Одна надежда на двоих

      Каждый раз, когда Рафаэль уходит, весь Дом Надежды будто выдыхает. Открывает все окна и двери, выпускает спертый воздух. На первый взгляд все идет своим чередом – под сводами залов пролетают бездумные духи, по коридорам четко по расписанию проходят стражи, в кабинетах сидят занятые пересчетом чужих богатств канцелярские крысы. Но в кои-то веки становится… спокойно. Будто расслабляется какая-то мышца, о существовании которой даже не знаешь.       Энвер сидит, развалившись на кресле в пиршественном зале – сейчас пустом и тихом, как и все вокруг. Никому нет дела до “особого раба”, как его называют, ни у кого нет желания гнать его. От этой почти праздной скуки и вседозволенности ему почти смешно. Ему нет разницы, куда в этот раз отправился их дорогой хозяин и как скоро он вернется – хотелось бы, конечно, чтобы дела задержали его подольше. Он просто наслаждается моментом, вслушиваясь в тишину, и успевает даже задремать.       Тишину нарушает щелчок открываемой двери и мягкие шаги. Энвер не открывает глаз, притворяясь, что все еще спит в кресле. Шаги останавливаются, вошедший неловко переминается, поворачивается было – и все-таки приближается, но с грохотом врезается в что-то – по-видимому, столик – и тихо матерится сквозь зубы. Энвер приподнимает уголок рта в усмешке и наконец смотрит на Тава.       – Вечерочка.       Тав выглядит… непривычно. Почти две недели они почти не пересекались, сколько бы Энвер ни шатался по коридорам, надеясь его выловить. В те короткие моменты, когда ему удавалось увидеть его издалека, Тав выглядел как всегда – безупречно. Но сейчас, когда он стоит рядом, очевидно, что что-то произошло. Густые кудри в беспорядке, рубашка и жилет порядком помятые. А дыхание… черт возьми, он что, бежал?       – Я… это… да, привет, – в самом деле с небольшой одышкой говорит Тав. – Прости, я отвлекаю. Мне нужно тебе кое-что показать. Если ты не против, конечно. Пойдем.        Энвер хмурится, но встает. Что-то определенно не так. Тав быстро поворачивается и манит его, но почему-то держится на расстоянии и постоянно оглядывается. Коридоры пусты, но от каждого шороха тифлинг дергается, будто он не полноправный хозяин в отсутствие отца, а вор, пробирающийся за столовым серебром. Это оживление кажется почти болезненным.       Впрочем, когда они спускаются ниже, Тав понемногу успокаивается и замедляет шаг. Он то и дело смотрит, идет ли Энвер за ним, и повторяет, что они почти пришли. Энверу все эти напоминания не нужны. Он еще на середине понимает, куда они идут.       – Я смотрю, у нас обновление, – говорит он, заходя в пыточную комнату.       Масштабно ничего не изменилось – все тот же оптимистичный вид заляпанных чем-то стен, коллекция безделушек на стенах, любимое железное ложе, которое Энвер как только ни называл за свою жизнь. Но внимательный взгляд сразу же цепляется за детали – вместо чадящих факелов на стенах светящиеся мягким светло-желтым светом кристаллы, на стуле у стены лежат чистые полотенца. Как только за ними закрывается дверь, раздается щелчок, и кристаллы меняют цвет на бледно-фиолетовый. Пыточная, подсвеченная в нежно-лавандовые цвета, кажется почти смешной. Но даже Энвер понимает, что дело не в атмосфере – на стенах вспыхивают таким же фиолетовым цветом новые, незнакомые руны. Они образуют три кольца по всему периметру комнаты и проворачиваются, как заведенные часы, мерно отсчитывая секунды. Тав быстро проверяет, закрылась ли дверь, и суетливо подходит к столу – вместо инструментов там лежит толстая книга и несколько прижатых свитков.       – Мне бы не помешало объяснение, знаешь, – Энвер неуверенно делает пару шагов к центру комнаты. Но Тав не слушает, он бормочет что-то, будто сверяется с каким-то мысленным списком. А когда отрывается от книги, на его пальцах остается белое свечение.       – Подойди, – торопливо говорит он. Когда Энвер приближается, Тав касается двумя пальцами его лба, а другой рукой касается своего. От пальцев идет холод, будто от кусочка льда. Несколько секунд – и свет исчезает. Тав быстро смотрит на него, впрочем, не глядя в глаза. – Да, должно сработать. Я закончил.       – Браво. Теперь ты скажешь, что ты… начудесил? – Энвер шутливо чертит руками невидимые круги.       – Это охранные чары. Самые мощные, что я знаю. Четыре уровня защиты вокруг этой комнаты. Если кто-то приблизится хоть на сотню футов, я узнаю об этом. Он не пройдет. Даже если Рафаэль… впрочем, я не уверен, но по крайней мере я точно почувствую, если он будет где-то рядом…       Энвер почти может услышать, с каким скрипом медленно поворачиваются шестеренки в его голове. Тав смотрит на него с надеждой и каким-то совершенно детским восторгом, но в то же время… с тревогой.        – Эй, – Энвер протягивает руку и касается влажного лба Тава. – Ты здоров? Если Рафаэль тебя совсем загонял, может…       – Ты меня слышишь? – Тав отмахивается и смотрит Энверу прямо в глаза. – Пока эти чары активны, мы можем просто… побыть вместе. Как нормальная пара. Хотя бы сегодня.       Последняя шестеренка щелкает, вставая на свое место. Энвер просто замирает, осмысляя сказанное. Как нормальная пара? Такое вообще возможно? Такие слова говорят про кого угодно, но не про них. Они… кажется, Энвер никогда и не думал о них в ключе “пары”. Они – Энвер и Тав. На этом все.        – Я не знаю, как скоро вернется Рафаэль, – продолжает Тав, оказываясь теперь совсем рядом, шепча ему почти в самое ухо. – Он должен вернуться лишь к ужину, но если… если вдруг что-то пойдет не так, я сомневаюсь, что чары удержат его.        – Ну и черт с ним.       – Ты не понял. В общем, если вдруг что-то пойдет… совсем наперекосяк, – Тав сглатывает и сжимает плечо Энвера. Тревога вдруг исчезает из его голоса, руки перестают дрожать. Он говорит уверенно, как командир, готовый вести войска в самоубийственный бой. – Проберись в мою комнату.       – О чем ты говоришь? – До Энвера понемногу начинает доходить, но ему нужно услышать это из уст Тава.       – Плитка под моим рабочим столом снимается. Там все, что может тебе пригодиться. Все, что я смог разузнать о короне Карсуса, какие-то мелочи, защитные амулеты, инструкции, конечно же… всё хорошие вещи, правда. Ты найдешь им применение, когда окажешься там. В Кании.        Энвер выдыхает и будто бы весь расслабляется, но внутри что-то неприятно сжимается от мысли, что привело Тава к этим словам. Все эти планы, тайники и предосторожности. И слова, почему-то звучащие как напутствие.       – Идиот.        – Ты услышал меня, – Тав разжимает ладони и проводит по плечам Энвера, прежде чем опустить их. – Теперь… мы можем начать. Прошу тебя, скажи, что мне делать. Чего ты хочешь? Что я… могу сделать?       И вновь в голосе его звучит тревога. Взгляд Тава опять ускользает, и Энверу это не нравится.       – Знаешь, я думал, декорации предполагают… немного иных ролей, – Энвер усмехается, припоминая прошлый раз. Впрочем, и припоминать особо было нечего. Большая часть того, что тогда было, размылась в голове, как капли крови в чашке с водой. Немного больно, много приятно, еще больше хотелось врезать Рафаэлю. Больше особо и ничего. – Или это шутка?       Но Тав просто делает шаг назад и ждет. В позе, в движениях – ничего от того развязного аристократа, того порой тревожного, но уверенного в себе существа. Этот Тав… усталый. Его слова звучат так, будто он заучил их, но в то же время чертовски осознанно.       – Что угодно. Все, чего ты не говорил, чего не мог сделать… ты можешь сделать это сейчас. Я полностью в твоем распоряжении и не буду сопротивляться.       – Да ладно тебе, не юли, – Энвер отмахивается и шагает навстречу, недовольный тем, как увеличилось расстояние между ними.        – Юлишь здесь ты. Энвер, просто… мы ведь даже никогда этого не обсуждали, – тифлинг нервно смеется, поправляя воротник. – То есть, я кое-что знаю, да, но… блять.       – Ладно, – уступает Энвер. – Мне… черт, так сразу и не вспомнишь. Мне нравятся твои рога. Такие гладкие, жаль, что ты их никак не украшаешь. Тебе бы пошли цепочки или типа того.       