Одна надежда на двоих

      Они смотрели друг на друга какое-то время. Мальчик, сидевший на лавке, опустил локти на колени и смотрел на Энвера. Золотые радужки, окруженные густой чернотой склер, блестели в красноватом полумраке камеры, напоминали два золотых кольца, два звена из волшебной цепи. Взгляд его был каким-то рассеянным — не в глаза, не на какую-то часть Энвера, а будто бы на всего сразу, всю его суть.       Энвер смотрел иначе. Его глаза быстро, мелко двигались с точки на точку, с одной черты на другую — одежда, волосы, ямочки на щеках, широкие плечи, аккуратно подстриженные ногти. Он разбивал образ незнакомца на сотни осколков и суетно сгребал в мешок в своей голове.       — Как твое имя, раб? — спросил наконец мальчик. Он говорил вежливо, не выплевывал слова, как делали почти все вокруг Энвера. Ему правда было интересно.       — Энвер, — ответил тот, вытирая тыльной стороной ладони нос, под которым еще оставалась запекшаяся кровь.       — Я Тав.       Было в тоне этого молодого тифлинга что-то неопределенное. Определенно не враждебное, но и не дружелюбное. Просто… приветствие, которого от него никто не требовал. Во всем Доме Энвер знал лишь три имени — свое, хозяина, который купил его, и хозяина его хозяина — господина Дома. Остальные не считали необходимым представляться рабу. И вот, выходит, четвертое имя.       — Будем знакомы, — ответил Энвер. Он явно рассчитывал, что прозвучит это немного грубо, небрежно и фамильярно, но получилось тоже как-то невнятно. — Новенький здесь?       Глаза Тава расширились, он улыбнулся — немного растерянно, немного облегченно. За те несколько часов экскурсии, что провел ему       — Вроде того.       Энвер приподнял брови и пожал плечами.       — Осваивайся. Здесь бывает весело… иногда.

***

      — Я смотрю, ты познакомился с моим любимчиком. Интересный малый, не так ли?       — Да, отец.       — Одно из моих лучших вложений, — Рафаэль провел рукой по острию длинного, инкрустированного рубинами одноручного меча — для камбиона скорее игрушка, чем настоящее оружие. — Знаешь, в чем его сила? В упрямстве. Скажи, Энвер, на скольки крюках тебя подвесили вчера?       — Пяти, — грубо ответил Энвер, стоя у стола.       — И было больно?       Раб промолчал — он уже и не мог вспомнить. Наверняка было больно, да. Но боль была рутиной, привычкой, и давно потеряла свой негативный смысл. Его тело слишком задубело, чтобы воспринимать это серьезно. Рафаэль воспринял это по-своему.       — А если сегодня тебя подвесят так же, что ты сделаешь, чтобы этого избежать?       — Вешайте. Мне насрать.       Молодой тифлинг чуть нахмурился, губы сжались в тонкую линию. Энвер глянул на него и почувствовал почти гордость. Наверняка этому было бы неприятно даже думать о таких пытках.       — Видишь? Большинство рабов здесь проводят часы, умоляя моих тюремщиков ослабить дыбу или нанести одним ударом меньше. Они быстро ломаются.       Рафаэль шагнул вперед и с размаха разрубил ножом воздух перед рабом. Чуть ниже кадыка Энвера на свежей тонкой царапине выступили бусинки крови. Он замер лишь на мгновение, но не отскочил, и сердце у него не пропустило удара.       — Один из вас принесет мне Корону из хранилища моего отца. Не сегодня, не завтра, но однажды, когда вы оба наберетесь сил. Этот, — Рафаэль указал на раба, — уже пригодное оружие. Тебе еще предстоит им стать. Не разочаруй меня, будь лучше. Докажи, что моя милость к тебе — не пустой звук.       Тав смерил внимательным взглядом Энвера. Внимательным, анализирующим. Будто он пытался понять, чему ему нужно учиться, что перенимать, что копировать, чтобы стать тем, кого хочет видеть его отец. Энвер оскалился, разводя руки: «Вот он я, смотри хоть до слепоты»       Им предстояло долгое, интересное знакомство. И Энвер был готов висеть на крюках хоть целый год, чтобы узнать, чем же оно закончится.

