Одна надежда на двоих

      Тав за свою относительно короткую жизнь причинил немало боли. Он не был на передовой в войнах, он не посвящал годы истреблению чудовищ, даже на охоте бывал не чаще, чем полагается аристократу. Нет, у него всегда была возможность нести разрушение, находясь в стенах Дома, в удобной одежде, без лишних сложностей. Иногда даже чужими руками.       Растоптанные и изнуренные рабы. Неприятели, устраненные вовремя подсыпанным в бокал порошком. Задушенные в порыве похоти и злости партнеры-на-ночь. Все эти жизни, к прекращению которых он имел то или иное отношение, проходили мимо, их лица даже не оставались в памяти.       Тав не считал себя чудовищем или кровожадным убийцей, нет. Но иногда он ловил себя на мысли, что ни в одном из Планов нет того существа, за чью жизнь он бы действительно переживал. И если бы к нему пришли однажды и сказали “Такой-то и такой-то занемог”, ничто внутри него бы не дрогнуло. Даже аппетит бы не пропал.       Но есть Энвер. И в этом имени – все, что нужно знать.       Когда отец передает через слугу послание от отца, требующего после вечерних дел зайти в пыточную, Тав не особо удивляется. Рафаэль всегда находил какое-то изощренное удовольствие в том, чтобы развлекаться с каким-нибудь пленником в компании. А уж делать это в компании того, кто, как ни крути, похож на тебя лицом – видимо, это могло претендовать на звание нового любимого извращения.       Тав понимает, что что-то не так, еще до того как входит в камеру. Какое-то невнятное беспокойство копошится в груди, пока он приближается, пока открывает тяжелую дверь.       Тав смотрит прямо на Рафаэля. Как всегда безупречно одетого, лишь сменившего камзол на атласную черную рубашку – в нижних камерах значительно теплее, чем наверху. Он стоит, играя с рукоятью короткого тонкого хлыста. Таву не нужно переводить взгляд, чтобы увидеть Энвера – он уже давно привык смотреть на все сразу, и фокусировать взгляд ему было ни к чему. Хотя сейчас он бы отдал что угодно, лишь бы у него не было этой привычки.        Энвер выглядит… нормально. Распростертый на спине на железном ложе, он даже не привязан – кожаные ремни, встроенные в опускающиеся подлокотники, просто болтаются снизу. Он обнажен по пояс, и на смуглой коже поперек широкой груди краснеет несколько тонких маленьких полосок. Когда Тав заходит, раб поворачивает голову в его сторону.       – Ну наконец-то, – говорит Рафаэль, откладывая плеть и разводя руки. – Я уж думал, придется посылать за тобой дважды.        – Добрый вечер, отец, – невозмутимо отвечает Тав, но в груди у него что-то глухо падает. Он всегда старался держаться подальше от нижней части Дома, если знал, что сегодня в этой камере находится Энвер. Ненавязчиво, но он уходил как можно дальше, запирался в своей комнате или библиотеке, или просто не приходил. Но теперь уйти уже было нельзя. – Что-то важное?       – Ни в коем случае, – Рафаэль поводит плечами и делает шаг назад, к столу. – Просто я подумал, что тебе захочется поучаствовать. Мне показалось, в последние дни ты как-то особенно мрачен, и тебе не помешает немного развеяться.       – Вот только не вытерпел и начал пораньше, – коротко усмехается Энвер. – Присоединяйся к шоу.       – За это я тебя всегда любил, – Рафаэль поднимает руку и почти ласково похлопывает по щеке раба. Тав радуется, что он пропустил ужин, потому что иначе его бы уже скрутило от отвращения. – На все смотришь с позитивом. Так чего стоишь, Тав? Проходи.       – Мне кажется, я…       – Проходи. Давай, я же знаю, что ты давно хочешь расслабиться. Знаешь, ты мог бы и сказать мне, что прием на прошлой неделе был скучным – я бы тебя на нем не держал.       Что-то внутри Тава тихонько трескается. У него не дергается ни один мускул, нет, он даже не напрягается. Но пульс определенно пропадает на несколько мгновений. А Рафаэль продолжает улыбаться, как ни в чем не бывало.       – Я-то думал, чего ты куксился весь вечер, – говорит он, глядя на Тава сверху вниз. – А надо было просто подослать к тебе хорошенького инкуба перед приемом.       – У твоих инкубов давно кончилась фантазия, – огрызается Тав, и тут же одергивает себя, поняв, что потерял контроль над голосом. – Этот хотя бы знает, куда надо вставлять.        