Пока он говорит, руки сами тянутся к этим самым рогам. Тав почти инстинктивно тянется за этим движением, подставляет голову, но на секунду все его тело коротко вздрагивает, будто порываясь отпрянуть. Еще один звоночек в копилку подозрений Энвера. Он проводит по рогам, немного потрает большим пальцем.       – И твои руки тоже нравятся. И когда ты выпендриваешься, когда отсасываешь, выводишь языком хуй пойми… да хуй тоже не пойми что, – и он прыскает от собственной шутки. Тав внимательно слушает. – И тот раз, когда ты мне руки… слушай, мне обязательно это все проговаривать?       Энвера ничуть не смущают такие разговоры, нет. В этом даже есть что-то интересное. Но слишком уж неправильным это ощущается.       – Я не могу тебя заставить.       – Какой-то ты сегодня пиздецки податливый, честное слово, будто не ты тут хозяин. Может, еще сам на мое место ляжешь? – Энвер усмехается и кивает в сторону своей “постели”. Были времена, когда он проводил здесь больше времени, чем на своей кровати, так что испещренная разными механизмами, отверстиями и ремнями железка уже давно перестала восприниматься им как что-то неприятное. Массажный коврик, не более. – И плеть возьмем, для полного соответствия.       Он ожидает, он надеется, что Тав усмехнется и разрядит атмосферу. Но Тав не улыбается. Он послушно идет к столу – все инструменты аккуратно разложены и развешены по местам – и снимает с крючка старую добрую трехвостку. Берет за скрепленный ремешком конец и протягивает рукоятью к Энверу.       Нет. Это уже ни в какие, блять, ворота.        Энвер подходит ближе и с размаха дает звонкую пощечину. Тав почти никак не реагирует, даже не касается щеки – словно манекен, вернувшийся в изначальное положение.       – Так, выкладывай. Что с тобой не так?       – Я? Со мной все нормально. Я же сказал – я не буду сопротивляться. Ты заслужил хоть раз сделать то, чего действительно хочешь. А я… Даже если ты сделаешь со мной все, что я сделал с тобой, – Голос Тава ломается, и он сглатывает, будто к горлу подступила рвота. – Это не искупит моей вины.        Энвера будто огрели по голове чугунной сковородой. Вины? Все дело в их прошлом разе? Он смотрит на Тава, а тот просто закрывает глаза и отворачивается, принимается глубоко дышать, будто от этого сейчас зависит его жизнь.       – Эй, – говорит Энвер уже куда мягче, так мягко, как умеет. Впервые за черт знает сколько времени он чувствует себя просто растерянным. – Нет никакой вины. Ты ни в чем не виноват.       – Я причинил тебе боль. Я говорил вещи, которые… – Тав останавливается и опять глубоко вдыхает. Выдыхает. – Прости.        Энвер хочет что-то сказать. Он бы с радостью сейчас взорвался с громкой тирадой о том, какой же Тав идиот, раз подумал, что Энвер может разозлиться на него за то, что было. Он бы рассказал ему, что переживал дерьмо и похуже, и Тав вообще не сделал ничего серьезного. Энвер бы с радостью сейчас просто влепил ему еще одну пощечину для профилактики, чтобы привести наконец этого размазню в чувство, вернуть того Тава, уверенного, спокойного, знакомого. Но он не дурак. Теперь он видит. И вместо всего этого Энвер подходит и мягко касается гладкой щеки Тава.       – Тебе не за что просить прощения.       Он наклоняется и просто целует его. Не глубоко, не жадно, не быстро, как привык. Нежно, без малейшего напора, позволяя Таву самому решить, идти ли дальше. Тав отвечает так же мягко, почти целомудренно. А когда отстраняется, во взгляде у него – недоверие, постепенно переходящее в робкую надежду.       Теперь, когда лицо Тава оказывается совсем рядом, Энвер подмечает еще одну перемену. Тени, глубоко залегшие под глазами, от которых желтые радужки кажутся теперь почти ослепительно яркими. И острый излом складок под глазами, похожих теперь на стрелки. Энвер даже предположить не мог, сколько бессонных ночей, а может и слез стоили этих мелочей. Он наклоняется ближе и просто касается губами нежной тонкой кожи под самыми веками, чувствуя, как дрожат ресницы Тава.        Хочется забрать эти следы усталости себе. Хочется стереть их, смыть этими поцелуями. Энвер хочет сказать что-то в духе “Такое прекрасное лицо не должны портить морщины, придурок”, но эти слова так и остаются на языке.       – Ты столько сделал, чтобы мы смогли побыть вместе. Я ценю это, правда. Но если ты не хочешь, я не буду ни к чему тебя принуждать. Как-нибудь в другой раз.       – Нет, – качает головой Тав. – Я правда хочу. Что бы ни произошло.       – Признаю, вся эта история с пытками звучит интригующе, – Энвер на секунду тормозит, представляя Тава, распаренного и связанного, на коленях. Зрелище ему определенно нравится. – Но как-то надоело. Такими мы всегда должны были быть для Рафаэля. А ты и сам понимаешь, что я думаю. Нахуй Рафаэля.       – Да… – Тав почти мечтательно улыбается. – Нахуй Рафаэля.       И целует Энвера вновь, на этот раз смелее, быстрее, тверже. Энверу это нравится гораздо больше. Он не закрывает глаз, просто смотрит на длинные ресницы Тава, на его лицо. Любимое лицо.       Рука Энвера спускается с щеки на шею, он проводит, чувствуя каждую артерию, каждую вену – сердце у Тава бьется гулко и чуть быстрее обычного. Он переплетает пальцы другой руки с пальцами Тава – они немного дрожат, сжимаются то и дело, будто его хрупкое спокойствие то и дело сменялось уколами тревоги. Наверное, им стоило поторопиться, не тратить драгоценное время уединения, но Энверу кажется, что ему больше ничего и не нужно. Просто стоять вот так посреди комнаты, касаться Тава, шептать какие-нибудь романтические глупости и держать за руку. Говорить о том, что он ни в чем не виноват. Что Энвер бы позволил ему все.        Тав аккуратно обнимает Энвера свободной рукой. Не прижимает его к себе, не кокетничает – лишь обозначает свое присутствие, тяжесть ладони на талии.       – Полно тебе, я не хрустальный, – тихо смеется Энвер.       – Знаю, – немного грустно отвечает Тав. – Знаю.       – Ты хочешь, чтобы я… Слушай, ты понял, что не обязан наступать себе на горло, если что-то не нравится?       – Да, понял. Но я все равно хочу, чтобы сейчас ты был сверху. Мне так будет спокойнее.       Энвер ведет руками по пояснице Тава. Тав останавливает его и осторожно берет одну его руку в свою и подносит к лицу.  На несколько секунд взгляд его внимательно проходится по всем пальцам, подмечает какие-то детали. Следы от прошлого использования тисков давно сошли, но были другие – мелкие царапинки, порезы, бледные треугольные шрамы, не зажившие до конца, многие из них еще с детства. Тав закрывает глаза и медленно целует каждый палец. Он тщательно выцеловывает на костяшках какие-то одному ему известные слова, и звук получается такой… влажный, почти причмокивающий.       Энвер будто бы сглатывает всем телом, по каждой мышце проходит волна – и в то же время он не в силах оторвать Тава от этого занятия. Каким-то невероятным образом это оказывается чуть ли не горячее всего, что они когда-либо делали.               Пока они раздеваются, сплетаясь пальцами на пуговицах рубашки Тава, возясь с кошелем у него на поясе, возмутительно долго останавливаясь на шнуровке брюк, пока Тав осторожно складывает одежду на спинке стула – Энвер все еще пытается поверить в то, что происходит. Когда они заканчивают, Тав просто стоит и опять задумывается. Из-под его кожи едва заметно проглядывают ровные ряды ребер, кости таза тоже стали более заметными. Это было уже серьезнее, чем синяки под глазами и усталость. Энвер… Энвер не знает, что ему чувствовать. Желание провести профилактическую беседу окончательно испарилось. Тав в самом деле переживал. Переживал, пока Энвер и не подозревал, что что-то не так. Пока Энвер ничего не сделал, чтобы ему помочь.       Энвер подходит и обнимает Тава, расправляется, будто скат, пытаясь полностью накрыть тифлинга своим телом. Прижимается грудью к его груди, отчего их сердцебиения странным образом сливаются в неровную мелодию на два тона. На столе Энвер видит маленький пузырек с маслом – разумеется, Тав подготовился.       – Ложись, наверное.       – Я хочу тебе отсосать, – тихо отвечает Тав.       – Только если правда хочешь.       