Неестественное чувство

Они вваливаются, целуясь, в квартиру Чуи. Дазай увлечён, наблюдая за попытками напарника открыть дверь непослушными дрожащими пальцами. Помогать он не собирается. Наконец Чуя отпирает замок, и Дазай с любопытством переступает порог — но у него нет времени рассмотреть просторную, залитую лунным светом гостиную: Чуя снова набрасывается на него, прижимает к стене, дёргает за ворот рубашки, заставляя опустить голову. Дазай покорно слушается. Этот опыт, несомненно, отличается от всех разов, что у него были, и Дазай чувствует, как у него пробегают мурашки по всему телу, от кончиков пальцев до коленей. Чуя напорист и уверен. Дазай не умеет справляться с эмоциями — их никогда не было так много, поэтому сейчас он боится, как бы не совершить нечто необдуманное. Например, не наброситься на Чую, как голодный пёс. Впрочем, взгляд напарника выражает ту же степень желания — Дазаю от этого не легче. Чуя не даёт ему времени утонуть в мыслях: раздевает его, требовательно целует, ни на секунду не отрываясь, одной рукой справляется со своими ботинками, другой открывая дверь в тёмную спальню. — Свет не включать? — уточняет он низким голосом. Дазай чувствует, как у него сохнет в горле, и отрицательно мотает головой. Какая глупость; он ведёт себя, как девственница в первую ночь. Это просто смешно — но это Чуя, и Дазая ведёт только от одной этой мысли. В его голове толкается столько мыслей разом, словно стая поднятых птиц. Чувства бушуют в нём, не давая мыслить здраво и сыграть в спокойную уверенность, как обычно. Он даже не может подумать, кто из них сегодня будет сверху. Впрочем, Чуя, кажется, в этом более чем уверен. Он ведёт сильными руками по телу партнёра, медленно раздевает его, не касаясь бинтов. Дазай сам стягивает повязку с правого глаза, почти не щурясь смотрит на Чую. Напарник нависает над ним, смотрит сверху вниз, и от этой простой демонстрации силы Дазая внезапно ведёт гораздо сильнее, чем до этого. «Ну, наконец-то, — думает он, подставляя губы для очередного поцелуя. — То, зачем я всё это начал». — Ты был когда-нибудь снизу? — спрашивает Чуя. Дазай кивает. Ему не хочется, чтобы Чуя сдерживался. Он видит, как напарник удивлённо задирает бровь, но решает сейчас не уточнять, с кем именно. Перед мысленным взором Дазая проносятся, как на экране, все чужие простые мысли. Вот почему он предпочитает общаться в компании — там по крайней мере можно отвлечься на другого собеседника, чтобы не потеряться в потоке чувств и нехитрых размышлений другого человека. Здесь отвлечься помогает другое: Чуя наконец поцелуями переходит ниже и стягивает штаны сначала с себя, потом с Дазая. Тот чувствует, как слабый ветер из окна проносится по коже, и невольно вздрагивает. Подняв взгляд, он замечает усмешку Чуи, направленную куда-то вниз. — Хоть член не заматываешь, — комментирует напарник, ухмыльнувшись. Дазай почувствовал, как против воли краснеет: надо же, Чуя думал о нём! Это не должно удивлять — удивляет скорее восторг при этих словах. От мысли, что его предположения снова оправдались? От своего уязвимого положения? От демонстрации чужой заинтересованности? Не отвечая, Дазай только ухмыляется. Чуя великолепен: сильный, уверенный и жёсткий. Сочетание нежности и грубости в нём заставляет плавиться, почти растворяться в его руках. Дазай бы сам усмехнулся на такой несвойственный себе романтичный лиризм, но Чуя выбивает из него все мысли. И презервативы, и смазка нашлись в тумбочке (Дазай мог бы познакомиться с ревностью, но размышлять в постели с Чуей оказалось сложновато). Впрочем, не секрет, что Чуя пользовался популярностью у женщин. И не только у них. Дазай почувствовал, как мыслительный процесс в его мозгу замедляется, мир словно останавливается — только чтобы Чуя, толкнувшись, запустил его вновь. — Крепче, — словно в бреду, шепчет он, кладя свои руки поверх чуиных, делая чужую хватку сильнее. Чуя на секунду замедляется, смотрит в его глаза, что-то, видимо, понимает, и снова ускоряет движения. Его хватка становится крепче, и он не сдерживается, кусая и оставляя засосы и синяки на бледной коже. — Ты и это, нахрен... просчитал, — почти рычит он сквозь зубы, не замедляя темп. Его злость выходит в новой вспышке боли где-то на бёдрах, и Дазай улыбается в ответ на чужую реплику. — Это было несложно, — поддразнивает он скорее по привычке, нежели из желания задеть. Чуя царапает его кожу ногтями, оставляя красные полумесяцы. — Насколько... насколько далеко я могу зайти? — тяжело выдыхая, спрашивает он. Он прячет взгляд, опуская голову