Глупый, вымученный ответ. И все-таки Рафаэль вздыхает:       – Что правда, то правда, от профдеформации лечения все еще не придумали. Но сам понимаешь, хорошего понемногу. Кое-кто так и не расплатился за то, что вылез из своей камеры, когда не следовало.       Он немного поворачивается, и Тав видит на столе среди беспорядочно лежащих железок небольшую тарелку. Яблоки, немного клубники и полуобъеденная кисть зеленого винограда. Рафаэль непринужденно отрывает от нее одну ягоду и кладет в рот. И в то же мгновение поднимает другую руку и взмахивает плетью.       Кровь застывает в жилах, чтобы через мгновение обратиться в кипящую плазму. Через пелену гнева Тав неясно видит, как все мышцы Энвера на секунду приходят в движение – чисто механическая реакция на удар. Ни стона, ни даже учащенного дыхания, ничего. Просто движение, единственное напоминание о том, что эта масса, распростертая на столе – живой человек.       А Рафаэль смотрит на Тава с молчаливым вопросом: “И что ты сделаешь теперь?”       Хочется подняться. Хочется вырвать у него этот виноград и запихнуть всю кисть в его глотку, вместе с веткой. Хочется заставить его толстую шею хрустнуть. Тав привык к насмешкам, привык к замечаниям по поводу их с Энвером связи. Привык отвечать на уколы другими уколами. Привык к тому, что Рафаэль при любом удобном случае напоминал ему о его месте и всегда внимательно следил за реакцией. Научился невозмутимо кивать. Научился смотреть на чужую боль. Научился сам причинять ее.       Но сейчас чаша переполнена, и воображаемый бокал вновь трещит в его руке, как на том вечере. Он понимает, что неосознанно перебирает в голове слова заклинаний, одно смертоноснее другого. Вернее, они были бы смертоносны, если бы перед ним стоял не Рафаэль. Рафаэль, прекрасно знающий цену тех сил, что были дарованы Таву. Рафаэль, которому он ничего не может сделать.       Это все проверка. Один из множества экзаменов для них обоих. До назначенного срока остаются считанные месяцы, и среди немногих посвященных в планы Рафаэля все трещит, словно вот-вот от них начнут бить молнии. Разумеется, в Рафаэля просыпается паранойя. Разумеется, он хочет убедиться, что главные в его плане готовы.       Но другая мысль проходит холодом по венам, заставляя кровь стыть. Рафаэль подозревает его. “Этот раб – причуда. Дикарь, с которым интересно трахаться. Инкубы и суккубы, проститутки и ищущие развлечений аристократские детишки – все они надоели, слишком привыкли к сексу”. Долгие годы Тав был уверен, что в этой истории нет изъянов. Он настолько привык к ней, что порой сам начинал в нее верить, что уж говорить об Рафаэле.       Но сейчас что-то переменилось. Внимательный взгляд Рафаэля пронзает насквозь, и где-то внутри скребется, звонит во все колокола паника: он знает, он понимает, и Тав не смог его обмануть. И вновь Таву кажется, что Дом, который он привык считать своим обиталищем – не дом вовсе, а один большой организм. Каждый камень, каждый шкаф и гобелен дышит, пульсирует, смотрит на Тава множеством желтых глаз. Глаз его отца. Этот дом видел каждый вечер, каждую ночь, что они с Энвером провели вдвоем. Этот дом слышал каждый судорожный вздох и стон, которым они одарили друг друга. И все это не могло скрыться от хозяина.       – О чем задумался? – говорит Рафаэль, наклоняя голову. – Я тебя чем-то потревожил?       Будь здесь кто-то посторонний, для него эти слова прозвучали бы почти как искренняя отеческая забота. Отвратительно простая ложь.       – Думаю о том, что ты ошибся.       Глаза Рафаэля раскрываются шире, брови поднимаются. Он чуть подается вперед.       – В чем же я ошибся?       – Начинать нужно с конечностей, потом переходить к туловищу. Я бы взял тиски для больших пальцев.       Тав слышит свой голос будто со стороны, лишь слабо чувствуют, как двигаются онемевшие губы, произнося эти слова. Взгляд опускается на Энвера. Тот смотрит будто бы задумчиво, оценивая перспективы – и согласно кивает. Все предписания для тюремщиков говорят именно о таком: сперва заставить пленного переживать за конкретную хрупкую часть тела, вроде пальцев или половых органов, чтобы, когда в ход пойдут плети и дыбы, страх перекинулся на все тело. Уж кому как не Энверу об этом знать.       Рафаэль медленно выдыхает и усмехается.       – В самом деле, как же я об этом не подумал. Давно не спускался сюда. Ну, раз уж ты обладаешь такими обширными познаниями, приступай. Покажи мне пример.       Тав медленно делает шаг. Почти не думая, поворачивается к стене, где на множестве крюков и ремней развешаны инструменты таких разнообразных форм и размеров, что непосвященному ни за что не догадаться, для чего они предназначены. Но Тав знает их все. Знает, как ими пользоваться. Чем-то ему самому доводилось щекотать нервишки, что-то показал ему Энвер, когда Таву было любопытно.       Тав оценивающе осматривает их все, перебирает варианты. Руки тянутся к трем железным жердям, соединенным снизу, с винтом на среднем. А потом сознание обжигает мысль:       “Что ты делаешь?”       Рука дрожит, и он едва не роняет тиски. Что на него нашло? Для кого он выбирает инструмент? Чьи пальцы он сейчас собирается поместить между железками и сжимать, пока не затрещат кости?       Он не может. Только не его. Нет. Одно дело – говорить, видеть, как его бьют и калечат, играть, угрожать… и совсем другое – держать в руках орудия пыток. К горлу подкатывает тошнота, и Тав шумно сглатывает, старается дышать глубоко. Нужно думать. Есть ли способ как-то отвлечь Рафаэля? Перевести тему? Заинтересовать чем-нибудь другим? Сделать хоть что-нибудь.        Ответ был прост. Нельзя. Рафаэль заметит. Рафаэль поймет.       И Тав медленно сжимает тиски. Пути назад нет. Это будет… больно. Он подходит к ложу, Энвер спокойно смотрит на него снизу вверх. Тав протягивает руку и берет Энвера за запястье, вкладывает его руку в тиски, затем вторую – и чувствует едва заметную дрожь в чужих пальцах. Да, такие пытки были куда неприятнее, чем все прочее. Поэтому их и ставили впереди.       Зафиксировав чужую руку, Тав косится на Рафаэля – тот, кажется, смотрит с неподдельным интересом. Смотреть на Энвера Таву просто страшно – вместо этого он опускает взгляд на его руки.       – Руки тебе сегодня точно не пригодятся, – шепчет Тав. И медленно начинает закручивать винт.       Сперва нет никакой реакции – лишь едва различимый смешок, когда железо впивается в пальцы. У Энвера крепкие руки и широкие пальцы, но мяса на них почти нет, и тиски сразу же врезаются в кость.       Секунды идут. Если бы в камере стояли водяные часы, время бы в них измерялось смолой. Выждать – не менее важный навык хорошего мастера пыток, чем само владение инструментом. Нужно точно знать момент, когда нужно надавить, когда продолжить – и порой для этого нужно было подгадать нужный момент между ударами чужого сердца.       Тав знал все это – и потому пропускает этот момент. Он проворачивает винт еще на деление – и теперь тиски встречает полноценное сопротивление. Пальцы Энвера инстинктивно выпрямляются, побелевшие от напряжения костяшки кажутся опухшими.       И еще один поворот. Слышен едва ощутимый хруст, и Тав молит всех богов, чтобы это было лишь его воображение.       Выжидание. Одна капля смолы из воображаемой клепсидры.       Поворот. Вокруг тех мест, где тиски впились в кожу, начинает проступать чернота.       “Скажи что-нибудь, попроси пощады, заплачь, хоть один звук…”       Энвер ничего не говорит – лишь сквозь сжатые зубы с дрожью выдыхает. Но молчит. Терпит, гордый ублюдок. Держится так, будто у него чести больше, чем у всех остальных в комнате вместе взятых. И, по правде сказать, он недалек от правды.        Тав начинает проворачивать винт дальше, но рука дрожит – и он крутит назад. И вздрагивает, когда Энвер тихо стонет и встряхивает освобожденными пальцами.       – Этого хватит, – бурчит Тав, отбрасывая тиски в дальний угол, и скрежет падающей железки режет уши. – Скучно.       Он косится на Рафаэля. Тот смотрит прямо на него, задержав у рта еще одну виноградину. Ждет продолжения шоу. Ждет, кто первым сдастся и пойдет на попятную. И Тав злобно думает: черта с два это будет он.       Хозяин Дома хочет шоу – и он его получит.       Когда впервые заходишь в пыточную, все внимание обычно приковывается к инструментам над столом и к железному ложу со встроенными ремнями. Но стоит освоиться, как начинаешь замечать, что все самое интересное – вовсе не на виду. Так, вся вентиляция в комнате снабжена перегородками, чтобы можно было впустить туда какой-нибудь экспериментальный газ. В плиты стен встроены камни с вырезанными рунами, мгновенно нагревающимися, если к ним прикоснуться – на случай, если жертва взбунтуется и попытается выбраться отсюда. Но из самого запоминающегося – на высоком, футом в двенадцать, потолке устроена целая система подъемных блоков и грузов, между которыми натянуты прочные веревки. На концах веревок встроены тонкие крюки. Около дюжины.       