Часть 1
16 октября 2024 г., 08:09
Есть существа, которые появляются на свет случайно. Без цели, без назначения. Как побочный эффект юношеской шалости, как плод идеалистического желания дать жизнь новому существу или как простое удовлетворение потребности всего живого к размножению. Такие существа рождаются, живут, иногда рожают других таких же существ — и умирают.
А есть вещи. У вещей есть конкретное назначение. Выполнишь его — и, быть может, тебе дадут право узнать, каково тем, другим, свободным. А может, и не дадут. Может, ты сломаешься и не выполнишь ничего, погнешься, как отмычка, застрявшая в сложном замке. Но об этом думать нельзя. Ведь ты — вещь, инструмент. Вещи не думают.
Тав был именно таким. Но что было самым неприятным в его положении — он не знал об этом до того момента, как ему исполнилось десять. Пока он рос, пока учился ходить и говорить, он не знал, зачем был создан. Мать не спешила отвечать ему на этот вопрос, и он в какой-то момент перестал его задавать. В противном случае, вероятно, у него было бы гораздо больше неприятностей.
Тав рос и пытался понять. Он искал ответа. Он смотрел на других детей — сытых, уверенных баловней, во всем похожих на своих родителей, во всем ведущих себя так же. Он видел, что есть нечто критическое, что отличает их от него. Стеклянная стена. Можешь коснуться, можешь удариться об нее, можешь почувствовать границы своих возможностей, но не можешь увидеть. Все знают о ней, но никто не говорит.
***
— У Кэтрин через месяц именины, ты слышал? — спросил Джереми, сын одного из аристократов, медленно, но верно переходящих в статус купцов, чтобы не разориться окончательно — таких среди друзей ее матери было много. Он был на год младше Тава, но всегда вел себя так, будто был уже подростком. Он даже не был первым в очереди на наследование, но его это не волновало.
— Не слышал, — честно ответил Тав, перелистывая страницу. Ужин должен был продлиться еще по меньшей мере час — значит, нужно было терпеть и не начинать ссоры.
— А все приглашения ведь давно разослали. Видимо, тебя не пригласили. А то и верно, зачем им приглашать такого урода?
И мальчишка хищно оскалился, показывая непропорционально крупные резцы. Тав опять посмотрел в книгу.
— Мало того, что незаконного, так еще и рогатого, что твой козел, — жирные пальцы стукнули по молодым черным рогам. — А отец твой тоже рогатый? И кто ж ему рога наставил?
— Молчи ты, — одернула его Лиза. Она была выше и старше их обоих и пользовалась особым авторитетом даже среди таких идиотов, как Джереми. Тав с любопытством посмотрел на нее, и она отвернулась и поправила юбку, будто взгляд Тава был каким-то пятном на ней. — Твой отец не будет рад, если узнает, что ты лез к выродку.
— Мне неприятно. Не называй меня так, — прямо сказал Тав, в упор глядя на нее. Лиза не повернулась и как-то суетливо встала с дивана.
— Пойдем отсюда, — и она, схватив Джереми за руку, повела его прочь. Разумеется, Тав не стал их догонять. Расстроен он тоже не был. Он привык.
Медленно скользя взглядом по строчкам, он неосознанно касался рукой одного из рогов, проводил по твердой гладкой поверхности, по месту, где рога соединялись с кожей на лбу.