Тав осторожно выскальзывает из его объятий и движениями подсказывает Энверу сесть на стул, а сам опускается рядом. В его взгляде, его поверхностном дыхании, жестах смешиваются в нечто невероятное робость и привычка к уверенности, к пусть не всегда явному, но доминированию. И тифлинг медлит, будто бы не зная, какую из этих сторон ему нужно усмирить. Когда он проводит языком вдоль всего члена, язык его привычно расслаблен, но когда берет головку в рот, Энвер улавливает какую-то скованность. И эта скованность отвлекает, не дает разуму отключиться и сосредоточиться на удовольствии.        Тав сосет… действительно хорошо. Он не торопится, но двигается, играет языком с быстро твердеющим в его рту членом. Энвер немного подается вперед, сжимая рукой спинку стула. И видит, как Тав тянется рукой к собственному члену, но вдруг одергивается и вместо этого сжимает свое колено, ни на секунду не замедляясь.       – Тав, – тихо говорит Энвер. – Тав, посмотри на меня.       Тав останавливается и послушно поднимает взгляд.       – Ты меня не услышал? Нет никакой вины, которую тебе нужно искупать. Ты мне ничего не должен.        И Тав… всхлипывает. Коротко, без истерики. Просто всхлипывает и утыкается головой в колени Энвера. Кожу щекочет горячая влага.       – Я знаю. Знаю. Но я не могу не думать об этом.       Энвер склоняется над ним и гладит, мягко касается густых волос, шепчет что-то успокаивающее и ровное, пусть и совершенно бессмысленное. Тав не двигается. Энвер понимает, что что бы он сейчас ни сказал, толку особого не будет. Нужны не слова. Нужно время. Пусть хотя бы минута.       Таву в самом деле было больно. Сейчас до Энвера дошло это во всей полноте. И в этом кроется не простая ошибка, не путаница. Тав… казался таким спокойным в тот день, вел себя так уверенно, но была ли на самом деле эта уверенность?       И Энверу немного… страшно. Они ведь с самого начала делили все, что им выпадало – упреки Рафаэля, тяжелые тренировки, презрение и короткие мальчишеские радости. И сейчас Энвер готов был бы лечь под любой нож, провести в карцере месяцы, лишь бы забрать эту боль. Разделить ее тоже. Почувствовать себя слабым, чтобы Тав смог подняться. Но он не знает, как. Он не колдун. Он просто… человек, у которого в этом мире есть лишь одно сокровище. И это сокровище сейчас сидит у него в ногах.       – Хочешь продолжить? – шепчет Энвер, когда всхлипы затихают. И внимательно вслушивается, готовый уловить малейшую нотку неуверенности.       – Да. Пожалуйста.       Энвер поднимает Тава и осторожно помогает лечь на ложе, предварительно отодвинув все подставки, ремешки и прочую дрянь. Берет лишь масло со стола. Старается не отворачиваться от Тава – не хочет, чтобы тот видел шрамы от плети и крюков. Когда Энвер выплескивает немного масла на одну ладонь, Тав вздрагивает – на этот раз не напряженно, но с предвкушением. Энвер не спешит, массирует внутреннюю сторону бедер, ягодицы, чувствительное место под мошонкой… Растирает, заставляя все остатки напряжения уйти прочь.       – Знаешь, я не закончил про то, что я люблю, – шепчет Энвер, наклоняясь к самому уху Тава. – Я люблю, какой звук ты издаешь, когда я делаю так.       Он резко и с силой нажимает на подколенную ямку, кладя другую руку на горло Тава и с неописуемым удовольствием чувствует и слышит, как в этом горле рождается высокий стон. Энвер полагает, что Тав и сам не в курсе всех своих эрогенных зон и точек.       – А еще я люблю, как ты целуешь меня после этого.       И правда – за его словами следует поцелуй, быстрый, почти отчаянный, но чертовски нежный, что-то в духе “Сделай так еще раз, или…”       – А еще люблю, как ты пытаешься стряхнуть волосы с лица без рук, – И Энвер ласково поддевает упавшую на глаза Тава густую черную прядь и отводит ее в сторону, не упуская возможности провести по всем остальным волосам.       – Это… не то, что я имел в виду, – смеется на выдохе Тав, но не возражает, льнет к ладони Энвера. Тот опять проводит по изгибу рогов, наклоняется и нежно целует их.       – Я люблю тебя, Тав. Слышишь?        – Слышу.       