С помощью специального рычага Тав заставляет их спуститься. Ему уже доводилось делать что-то подобное, пусть и давно. Среди инструментов в специальном стерильном контейнере лежат изогнутые иглы, полые внутри. Нужно осторожно подобрать место, ввести их под кожу так, чтобы не задеть мясо. Кожа должна отлипнуть от мышц. Тогда уже можно вставлять крюки.       – Смотрю, у тебя есть вкус, – одобряюще говорит Рафаэль. – Нужна помощь?       – Спасибо, сам справлюсь.       Тав почти не слышит своего голоса. Он смотрит на Энвера, все еще распростертого на ложе, пытается понять, о чем он думает. Думает ли вообще. Взгляд раба кажется пустым, устремленным куда-то в воображаемые небеса, которых он не видел с самого детства. Может быть, это и хорошо. Но Таву нужно знать, может ли он продолжать. Нужен хоть какой-то сигнал. Он берет со стола контейнер с иглами и склянку с дезинфицирующим средством, ставит на подставку рядом с ложем и наконец обращается к Энверу:       – Вставай и раздевайся.       Получается… холодно. Чертовски холодно. Тав не ожидал от себя такого сдержанного, равнодушного тона. Все внутри него сжимается, полностью противореча внешней оболочке. Это чертовски пугает.       Энвер несколько раз медленно моргает, а потом поднимает голову с ложа. Тав пытается поймать его взгляд, но не получается, взгляд Энвера скользит мимо. Энвер сползает с ложа и неловко начинает стягивать штаны и белье, не используя пальцев – они потемнели, и даже на смуглой коже раба стали видны отчетливые следы от винтов. Таву даже представить трудно, насколько больно сейчас пользоваться ими. Надави он чуть сильнее – и из-под ногтей бы брызнула кровь, да и сами ногти бы со временем просто отслоились. А то, что вышло сейчас – пройдет, конечно пройдет. И все-таки…       Проходит минута, прежде чем Энверу удается полностью избавиться от одежды. Тав смотрит на него и, кажется, впервые за все эти годы его смущает чужая нагота. Именно контраст между длинными рукавами рубашек Рафаэля и Тава и совершенно голой кожей раба, ждущего своей участи. Это определенно что-то новое.       – К ноге.       Энвер наконец поднимает на него взгляд. В нем недоумение, будто Тав произнес совершенную околесицу вместо нормальных слов. Тава почти выворачивает от этого взгляда.       – Я сказал: к ноге.       Когда-то Рафаэль любил называть Энвера щенком. Что ж, щенок так щенок. Пусть дворняжка давно превратилась в сильного пса, у нее все еще есть хозяин.       Энвер послушно подходит ближе, опускается на четвереньки, все еще опираясь на запястья, держа пальцы над полом. К самым стопам в мягких светлых туфлях. Тав чувствует, как внутри что-то просыпается, в самом низу живота образуется знакомый узел – пока слабый, едва заметный. Вид склоненного у его ног Энвера, знакомой спины вызывает внутри первобытное предвкушение, зверь внутри него ждет, когда его спустят с цепи. Если бы Тав мог, он бы со всей силы пнул себя за это. Но он ничего не может сделать.       Господа не стоят на коленях перед рабами. Горькая, но истина, которую Тав большую часть жизни старался игнорировать, делал вид, что ему плевать на нее. Но от этого она не переставала быть истиной. Рабы существуют для того, чтобы подчиняться и служить для других предостережением. Иначе никак.       Медленно, давая всем прочувствовать момент, Тав расстегивает ремень и стягивает брюки до середины бедра. Энвер все еще смотрит в пол, и Тав резко наклоняется, хватает его за подбородок и резко тянет вверх, заставляя посмотреть на себя. Их лица оказываются совсем рядом, но вместо страстного поцелуя Тав произносит медленно, отчетливо, тихо, но так, чтобы Рафаэль точно это услышал:       – Ты пес. Дворовый пес.       Со стороны Рафаэля доносится одобрительный хмык. Во рту у Тава становится липко, и все же какая-то часть внутри него принимает правила игры, поддакивает, согласно кивает в ответ на каждое слово.       “Ты сын господина Аверно, ты граф, ты колдун, у тебя есть власть. В твоих венах сильная кровь. В твоих руках чужая жизнь”       Это темно-красное, жаждущее крови существо давно ему знакомо. Оно появляется, когда сил бороться не остается. Когда его воля вот-вот треснет. Оно обещает силу, обещает стабильность. Покой без оглядки на мораль, каким бы размытым это понятие ни было здесь.       Тав наклоняется еще ближе. И впервые за все это время в глазах Энвера мелькает что-то похожее на живую эмоцию. Беспокойство.       – Ты моя сучка. Скажи это.       – Я… – Энвер сглатывает, и Тав ловит каждое движение мышц на его шее. Ждет ответа.       Гордый, упрямый Энвер ни за что не поведется на такую провокацию. Он плюнет в лицо тому, кто посмел так его назвать. Даже если это будет означать боль и верную смерть. Энвер все эти годы смеялся над тюремщиками, доводил их едва ли не до нервного тика, но сейчас… сейчас он был по-иному спокоен. Неправильно. Дело в том, что теперь его тюремщик – Тав, или…       – Я твоя сучка, – тихо, гортанно отвечает Энвер.       По телу проходит крохотный разряд. Тав выпрямляется, все еще держа подбородок раба, и подается тазом вперед. Значит, выбор сделан. Что бы это ни значило для них обоих.       – Тогда будь хорошей сучкой. Ты знаешь, что делать.       – Нет, – вмешивается Рафаэль. – Скажи ему.       Тав даже не смотрит в его сторону, пытается сглотнуть, но во рту нет ни капли слюны.       – Возьми мой член и отсоси мне.       Энвер послушно открывает рот, и Тав, обхватив еще мягкий член у основания, направляет. На какой-то миг он надеется, что все получится как раньше, что он просто почувствует тепло этой грубой ласки и утонет в нем, отвлечется, ему станет приятно. Но когда Энвер начинает сосать, приходит лишь отвращение.        Энвер наверняка этого не хочет. Энвер не может сказать “нет”. Тав вынуждает его. И пусть у него самого сейчас едва ли есть выбор, это не оправдывает его, не оправдывает его действий. Его телу приятно, о, его телу очень приятно. И от этого только хуже. Энвер не показывает недовольства, его движения размеренные и до тошноты знакомые. Он берет глубоко, проводит член внутри по небу, заталкивает стремительно твердеющий член за щеку… будто Рафаэля здесь и нет. Но это неправильно. Тав просто не может думать о том, что никого нет. Не может поверить, что после всех этих ударов, несмотря на кровь и синяки на пальцах, Энвер может искренне хотеть ему отсосать.       И все же, когда Тав смотрит вниз, он видит пятна румянца, расплывающиеся на чужом лице. Он видит приподнятый темный член Энвера, замечает, как он неловко двигает рукой, пытаясь доставить себе удовольствие тыльной стороной ладони, не тревожа больные пальцы. Поняв это, Тав отстраняется, и от его члена к чужим губам тянется ниточка слюны.       – Ложись на живот, – коротко выдыхает Тав.       Энвер послушно возвращается на ложе, глядя в пол, пытается устроиться поудобнее, но ерзает – по-видимому, железо неприятно трет промежность. Тав старается побороть онемение в пальцах и сам полностью раздевается – дальше ему придется надеть перчатки, так что возможности просто не будет. Косится на Рафаэля. Тот смотрит будто бы оценивающе, и от этого взгляда хочется лишь помыться. Теперь из них троих лишь Рафаэль одет, лишь он может чувствовать себя в безопасности. Впрочем, в этом плане одежда играет далеко не главную роль.       На спине Энвера много шрамов. Кривых и ровных, бугрящихся и едва заметных, широких от рваных ран и узких от плетей и лезвий. На их фоне несколько десятков бледных точек от мест бывших проколов практически теряются. Тав обрабатывает руки спиртом, надевает тонкие, почти прозрачные перчатки. Кладет ладонь на лопатки и дважды сжимает – достаточно ясно, чтобы донести мысль. Энвер медлит, затем так же дважды поводит плечами. Услышал, понял, дал знак.        Тав медленно выдыхает и уже увереннее ведет по плечам, нащупывает подходящие места. Не торопится, проводит по влажной коже, стараясь хоть как-то смягчить то, что должно произойти. Нужно захватить кожу в нужном месте, оттянуть, немного ущипнув, а затем ввести иглу. А потом повторить с другой стороны. И так далее.       