«Выродок. Хах»
***
— Матушка? — спросил Тав, когда ему было восемь. Мать сидела по ту сторону обеденного стола, и трудно было даже предположить, где витают ее мысли. Когда она посмотрела на него, Тав подумал, что начинать разговор было плохой идеей. — Что-то не так, юноша? — Когда господин Персиваль с сестрой посещали нас, я слышал разговор слуг. Они перешептывались о том, что… — Тав запнулся и, чтобы прийти в себя, больно ущипнул свое плечо. — Они говорили о том, что мое рождение было очень трудным для вас. Что господин по старой дружбе отправлял своего личного врача, потому что роды были тяжелыми, а в вашем возрасте… — Мать прищурилась, и это ощущалось как острый конец кинжала, приставленный к самому горлу. — Я хотел сказать, они недоумевали, зачем тогда было… — Неужели я напрасно плачу твоим воспитателям, юноша? — Нет, матушка. — Ты считаешь достойным своей фамилии подслушивать разговоры простой челяди? — Нет, матушка. — Именно. Слуги созданы для того, чтобы слушать тебя, не наоборот. Если я узнаю еще хотя бы об одном подобном инциденте, мне придется принять меры. Ты понял меня? — Да, матушка. Тав понимал. Каждое правило отпечатывалось в его голове горящими рунами, и каждый день он шел дальше, нащупывал границы стеклянной стены — или, как он постепенно начинал понимать, стеклянного ящика. Как бы то ни было, он был сыном своей матери, как бы оба они впоследствии ни игнорировали этот прискорбный факт.***
Есть существа, которые появляются на свет случайно. А есть вещи. И Энвер всегда знал, что он был именно вторым. Жизнь не дала ему даже возможности подумать, что может быть иначе. Не то чтобы Энвер жаловался — нет, ему было не привыкать. В некотором отношении этот затравленный двенадцатилетний мальчишка был гораздо сознательнее тех, кто стоял выше него, тех, кто приходил к нему с плетью или щипцами, если становилось скучно после обеда. Они думали, что делают ему больно, и радовались этому, ждали с любопытством, не сломается ли тот, на кого хозяин возлагал столько надежд. Энвер не доставлял им такого удовольствия и терпел. Хотя ему и в самом деле было больно. Иногда так, что зубы трескались от того, как он их сжимал. Иногда так, что в его разуме не оставалось ничего, кроме ненависти. В такие моменты Энверу казалось, что он забывает собственную фамилию. Он одергивал себя и отчаянно шептал ее себе под нос, путая слоги и звуки, стараясь не думать о горячем поте, стекающем по носу, о ноющей боли в стертых и исцарапанных конечностях. Повторял со злобой, сквозь сжатые зубы, вперемешку с отчаянным рычанием: «Горташ, Горташ, Горташ…» Хотя едва ли кто-нибудь однажды спросит у него его фамилию. Не здесь, не в Доме, где человеческая фамилия имела такой же вес, как ворсинка в густом ковре его хозяина. Одна из тех, по которым он ступает каждый день. Бесполезный набор звуков, который большинство рабов забывали после нескольких месяцев пыток. А Энвер вот… Энвер был упрямым. Он не забывал.***
— Ты помнишь, о чем я тебе говорил? — говорит Рафаэль, стоя над распростертым на каменном полу мальчиком. Слуга накладывает лечащие чары, и от мозолей и следов плети остаются лишь бледные следы, боль уходит. Разумеется, это делали не из жалости. Хозяин просто понимает, что если что-нибудь заживет неправильно, Энвер не сможет хорошо двигаться. Весь проект пойдет насмарку. Энвер мычит в ответ. — О чем? — В Ка… в Кании… будет хуже. — Верно. Ты ведь не хочешь сдаться, как сучка, когда отправишься туда? — Не… хочу… — Тогда терпи. Энвер слабо сглатывает и кивает. Он слышит, как Рафаэль уходит, а за ним и слуга — и он остается один.***