И Тав наконец раскрывается. Энвер чувствует, как чужое тело становится податливей под его руками. Мышца за мышцей – серия маленьких побед, враг отступает, перестает сковывать чужое тело. Тав обвивает Энвера руками, тянет к себе, целует куда попадется – в лоб, виски, уши, шею. А Энвер продолжает водить пальцами по бедрам, дразнить, но не приступать к действию. Внимательно следит, подмечает каждую деталь – как привык, разбивая чужой образ на сотни осколков, заново собирая их в голове. Бусинки пота на шее, торопливые движения, этот почти капризный взгляд, просящий о действии… И лишь тогда он вводит первый палец. И не встречает ни малейшего сопротивления.       Им, на самом-то деле, не обязательна была такая долгая и обстоятельная подготовка. Они давно уже знают пределы возможностей друг друга, знают, когда не причинят боли. Но сейчас это кажется Энверу чертовски горячим – вот так медленно набирать темп, не брать сразу того, что так хочется.       Губы Энвера соскальзывают на грудь, оставляя на разгоряченной коже влажную дорожку, и приникают к соску. Он медленно обводит его языком и слабо сжимает зубами. Тав крупно вздрагивает в его руках и задушено стонет, хватаясь за плечи Энвера, как утопающий за доску. Энвер пользуется моментом, чтобы войти чуть глубже – и эффект оправдывает все его ожидания.       – Ты все-таки решил меня пытать, – шепчет Тав с дурацкой усмешкой.       – Есть грешок, – Энвер поднимается, напоследок оставив еще один щекотный поцелуй на потемневшем от стимуляции соске. И наконец переходит к делу. Ему становится на секунду даже неловко, что он заставил Тава ждать. Но ему правда нужно было убедиться, что он готов. Что между ними не осталось ничего, что нужно обговорить здесь и сейчас.       Когда Тав чувствует член Энвера, он подается навстречу так быстро, что тот инстинктивно сжимает его плечи, чтобы остановить. Но Тав не морщится, не сглатывает неприятные ощущения – он уже готов. Энвер мысленно дает себе подзатыльник. Иногда он забывает, насколько сильный на самом деле Тав. Он может давать трещину, он может плакать, переживать из-за вещей, который Энвер понять не в силах… но он, черт возьми, сильный. И смелый. Наверное, во много раз смелее него. Энвер упрямый, он привык рисковать и идти напролом, потому что иначе не умеет, потому что ему особо нечего терять. Тав лучше. Тав осознаннее.       Когда Энвер начинает двигаться, ему кажется, будто сама комната кружится, руны складываются в новые узоры, механическая головоломка успешно завершается, и последний замок щелкает, вставая на место. Но это лишь игра воображения, ликование, расплывающееся по всему телу. Тав улыбается, обнимая Энвера за спину, заставляя наклониться к себе.        – Господи, ты такой красивый сейчас, ты не представляешь, – Энвер опускается и примыкает губами к влажной от пота шее тифлинга, впивается, чуть тянет. Наверняка останется след.        Энвер чувствует, как сотрясается грудь Тава от короткого смешка. Еще одно живое проявление, словно напоминание о Таве. Энвер толкается глубже, чувствуя, как вокруг его плоти пульсирует плоть Тава. Хочется больше. Хочется войти в него целиком, слиться в единый организм. Стать чем-то большим, чем могут стать два организма. Энвер не имеет ни малейшего понятия, возможно ли это, и эта мысль кажется какой-то сумбурной пьяной фантазией, но она не отпускает его. Быть может, если он представит…        Тав вдруг дергается и протяжно стонет, Энвер чувствует, как напрягается его диафрагма.        – Пожалуйста, пожалуйста… – шепчет он будто в горячке. Энвер понимает и тут же соединяет их руки, кладет их на член Тава, не переставая толкаться вперед. Собственное возбуждение поднимается внутри болезненной волной, бурлит, готовое перелиться через край.       