Время, кажется, замедляется с каждой секундой, застывает, как расплавленное стекло, на воздухе обретающее твердость. Тав натягивает кожу, вводит иглы, а за ними – крюки, предварительно обработав и их. На первых двух Энвер едва слышно шипит. Волосы закрывают его лицо, но Таву не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он морщится, и края бровей у него немного подрагивают. После он затихает и уже не обращает внимания ни на что, и лишь ощутимое напряжение в его мышцах говорит о том, что он в сознании. Тав делает восемь проколов – на лопатках, пояснице, чуть выше ягодиц и на голенях. Дело остается за малым – привести блоки в действие.       – С этим я помогу, не отвлекайся, – говорит Рафаэль, взмахивая рукой. Слышится скрежет, старый механизм весь дергается – и вместо него появляется стук перекатываемых маленьких шариков, ровный стрекот пришедших в работу блоков. Тав внимательно смотрит, как тросы, прикрепленные к крюкам, натягиваются, чуть замедляются, прежде чем подняться выше, утягивая за собой человеческое тело.       Выглядит… пугающе. Кожа в местах проколов натягивается, краснеет, и Энвер делает медленный дрожащий вдох, за ним – быстрый выдох. Тав все еще стоит у его ног, теперь выгнутых, когда крюки на голенях тянут их вверх. Он обходит вокруг, проводя пальцами длинную линию от самых пят обнаженного раба, проходя вдоль паха и напряженного члена, дернувшегося в ответ на эту неполноценную, но ласку, по боку, пересчитывая все ребра – и до самой шеи, уводя пальцы под ухо и оттуда наконец по линии подбородка. Держит голову Энвера и чуть дергает, поднимая. Внимательно смотрит, словно оценивает лошадь на скачках, гадая, сколько на нее ставить.       Энвер смотрит… совершенно пусто. Его взгляд не двигается, ни на чем не фокусируется. Лишь когда Тав немного отклоняется и свет лампы на стене бьет ему прямо в лицо, он щурится и пытается отвернуться. От резкого движения рука Тава соскальзывает, и пальцы проходятся по губам – сотни раз искусанным и зажившим, взбугренным. Когда Тав отдергивает руку, на конце пальца остается маленькое пятнышко крови.       – Не пора ли нам… приступить к делу? – гортанно произносит Тав, стягивая перчатки. Он проводит по своему члену, и вновь что-то внутри него протестует, будто пытается вырваться из него. – Но ты еще не готов. Отец, не передашь ли мне?..       Рафаэль вскидывает брови, но кивает. Он поворачивается – прямо за его спиной стоит еще одно из изощренных изобретений тюремщиков. Медное устройство с тонким, едва ощутимым узором на стенках, похожее на закрытый бутон тюльпана. Весьма поэтичное сравнение, если вспомнить, для чего эта вещь предназначалась.        Тав обрабатывает ее тем же раствором, каким обрабатывал крюки, и помедлил:       – Ты ведь не приносил зелий лечения, верно?       – Нет. А думаешь, надо было?       – Я предпочитаю трахать людей, а не кровавое месиво. За твои предпочтения ответа не несу.       – Справедливо, – Рафаэль наклоняет голову, и тени от фонарей причудливо играют с его лицом, острые скулы будто бы вытягиваются, превращая лицо в хищную морду. – Так и быть.       Звон – и в воздухе проносится маленький бутылек. Тав инстинктивно хватает его. Когда он откупоривает его, в нос бьет резкий пряный запах, от которого глаза едва не начинают слезиться. Тав осторожно выливает немного на свои пальцы – и чувствует легкое жжение. Не настолько сильное, чтобы это было больно, но ощутимое, будто он залез пальцами в теплую нефть. Но чем бы оно ни было, токсичным не кажется. Осмелев, Тав наносит немного на тюльпан, затем на кожу Энвера.       И тут Энвер дрожаще всхлипывает – на грани слышимости, настолько тихо, что это можно принять за галлюцинацию. Быстро и коротко. Но Тав слышит. Конечно, не могло все быть так просто. Рафаэль учел и это. Рафаэлю от этого весело.        “Будет ли ему весело, если эта смесь выльется ему в глаза?” – кровожадная мысль проскальзывает, и Тав ненадолго останавливается на ней, делает глубокий вдох. А его руки в это время продолжают смазывать инструмент и зад медленно качающегося на крюках Энвера. Тав подходит ближе и несильно шлепает, оставляя на упругой заднице блестящий след. Немного сжимает. А затем приставляет к плотно сжатому анусу конец медного устройства.       Энвер шипит, но не расслабляется, его мышцы – как у акробата в середине сложного трюка. И Тав не уверен, что ему вообще удастся в этот момент ослабить давление. И все же он подается вперед.       