и вылизывая чужой подрагивающий живот. Дазай стонет, откинув голову, и не сразу осознаёт вопрос. — Насколько хочешь, — наконец говорит он. Чуя не переспрашивает, принимая его ответ. — Понятно, почему ты так растянут, — говорит Чуя, и от жестокой улыбки на его губах Дазай чувствует, как в горле зарождается стон. — Шлюха. В ту ночь, конечно, ничего особого не было. Они слишком мало знали тела друг друга, а Чуя был слишком ответственным, чтобы оправдать чужие мазохистские ожидания. Уже когда оба лежали в кровати, напарник хотел обсудить произошедшее, но Дазай запротестовал. — Ты и так всё понимаешь, — сказал он. — Мне безумно скучно проговаривать всё вслух, только чтобы ты, коротышка, не трясся. Я знаю о тебе всё — просто прими этот факт и живи дальше. Ты решил дать мне шанс, помнишь? Я даю тебе даже больше, чем ты надеялся. — Ты даёшь мне то, в чём нуждаешься сам — и что я, по совпадению, могу тебе дать, — поправил Чуя, хмурясь. — Так что не пизди, эгоист сраный, как будто думаешь о моих чувствах. Хочешь грубого секса — окей, но не надо играть со мной и делать вид, что у нас нормальные отношения. Дазай только пожал плечами. — Вешай ярлык, какой хочешь, — сказал он, — я смогу подстроиться. — Не надо мне никаких "подстраиваться", — кинул Чуя. — Я тебе не девица, которая после проведённой ночи требует кольцо и детей. Сам сказал — ты сам всё знаешь: я тебя люблю и могу дать тебе то, чего ты хочешь. Но не смей, блять, притворяться со мной. Я заебался разгадывать твои сраные загадки. Дазай был приятно удивлён. Чуя вот так, прямо, высказал всё то, что чувствует сам, — это дорогого стоит. Кое в чём он, конечно, темнил: в том, что просил от него Дазай, нуждались оба — но всё равно услышать ответное "я люблю тебя" оказалось приятно. Дазай почувствовал, словно горит изнутри. — И я тебя люблю, — кинул он пробный камень. Было интересно, как Чуя отреагирует на это, что в нём победит: представления о напарнике, складывавшиеся в течение многолетнего знакомства, или чувства, требующие взаимности? Конечно, победила гордость — иначе Дазай бы не выбрал Чую, такого предсказуемого и интересного. — Иди нахуй, — сказал Чуя. — Ты грёбаный маньяк. То, что у тебя на меня встаёт, не значит любовь — держу, блять, в курсе. — Я в курсе, — улыбнувшись, ответил Дазай. — Я же был подростком. — Не верю. Ты сразу родился таким ебанутым, — отрезал Чуя, и на этом разговор был закончен. Всё складывалось даже лучше, чем Дазай мог предположить: отношения с Чуей (который, говоря о них, никогда не забывал поставить кавычки) оказались даже лучше, чем можно было ожидать. Он был великолепным любовником, чувствовавшим тело партнёра, как своё: он чувствовал желания Дазая почти так же хорошо, как он сам, и его жёсткость и грубость в постели были точно соразмерны чужому стремлению к боли в ней же. Они даже выбирались на некие подобия свиданий: впрочем, больше всего они были похожи на их обычные встречи, только сопровождались большим количеством телесного контакта и заканчивались обычно в постели Чуи. К себе домой Дазай его пока не приглашал: он сам не любил свой дом, предпочитая там только ночевать, так что не видел смысла оживлять его. К тому же, у Чуи дома была чудесная коллекция игрушек. Все разговоры о чувствах Чуя старательно пресекал и сразу злился. Он был уверен, что Дазай — бесчувственная скотина (и был полностью в этом прав), так что не давал напарнику возможность, как он сам говорил, дурить ему голову. Он относился к своей любви спокойно, принимая её со смирением и равнодушием. Есть и есть — что ж теперь, рыдать? В конце концов, всё сложилось даже не так плохо: объект его чувств, как умеет, проявляет ответную симпатию, а секс между ними — так вообще выше всяких похвал. Дазай, наоборот, казалось, увлёкся ещё больше. Он думал о вероятности, что его чувства при взаимности потеряют свои силу и исчезнут или поблекнут, как он привык, — но нет, влюблённость, как сорняк, разрослась ещё сильнее. Дазая это интересовало и веселило — отвлекало от рутины. Общение с Чуей словно обновляло его душу каждый раз, и снова хотелось улыбаться и искренне смеяться. Иногда даже снова хотелось жить. Дазай не преувеличивал в себе силу своей любви: он всё ещё был жесток, депрессивен и склонен к причинению бессмысленного вреда себе и другим — но с Чуей было как-то... легче, что ли. Свежее. Как будто в жизни появился смысл — пусть даже смысл этот — только интерес к собственным же чувствам, державшийся в основном на постели. Ну и что? Как будто у них нормальные отношения, в конце-то концов.