***

      Каждые шесть месяцев Тав уходил. Даже не собирал вещей — проходил через портал налегке, оставляя в каждом из домов свои костюмы, книги, личные вещи, дожидаться его возвращения.       В первый раз возвращаться к матери было страшно — Тав вспоминал холод и отстраненность, вечное запустение их дома, суровый взгляд хозяйки дома. В Доме Рафаэля у Тава был вес. Была сила. Было право ходить, куда он пожелает, и не бояться ничьих запретов.       Он никогда не обманывал себя этой властью. Он знал, что она так же временна, непрочна, как и все в его жизни. Шаг в сторону — и рухнешь в бездну, на которой стоит этот Дом со всеми его обитателями. И все же она была, и Тав чувствовал ее. В доме же его матери было холодно и серо, мертво и проклято гораздо сильнее, чем может быть проклята любая из Девяти Преисподних.       Первое время Тав прощупывал почву. Искал, где же здесь, в этой новой среде, стеклянная стена. В том, что она была, он не сомневался. Но теперь никто не скрывал ее, не считал должным молчать. Нет. Все знали, почему Тав в этом доме. И Тав знал. Не было никаких недомолвок. Могло показаться удручающим, но на деле это было гораздо лучше, чем висеть в пустоте без единой догадки или ориентира.       Со временем он привык. Учился держать себя увереннее. Рафаэля трудно было назвать отцовской фигурой, — всегда, когда Таву говорили о нем «ваш отец», Тав не сдерживал насмешливой улыбки, — но он определенно мог быть примером. Его уверенность, наглость, его умение представлять себя в нужном свете, внимательность, пусть и граничащая порой, как казалось Таву, с болезненной паранойей… все это молодой тифлинг впитывал, как губка. И там, где когда-то осторожный сын герцогини промолчал бы, сын властелина Аверно мог ответить так, что обидчик уйдет из дома в лучшем случае заикой.       Медленно, но верно его сила росла. Знания, контроль над своим разумом и своей магией, уверенность формировали новое существо, облегали его, словно глина поверх непрочного кривого каркаса. Адское пламя обожгло эту глину и дало ей окончательную форму.       И форма эта была прекрасна.

***

      Пиршественный зал был пуст. Каждый занимался своим делом, или просто бродил в бессмысленных попытках скоротать вечность за вздохами и бессмысленными работами. Лишь одна фигура сидела за широким столом. Густые темные кудри, богато расшитый темно-красный камзол. Вернувшийся несколько часов назад молодой чернокнижник закинув одну ногу на другую, ел и пил в тишине. Слуги, накрывшие ему стол, ушли за ненадобностью, и лишь безразличные бледные призраки пролетали иногда под самыми сводами — до них ему не было дела.       Впрочем, если приглядеться, можно было заметить, что у самой стены стоял еще один. Темные отросшие волосы, торчащие в разные стороны, прикрывали глаза. Энвер не скрывался, не прятался в тени — просто не издавал никаких звуков.       Свобода расхаживать по Дому под надзором — то немногое, что изменилось в жизни раба за долгие годы. Сдавалось ему, это дозволение было дано ему лишь из интереса, как себя поведет тот, кто провел полжизни в каморке размером с большую печь. К счастью, надзорщиком мог быть кто угодно, и Энверу не приходилось таскаться везде в кампании Нубалдина — а уж он с его дотошностью не позволил бы ему и нужду справить в одиночестве.       Молодой сын господина, впрочем, не был особо обременен необходимостью следить за Энвером. Он не смотрел на него, лениво выбирая самые мягкие зерна из разломанного на куски плода граната. Знал, что тот никуда не сбежит. Они оба уже давно прошли ту стадию, когда хотелось совершать безрассудные поступки ради призрачной надежды. Все знали — здесь эта дама не имеет власти, и ее цепи ничуть не тоньше, чем у остальных.       Хруст — еще один плод граната разломлен, и одна часть упала со стола, покатилась по полу. Тав не обратил на нее внимания, небрежно толкнул ногой, меняя позу — и половинка откатилась еще дальше. Почти под ноги неподвижного раба.       Энвер поднял ее — если прислушаться, можно было услышать призрачный звон незримых цепей при каждом его движении. Протерев рукавом, он откусил. Не выбирал отдельные зернышки — просто вгрызся в корку, дав ручьям сладковато-терпкого сока потечь в рот и по подбородку.       Тав одобрительно хмыкнул. Его безразличный взгляд был устремлен куда-то за пределы комнаты, в глубину его мыслей. Молодой лорд тоже поднес ко рту оставшуюся в его руках часть — и откусил.