Шумный выдох – и стон, теперь уже ничем не скрытый, протяжный, низкий. Это не один из тех гортанных звуков, что Энвер умеет издавать в предвкушении наслаждения – этот стон проходит через переднюю часть горла, проходит по нижней челюсти и вырывается, как жидкость, стекая между губ.       – Хорошо? – говорит Тав, но не тем тоном, который требует ответа. Это выходит почти ехидно. Так, как говорит Рафаэль. И Тав, выждав несколько секунд, продвигает устройство дальше. Чувствует, как сопротивление то ослабляется, то вновь нарастает, как Энвер пытается расслабить мышцы и впустить в себя посторонний объект. – Хорошо.       Медленно, но верно мышцы раздвигаются, и Тав проворачивает инструмент, другой рукой держа ягодицу Энвера, не давая ему слишком сильно раскачиваться. Как только сопротивление окончательно исчезает, Тав сдвигает пальцы на механизм, расположенный у самого основания “бутона”.       В этот раз Энвер сдерживает крик, впивается зубами в свое запястье. Его бьет крупная дрожь, и Тав останавливается. Да, бутон немного раскрывается от поворота механизма, и узорчатые лепестки сильнее впиваются в нежную кожу внутри. Тав видел, как его вставляют в самые разные отверстия, а затем медленно раскрывают, пока не показываются остренькие крючки в самом центре бутона, впивающиеся и просто превращающие внутренности в кровавый суп. Но сейчас все иначе. И все-таки…       Энвера просто трясет от нахлынувшего чувства – наверняка болезненного. Он дрожит, и вместе с ним дрожат все эти чертовы тросы, и крюки, двигаясь под кожей, вызывают только больше ощущений – у Тава все начинает чесаться только от одного вида, как кожа угрожающе натягивается, и кажется, будто она может лопнуть в любой момент.       – Не дергайся.       И он раздвигает механизм сильнее, старательно пытаясь понять на ощупь, насколько это безопасно. Едва не теряя равновесие, Энвер тянется к своему члену, пытается что-то съязвить, но слышно лишь бессвязный шум.       – Я сказал, не дергайся.       Энвер замирает, но в этот раз быстрее понимает, что от него нужно – и убирает руку. Дышит в ритм с движениями внутри, приноравливается к ним. Вскоре механизм постигает та же судьба, что и тиски для пальцев, и звон падающего металла немного отрезвляет. Таву не приходится даже добавлять масла – он просто подходит сзади, устраивается между подвешенными ногами и, обхватив бедра Энвера, без всякого предупреждения входит.       Внутри Энвера так горячо и влажно, что все тело будто прошибает током. Член входит непривычно легко. Пальцы блестят от масла, бока Энвера тоже, и держаться крепко тяжело. Ненадолго ослабевшее за время паузы возбуждение накрывает, бьет в самое горло, и Тав тихо выдыхает, не разжимая губ. Это приятно. Это охуеть как приятно.       Но когда Тав открывает глаза и опять видит натянутую кожу, блеск пота на испещренной шрамами спине, в эту волну жара и возбуждения вливается новая порция отвращения. Энвер прекрасен. Энвер принимает его всего, не сопротивляется, такой твердый, такой… блять, красивый.       А Тав ебет его, подвесив, словно тушу перед разделкой.       Гнев и тошнота все еще бурлят внутри, и Тав чувствует их каждой частицей себя. Но еще он чувствует Энвера. Чувствует жар его тела – и ему остается лишь гадать, какой силы энергия кипит в нем, чего стоит ему сохранять невозмутимость там, где Тав едва не сдается. Он не просто терпит, уйдя куда-то в себя. Тав чувствует, что весь гнев Энвера, вся ненависть к Рафаэлю, к Дому и всему миру будто протекает по сотне трубок и реторт, перегоняясь в нечто иное. И все это он передает Таву.       Тав не заслуживает этого. Он знает это.       – Я… блять, мне нужно… – шепчет Энвер и опять непроизвольно тянется вниз, пытается коснуться себя. Успевает лишь несколько раз провести, неловко, с трудом. Тав сжимает его запястье, едва не задев больные пальцы.       – Нельзя.        Тав сглатывает и выходит из растянутого, красного от следов его ладоней зада.        – Опусти, с него хватит.        Рафаэль щелкает – и механизм вновь приходит в действие, лебедки и блоки крутятся, опуская Энвера обратно на ложе. Тав почти злобно вырывает из чужого тела крюки, обрабатывает раны, торопится, порой даже слишком – из нескольких проколов выступает куда больше крови, чем должно. Но в голове у него пусто, не остается места ни для одной здравой мысли.        