Неестественное чувство

— Как ты раньше справлялся... ну, со всем этим? — спрашивает Чуя, перекатившись на спину и рукой шарясь на тумбочке. Найдя пачку сигарет, он щёлкает зажигалкой. — С чем? — лениво спрашивает Дазай. Он лежит рядом, закинув обе руки за голову, и созерцает потолок. Он напоминает сытого кота, объевшегося сметаны. — С твоими... — Чуя делает рукой в воздухе жест, призванный показать "всё это". Дазай, если честно, не сильно-то вслушивается. Он поворачивает голову и смотрит на Чую, бесцеремонно курящего прямо в кровати. Руки Дазая всё ещё слегка дрожат, и раны, оставленные напарником, чешутся. Как же Чуя прекрасен. Он что-то продолжает говорить, одновременно с этим делая затяжку и выпуская дым в потолок. Его мокрые волосы разметались по плечам, глаза и кожа блестят в свете луны, падающем из окна. Дазай чувствует низменное, почти животное желание встать перед ним на колени и сделать всё, что тот прикажет. — Что? — переспрашивает он. Он не насмотрелся, вовсе нет — просто Чуя прервал наконец свои расспросы. Тот только вздыхает. — Я ещё минуту назад понял, что ты не слушаешь, — устало говорит он. Дазай не чувствует в себе сил быть виноватым. Тем не менее он говорит: «Прости». Чуя — единственный, кто не оценит, как часто демон-вундеркинд извиняется перед ним. Это тоже делает его особенным. — Так как ты справлялся до меня? — снова спрашивает Чуя. Дазай мог бы легко прочесть, что за этим бессмысленным вопросом напарник что-то скрывает, но он слишком вымотан и доволен, чтобы на полную использовать свой мозг. К тому же Чуя просил его не загадывать ему загадок. — До тебя? — тянет Дазай, опрокидываясь на спину. — Хм. Использовал подручные средства. — И платил за секс? — уточняет Чуя. Он не морщится — к проституткам Коё, которая сама долгое время являлась его наставницей, у него нет никаких предубеждений. Дазай пожимает плечами, что означает согласие. — Но это было небезопасно, — добавляет он. Чуя сочувственно хмыкает. — Ты выбирал парней или девушек? — спрашивает он, решая не бередить старые раны. Дазай усмехается на такую заботу и снова поворачивается к нему. Ему постоянно хочется смотреть на Чую. — Когда как, — говорит он. — Но вообще-то чаще девушек. Мне казалось — так безопасней. Чуя свободной рукой треплет его по волосам, как какую-то собаку. Дазай послушно подставляется под прикосновения и только довольно жмурится. — Вообще-то, — начинает Чуя, уставившись на кончик сигареты, — я хотел сказать, что уезжаю. — Куда? — равнодушно спрашивает Дазай. Чуя умеет выбирать моменты: сейчас, нежась под его рукой, слушая его голос и наслаждаясь ленивым временем после секса, Дазай явно не расположен думать о будущем. И уж тем более расстраиваться из-за него. — Мори отправляет меня в Европу, — сообщает Чуя, зарываясь ладонью в чужие жёсткие пряди. — Не знаю, насколько. Но уверен: из меня там все соки выжмут. — Я буду скучать, — признаётся Дазай, подтягиваясь и полуложась на Чую. — Что же я буду делать без тебя? — Я оставлю тебе ключи от квартиры, — говорит Чуя, приобнимая его одной рукой, другой туша сигарету. — Так что всё здесь — в том числе секс-шоп в гардеробной — в твоём распоряжении. — Чуя так добр, — тянет Дазай, зажмуриваясь. Он не может заставить себя волноваться сейчас ни о чём.

