленность. Элитная школа подразумевала бы платное обучение, а с узкой направленностью о том, что…       — …Я не дебил! Какой же я «особенный ребёнок»?! — скривил губы Селвин.       Но лишь ухмыльнулся.       — Клянусь, ты мне кое-кого напомнил. Но ты неправильно понял. Хогвартс — школа для детей с особыми способностями…       — Мне не требуются «особенные условия». Я — нормальный. И не тупой!       Боб Дилшер, бывший одноклассник Билла, был «особенным» ребёнком. Так взрослые завуалированно называли умственно неполноценных детей. На Бобе поставили крест. А Билл Селвин не хотел повторить его судьбу.       — …Хогвартс — волшебная школа. В ней обучаются все дети с волшебными способностями со всей Великобритании, — невозмутимо продолжал говорить мужчина.       Билл застыл.       Ладно бы обычная частная школа, чёрт побери, пусть даже для особенных детей, но… волшебная?       — И чем вы докажите свои слова?       Альбус почесал свою небольшую рыжую бороду, отводя взгляд и задумываясь. Он ответил спустя мгновение, уже смотря прямо в глаза маленького Уильяма Селвина:       — Разве с тобой не происходили… странные вещи? Происходило ли что-нибудь, казалось бы, невозможное, если ты чего-то искренне желал? Может, случалось что-либо из ряда вон выходящее, когда ты был радостен, печален или раздражён?       И Билл задумался. Если уж и допускать такую мысль, что волшебство существует, то та ситуация с перчёным супом, когда он был ужасно зол… или то, когда обои сменили цвет, когда Билл сходил с ума со скуки… И когда пропадали гребешки миссис Грунвер, когда она донимала Селвина…       То, как иногда взрослые остерегались его, называя чертёнком и обвиняя во всех странных происшествиях, даже когда вину Билла нельзя было доказать.       Всё приобрело смысл?       Альбус прикрыл глаза, напевая мелодию. Будто бы отдалённо знакомую для единственного слышащего уха Селвина.       — Как вы сказали? «Хогвартс»? — уточнил Билл.       Он не понимал, но почему-то название этой школы ему что-то напоминало. Словно он всю жизнь знал про Хогвартс, но от чего-то это не помнил, пока его не посетил Дамблдор.       — Значит, было? — улыбнулся Альбус, видимо, заметив, как Билл затихнул.       Мужчина встал со своего стула и сделал круг по кабинету. Остановился у единственной картины, висящей на стене у двери.       — А вы? Назвались профессором… Вы колдун? — начал Билл после недолгого молчания.       — М? — удивился мужчина, не отрываясь от картины. — Я предпочитаю «волшебник».       Билл кивнул, делая вид, что понимает разницу между этими понятиями.       — …Волшебство… Какое оно? — задал робкий вопрос. Словно боялся спугнуть профессора, страшился потерять единственного, кто мог впервые разъяснить всё, что давно и глубоко внутри боролось в Селвине.       Дамблдор развернулся к Биллу, смотря ему прямо в глаза.       — Оно такое, каким ты хочешь его видеть. Ласковое и ослепительное — сродни солнечному свету, тёмное и давящее, будто смола, или твёрдое — как сталь. Магия и её воплощение зависит только от самого волшебника. Но я могу продемонстрировать то, как вижу волшебство я.       Альбус повернул голову и краем глаза посмотрел на ребёнка.       — Я бы хотел глянуть.       Дамблдор словно только этого ответа и ждал.       И в тот миг от причудливого мужчины ни осталось и следа — в его глазах появился холод, а добродушная улыбка и нелепое пританцовывание на месте оборвалось. Фигура волшебника растворилась перед Биллом.       Дамблдор одним ловким движением повернулся лицом к Селвину, окруженному синим пламенем — сверкающим и большим. Билли и не заметил, в какую секунду вокруг него зажглось кольцо огня. Но не успел испугаться, как языки пламени обернулись в каменную статую. Это длилось, может, мгновение или целую вечность; но на статуе огня проросли ростки, а верхушки отдельных завитушек пламени покрылись мхом.       — Волшебство имеет множество форм и видов, — раздалось за спиной Билли. — Но мне кажется, что оно безгранично.       — Потрясающе, — изумился Билл, подскакивая к статуе. Он провел кончиками пальцев по каменной поверхности — она была чуть шероховатая, а затем тронул зелёные маленькие росточки — они были живыми. Настоящими. Растущими. Пальцы Селвина пульсировали, будто налились свинцом, и мальчик отдёрнул руку обратно. Так ощущалась магия. Настоящая. Неподдельная. Краснота, проявившаяся на подушечках пальцев, не пугала.       У Билла появилось отчётливое чувство, которое до сей поры никогда им не ощущалось. Предвкушение.       — А я смогу так же?       Сердце громко стучало в груди, но отдавало будто в саму голову. Волнение, трепет, счастье — будто всё встало на свои места. Это не было ошибкой, миражом или галлюцинацией. Магия была. В Билле, в этом дне, на кончиках его пальцев.       — Конечно… Думается мне, что однажды и превзойдешь, — сказал Дамблдор, взмахивая палочкой «Фините», чтобы рассеять волшебство прошедшего представления.       Но Билл Селвин уже не вслушивался.