Энвер ведь часто притворяется, что его здесь нет. Тав имеет такое же право, верно?       Но это не так. Когда Энвер шипит от боли, когда кровь брызгает с крюка на пол, Тав все-таки замедляется. Нет, если кто и должен держать себя в руках, это он. Он начал все это – и он доведет до конца.       Тав подходит к столу, старательно избегая взгляда Рафаэля. Ему не нжуно смотреть в зеркало, чтобы понимать, что в его глазах сейчас пляшут мириады демонов.        – Вот теперь можно вернуться к тому, с чего ты начал, – бормочет Тав и берет со стола тонкую плеть с тремя хвостами. – Верно, отец?       Энвер, распростертый на животе, тяжело дышит – его мышцы в кои-то веки расслабились, и весь он будто приобрел форму ложа, не в силах держаться в прежнем положении. Но как только свистит плеть, все его тело мгновенно поджимается, мышцы обращаются в камень. Тонкие хвосты плети проходятся по его боку, оставляя свежий след рядом с тем, что уже оставил до Тава Рафаэль. У каждого хвоста – маленький свинцовый наконечник для утяжеления. Энвер тихо скулит, когда одновременно с ударом Тав входит в него опять.       И вновь ритм. И вновь жар и легкое жжение масла. И блеск сукровицы на свежих полосах ран. И тугой узел внутри, ждущий наконец высвобождения.       Его левая рука сжимает истерзанные бедра раба, не давая двигаться. Его правая рука на каждые десять счетов поднимается и опускает плеть, оставляя новую тонкую полоску. Его глаза смотрят с презрительным прищуром. Его рот раздвигается в почти кровожадной улыбке. Энвер не видит всего этого, он просто не может видеть, но Тав знает, что все это есть.       “Это все на потеху Рафаэлю, это все чтобы отвести подозрение”       Верит ли он сам в это? Верит ли он, что ему это не нравится?       Ему не нравится. Его возбуждение – лишь реакция плоти, простая биология, либидо, что угодно. Но это не он. Это не его желание. Не его.       Рафаэль.       Это имя звучит в голове – как шипение раскаленного металла, опущенного в бочку с ледяной водой, как хруст разбивающегося о землю плода, как хрип умирающего с перерезанной глоткой.       Пальцы сжимают рукоять плети так сильно, что почти сливаются с ней. Медленно, сам того не осознавая, Тав поворачивается к Рафаэлю. Смотрит прямо в его смеющиеся глаза.       Он, может, и не самый превосходный маг. Он, может, и не превосходный боец. Но у него хватит сил удавить его.       … Кто знает, что бы Тав сделал, если бы в этот момент Энвер не задрожал. Может быть, он в самом деле почувствовал что-то. А может, то лишь счастливое совпадение, спасшее им обоим жизни. Но Тав чувствует, что Энвер уже на грани. Раб привстает на четвереньки, пот капает с его лица на ложе, кончая с такой силой, что белесые пятна оказываются даже не изголовье ложа.        Но Тав еще не готов. Он ускоряет темп. Ему нужно получить разрядку. Тогда, быть может, все это закончится.        – Хватит, хватит!.. – срывается Энвер и пытается вывернуться, едва не теряя равновесие, но Тав впивается ногтями в его бока, оставляя багровые следы и не давая даже шанса сдвинуться. – Хва…       Разум пуст. Тав в последний раз толкается и наконец чувствует, как тягучая волна захлестывает его, выбивает из головы все – страх, боль, злость, что бы там ни было в ней до этого момента. Жар проходит. Таву кажется, что камера остывает. Ему холодно. Он смотрит на Энвера, но не видит его – вместо него на ложе распласталась влажная груда из мяса, пота и небольшой примеси крови. Она едва вздымается – значит, жив. Жив.       Тав отстраняется и с отвращением тянется к какой-то тряпке, висящей у ножки ложа. Бессмысленно, ожесточенно начинает стирать с промежности и рук следы масла и спермы. Слышит медленные аплодисменты.       – Замечательное шоу, – говорит Рафаэль, подходя ближе. Он выше и шире Тава, а сейчас, когда тифлинга едва не трясет, ему ничего не стоит похлопать его по плечу. – Должен признать, у тебя есть вкус в этом деле. Может, однажды попрошу тебя провести инструктаж для наших работников.       Тав улыбается, чувствуя во рту привкус крови из прокушенной насквозь губы. Он медленно кланяется на негнущихся ногах, как артист после успешного выступления.       Он тоже жив. Но радоваться этому у него не получается.