Все изменилось в его десятый день рождения. Тогда в их дом пришел мужчина, которого Тав не знал. Он видел его несколько раз, заглядывая украдкой в кабинет матери, но никогда не был ему представлен, никогда не слышал о нем от других аристократов. У мужчины были острые черты и впалые круги под глазами. Глаза внимательные, почти светящиеся на этом странном лице. Пристально смотрящие на него. — Тав, поклонись нашему гостю, — приказала мать. У нее был определенный набор интонаций, оттенки холода, с которыми она обращалась к Таву, но это было что-то новое. В этом ее тоне было какое-то… торжество. Тав повиновался. Поклонился вежливо, но не подобострастно, с тем уважением, какое полагается молодому наследнику. — Славный юноша, — медленно произнес мужчина. — Вижу, вы постарались на славу. Отличный материал. Мать улыбнулась — лишь губами. Тав ни разу не видел, чтобы улыбалось все ее лицо — глаза всегда сохраняли холод и отстраненность, морщины вокруг них оставались неподвижными. — Я надеюсь, и результат будет соответствующим. Было бы досадно, если бы столько трудов ушло в никуда. Мужчина оскалился и хохотнул, обнажая белоснежные зубы с крупными клыками. — Не волнуйтесь, милая моя. Я его не испорчу. Идем за мной, юноша. Тав не задавал вопросов, не спрашивал разрешения. Мать кивнула ему — и он пошел за мужчиной. Шаги у него были широкие, и шел он быстро, даже быстрее, чем было нужно, так что мальчику приходилось едва ли не бежать. Вскоре Тав понял — это нарочно. Проверка, не устанет ли он, не попросит ли замедлиться. Тав про себя обрадовался — он разгадал часть плана странного гостя, и, разумеется, он не отставал и не жаловался. Но он все еще не мог понять, к чему эти проверки. Мужчина провел его по длинным коридорам в одну из дальних гостевых комнат — насколько Тав помнил, она всегда пустовала, но мать следила, чтобы слуги регулярно прибирались там. …Почему-то он не был удивлен, увидев посреди комнаты пылающий портал в центре пентаграммы. В мыслях мальчика было скорее что-то вроде «А, ну теперь понятно». Мужчина посмотрел на него сверху вниз и одобрительно ухмыльнулся. — А ты не из робких. Уважаю. И, подтолкнув Тава вперед, прошел вместе с ним. Когда Тав открыл глаза, рука, лежавшая на его плече, переменилась. Ногти длиннее и темнее, кожа насыщенно-красного оттенка. Даже звук дыхания мужчины переменился и стал более шумным, глубоким. Тав не решался повернуться, а потому обратил все свое внимание на место, в котором он оказался. Здесь было тепло и светло. Цвета, звуки, запахи — все было более насыщенным, чем в доме его матери. — Нравится? — спросил мужчина. — Надеюсь, что да. Теперь это твой новый дом, юноша. Тав кивнул без возражений. Ему нравилось. Что бы ни ждало его дальше, ему нравилось, он был согласен на все. И он пошел за высоким камбионом.***
От сна на каменном полу все затекло. Энвер уже и не помнил, за что его опять лишили сна в его каморке, оставив здесь. «Как будто этим ублюдкам нужна причина» У самого пола камеры были решетки — не то вентиляция, не то слив. Энвер часто смотрел через прутья, лежа на боку, как мимо камеры проходят люди — слуги, стражи, иногда и кто повыше. Целиком их было не видно, поэтому он научился различать их по звуку шагов и по сапогам. Одна пара сапог была знакомая. Черная идеально чистая кожа, сидят великолепно. Вторые тоже хорошие — мягкие ботинки из какого-то светлого материала. Не женские, но слишком маленькие для мужских. Низковатый, но все же несомненно детский голос говорил что-то, и Энвер вслушивался, но голова болела, звуки не складывались в слова и путались, и казалось, что говорит незнакомец на каком-то другом языке. Ненадолго светлые ботинки остановились и что-то спросили. Голос господина — его не узнать было невозможно — уверенно ответил. Они вскоре ушли, и Энвер опять уснул. Мысль о владельце светлых ботинок прошла в его голове и исчезла, как и все прочие. И все же сквозь сон ему казалось, что он опять слышит тихий стук мягких подошв о камень. Что к нему кто-то пришел. Когда он открыл глаза, у противоположной стены, на лавке под рядами инструментов — тех инструментов, с которыми Энвер был так знаком, что дал каждому особое имя, — так вот, на лавке перед ними сидел тифлинг в светлых ботинках.