Они кончают почти одновременно – Энвер не отстраняется, наслаждаясь ощущением, как его семя наполняет все внутри Тава, а сам Тав просто дышит, как загнанный скакун, сжимает плечи Энвера, не давая отстраниться. Энвер нависает над ним, баюкает, останавливая губы на влажном от пота виске – “Все хорошо, все в порядке, ты молодец…”       Они остаются в этом положении какое-то время. Сердце перестает стучать как бешеное, на место почти болезненному напряжению приходит расслабленность, почти вялость. Нехотя Энвер отстраняется – иначе он просто навалится на Тава. Тот внимательно следит за ним, кольца золотых глаз почти по-кошачьи светятся в полумраке. Когда он наконец заговаривает, голос его чуть сиплый:       – Я не думал, что до этого дойдет, но… – он встает и потягивается, проходит к стулу, где оставил все вещи. Тянется к тяжеленькому кошелю со своего пояса и, вопреки всем ожиданиям Энвера, достает небольшую бутылку. – Сумка хранения. Полезная вещь. Особенно когда очень нужно… кхм, подкрепить силы посреди дня. Не разделишь со мной?       – Все с тобой понятно, – хмыкает Энвер, вздымая брови. – Зная твой вкус, не могу позволить себе отказаться. Ты всегда был тем еще гурманом.       – Поверь, ты и представить не сможешь, какие извращенные вкусы у друзей моей матери.       Из той же сумки появляется небольшой бокал из чего-то смутно похожего на хрусталь. Бокал всего один, но Энверу все же кажется, будто это часть плана. Может, не на сегодняшний день, но когда-нибудь, когда у них будет возможность…        Во всяком случае, Тав точно не из тех людей, что напиваются посреди дня просто из-за усталости. А вот какие-нибудь романтические глупости из бульварных романов – вполне в его стиле. Энвер не может сдержать нежную улыбку, представляя, как Тав придумывал это, выбирал повод и все такое… А Тав тем временем откупоривает бутылку и наполняет бокал. Похоже на белое вино. Но прежде чем передать его Энверу, он берет бокал в обе руки и ненадолго замирает. И Энвер почти уверен, что видит, как на кайме появляется легкий иней.       – Чародействуешь, – буркает Энвер, но принимает бокал. Садится на стул рядом и делает глоток.       “Мы посреди старой доброй пыточной, стены светятся, а мы сидим голые и пьем вино. Кому скажешь – не поверят”       Но эта смешливость быстро проходит. Удивительно, но в самом деле приходит спокойствие. Они ни о чем не говорят, просто друг напротив друга, почти соприкасаясь коленями и переплетая пальцы на столе. И эта тишина кажется такой уютной. Такой естественной.       Трудно сказать, сколько проходит времени. Энвер даже рад, что здесь нет никаких часов. Так кажется, будто время и вовсе не существует. Что они всегда были здесь и всегда будут.       Да, молчание между ними – естественное. И так же естественно, когда они заканчивают второй бокал, Тав придвигается немного ближе. Рука его ложится на колено, оттуда медленно переползает на колено Энвера. Останавливается на каком-то старом рубце, мягко оглаживает. В его движениях больше нет этой колючей вины. Лишь принятие, желание быть рядом. Шрамы – это всего лишь шрамы.       Естественно и то, что они целуются так долго, что начинает кружиться голова. На их губах все еще чувствуется горьковатое ароматное вино. И естественно, что скоро по телу расплывается тепло.       Первый порыв, первая страсть прошла, и теперь ей на смену пришло что-то спокойное, ровное. Словно первый заход унес весь осадок, все примеси эмоций и физического голода. Это было одно из многих сегодняшних открытий. У них никогда не было времени, чтобы побыть вместе больше, чем один раз.        Нет болезненного узла внизу живота, нет лихорадочного жара и жажды. Есть желание, контролируемое, приятное, отдающее сладостью. Есть забавная щекотка, когда Тав кладет ладонь на его член и начинает неторопливо поглаживать. Каждое прикосновение – вес живой теплой плоти, медленный пульс под кожей – кажется естественным и правильным.        В другое время они бы еще обсудили что-нибудь. Но сейчас Энвер ощущал, что слова просто лишние. Зачем им слова, если они и так все понимают? Ему хватило небольшого жеста, наклона головы, чтобы перенять мысль Тава и согласиться с ней.        Тав, раскрепощенный, вновь лениво улыбающийся, как разморенный у камина кот, смотрит на него с небольшим прищуром. Энвер позволяет ему перехватить инициативу, целовать. Тав кладет ладонь на его грудь, ровно напротив сердца, и расправляет пальцы, будто желая просочиться сквозь плоть и взять это сердце – бьющееся, живое, тяжелое. И Энвер наконец может спокойно выдохнуть: Тав в порядке. Он будет в порядке.       Энвер думает вернуться на ложе, но Тав вместо этого тянет его в сторону – к полу. К стене с решеткой, сейчас перекрытой толстой заслонкой. Той самой, где Энвер всегда сворачивался клубочком, когда его оставляли в камере на ночь. Той самой, через которую он впервые увидел Тава. Это воспоминание скользит где-то на окраине сознания – молчаливый мальчик в светлых туфлях, сидящий на фоне стенки с инструментами… черт возьми, как давно это было. А сейчас этот мальчик набрасывает на пол какие-то потертые, но чистые тряпки, чтобы было хоть немного мягче. Наверное, так в самом деле будет удобнее.       Энвер думает – вспомнил ли Тав о том же, о чем он сейчас. Скорее всего, нет. Обычная практичность, не более. И все-таки…       В пузырьке остается еще немного масла. Когда Тав выливает немного на ладонь, его густой аромат смешивается с запахом вина, пота и небольшой затхлости. Энвер позволяет ему положить себя на спину, опирается локтями на пол и приподнимает таз. Тав придерживает его второй рукой, когда вторая мягко проводит по внутренней стороне бедер и по кольцу ануса, так же ласково, как каких-то сорок минут назад это делал Энвер. Медленное ровное дыхание, похожее на шелест. Осторожные, но уверенные движения. Тав оставляет поцелуи на коленях Энвера, бедрах, пояснице, отвлекая от возможного дискомфорта. Потом тянется и медленно целует в губы, оттягивая и чуть посасывая нижнюю.        Энвер раздвигает ноги чуть шире, чтобы Таву было удобнее устроиться между ними. Поза кажется не самой удобной, но когда Тав входит, все это оказывается на втором плане.       В комнате царит полумрак, смесь из бледно-желтого и фиолетового света сильно сужает спектр видимых цветов. И когда Энвер опускает взгляд на руку Тава, скользнувшую по его животу, он невольно замирает на секунду – кажется, будто их кожа практически одного цвета. Будто они в самом деле смешались, стали чем-то одним. Последние границы между ними размылись окончательно.       – Я люблю тебя.       Энвер уже говорил это сегодня, но кажется, что это не идет в счет. Нужно сказать просто, вне какого-то контекста. Без попытки убедить или поддержать.        Тав улыбается и плавно входит в него полностью, примыкает, будто старается обнять всем телом. Шепчет что-то на другом языке – шелестящее, мелодичное. Энвер понятия не имеет, что это за наречие, но звучит очень красиво.       – Я тоже тебя люблю, – повторяет Тав уже на общем. Таким тоном, каким произносят могущественные заклинания. Вполне подходящим, на скромный взгляд Энвера.       Ночь идет, и Энвер сомневается, что сможет однажды припомнить хоть приблизительно, сколько было поцелуев, сколько ласк, сколько слов любви – произнесенных и не произнесенных. Все сливается в один градиент, одно большое чувство – многогранное, сложное, неохватное. В нем любовь. В нем страх. В нем надежда. В нем весь мир.       Энверу тепло – не то от вина, не то от мерного дыхания Тава на его ключице. Удивительно, но этот ответственный, порой до смешного серьезный тифлинг просто засыпает у него на груди. Раньше они никогда себе такого не позволяли. Раньше они не оставались вместе дольше, чем нужно.        Это что-то совершенно новое – что-то, чему нужно отдельное слово. И Энвер смакует его, упорно не желая закрывать глаза, чтобы тоже не уснуть и не упустить. Смотрит в грязный неровный потолок, все еще подсвеченный бледно-желтым и фиолетовым вперемешку с привычным красным. Позволяет мыслям свободно проходить через его разум, как воде через сито.       Да, все еще впереди. Скоро они отправятся в Канию, навстречу ледяной стуже, получат корону, а вместе с ней и свободу. И Рафаэль заплатит за все. За каждую ночь Энвера на полу пыточной, каждую пощечину, что он дал Таву, каждое слово, каждое решение. Энвер уверяет себя, что так и будет, что они пройдут через все это вместе. Дойдут до конца.       А пока… Тав дышит на его груди. И это главное.