***

Дазаю нравится вспоминать их последний диалог. Отдаляясь всё дальше в воспоминаниях, он всё больше кажется пронизанным теплотой, ленивым, спокойным временем, взаимными чувствами. Пусть даже такими странными, как их. Его жизнь сейчас какая угодно, только не спокойная и не ленивая. Чуя всё ещё в Европе — там, где даже не ловит связь, так что Дазай вынужден вновь и вновь листать в телефоне чужие смазанные фотографии, перечитывать редкие сообщения и вспоминать, постоянно вспоминать. Всё, что угодно, чтобы убедить себя в том, что его чувства — настоящие. Депрессивный эпизод накрывает всё сильнее — но Дазаю не привыкать. Любое отвлечение от рутины в таком состоянии вызывает слабый интерес и только играет на пользу. Дазаю нравится шутить про себя, что именно этим и руководствовался Мори, приказывая чужими руками убить Оду. И убедиться, что именно Дазай найдёт его в полумёртвом состоянии. Что выслушает его предсмертное желание. Всё это как-то странно. Дазай видит всё очень размыто — но это потому, что он пьёт третий день подряд. Не то чтобы он так сильно был расстроен — просто именно этого от него ждёт Мори и ждут все остальные. Да и что ещё делать? Без Чуи грустно. Ну и без Оды тоже, да. Дазай пробовал предположить, не пытается ли он таким образом принизить в своих глазах значимость своего друга. Могло ли быть так, что он сам отрицает, какую роль в его жизни играл Ода? Может быть, он расстроен сильнее, чем сам готов признать? Дазай делает добротный глоток из бутылки. Да нет; вряд ли. Не то чтобы его так уж сильно потряс вид друга, умершего прямо на его руках — он ещё и последними словами выбрал наставление — для Дазая на светлый путь. Отсутствие Чуи — вот, что трогает куда сильнее. Дазаю неинтересно разгадывать загадку с Мимиком. Ещё там, в зале с Одой, Дазай понял, что это всё было планом Мори с самого начала — он же не идиот. Тот хотел, в своём стиле, щёлкнуть его по носу и напомнить, кто тут главный. Дазай ведь лично приносил ему собственные планы по получению лицензии другими путями. Дазай отставляет пустую бутылку в сторону и открывает новую. Он почти не моргая пялится в стену и не перестаёт напряжённо размышлять. Допустим, Мори переоценил чувства Дазая к Оде. Но есть человек, к которому его подпускать нельзя ни в коем случае. Ода был только другом Дазая — а что сделает Мори с Чуей, если узнает истинную подоплёку их отношений и если Дазай снова где-то ошибётся? Дазай скорее сам отрежет себе правую руку, чем позволит причинить Чуе вред. Вау. И в какой момент его чувства стали настолько сильны? Дазай решает отложить решение этого вопроса до дна следующей бутылки. Итак, никак нельзя, чтобы Мори узнал о Чуе. Точнее, о том, как сам Дазай относится к нему. Можно прекратить их отношения и затаиться... Но смысла в этом будет не сильно-то много. Рано или поздно они (и почему-то Дазай уверен, что это будет он сам) где-то проколятся, и всё начнётся сначала. Дазай не хочет думать, что он сделает, если в зале вместо Оды однажды окажется Чуя. Наверное, подожжёт главное здание мафии, заперев все двери. Жестоко убьёт босса. А что потом? Дазай делает глоток и тянет едва заметно дрожащую руку за следующей бутылкой с зелёной этикеткой. Зато — и эту мысль Дазай празднует громким хлопком отлетевшей крышки — можно будет почувствовать себя рыцарем на коне. Как романтично, должно быть, жертвовать ради любви. Чуя такое точно бы оценил — только сначала взбесился бы, конечно. А что... это идея. С его уходом Мори станет сложнее давить на него. И Чуе откроется дорога в ряды руководителей Исполкома... Дазай знает, что Чуе нужен кто-то, кому он сможет вручить свою верность. Ему нужен кто-то, кто сможет держать Арахабаки в узде. Сначала это были Овцы, потом долгое время Мори, но — как Дазаю хотелось бы верить — сейчас напарник колеблется между ним и Дазаем. Если не убрать одну фигуру из уравнения, перед Чуей рано или поздно предстанет невозможный выбор. Это даже приятно — в конце концов, Чуя будет стольким ему обязан. Такое решение нестандартно и, определённым образом, устроит всех. Бутылка выкатывается из ослабевшей руки. Дазай мутным взглядом смотрит в грязное окно своих дорогих апартаментов. Через пятна пыли пробивается солнце, а в его пьяной голове сталкиваются и встают на места, как детали пазла, части плана.

***

— Насколько далеко я могу зайти? — снова спрашивает Чуя. Он стоит возле зеркала, снимая перчатки. Он только пришёл с улицы, и на полах его плаща — дорожная пыль. Шляпа аккуратно брошена на танкетку в прихожей. Дазай уже давно ждёт его. — Насколько хочешь, — снова отвечает Дазай. Чуя поворачивается, и у Дазая — снова, и как не надоедает? — перехватывает дыхание. Как же тот красив. Не просто красив — есть в нём что-то трудноуловимое, чему даже гений портовой мафии не может найти названия. У Чуи тонкие черты лица и длинные волосы, заплетённые в хвост, как у девушки (а ещё рост), — и тем не менее, он мужественен. Мягкость в фигуре не только не портит его — наоборот, она как будто делает его ещё более притягательным. Дазай для себя это объяснил так: самый мужественный мужчина — тот, кто не боится принять свою женственность. Именно поэтому Чуя сейчас стоит над ним, смотря своими невозможными глазами прямо в душу, а Дазай — на коленях. — Что значит "насколько хочешь"? — слегка нахмурив тонкие брови, спрашивает Чуя. — А если я сделаю, например, так? Он поднимает ногу и давит носком ботинка на грудь Дазая. Тот послушно отклоняется назад, к полу, давая доступ к незащищённому горлу. Дазай чувствует, как скользит острие клинка, приставленного к его коже. Глаза Чуи холодны, как лёд, но Дазай больше смотрит на его губы и может думать только о том, как же хочет, чтобы они его поцеловали. — Мне всё равно, — с усилием сглотнув, отвечает Дазай. Чуя, цыкнув, убирает нож обратно в ножны. — Ну да. Смерти ты только порадуешься, — констатирует он. Дазай не поправляет его. — А если боли? — спрашивает вдруг Чуя. Он уже успел закатать рукава рубашки и скинуть плащ. Дазай смотрит на него, задрав голову. Он чувствует, как мысли заволакиваются знакомым туманом, и не хочет больше загадывать загадки, строить планы и думать. Он хочет, чтобы ему сделали больно — и не кто-нибудь, а Чуя. — Я приму её от тебя, сколько дашь, — говорит Дазай. Его прямой взгляд направлен на Чую. Дазай видит, как напарник сам начинает заводиться, и про себя радуется. Ему так нужна разрядка от всего этого. — Ладно, — усмехается Чуя. Он отворачивается с напускным равнодушием. — Раздевайся. И бинты сними. Дазай чувствует, как его руки сами, без малейшего усилия с его стороны, тянутся к телу. На пол падает сначала рубашка, потом штаны. Приходилось балансировать на одном колене, чтобы стянуть их, не вставая в полный рост. Но Дазай справляется. Бинты он стягивает, даже не морщась. Правый глаз слегка слезится от света. Дазай ползёт за Чуей. Тот уже успел перейти в спальню. — Долго, — резюмирует он, глядя на Дазая. Тот чувствует, как в животе ёкает разочарование. Он больше не демон-вундеркинд, маленький гений мафии — все его инстинкты и потребности свелись до низменных, мысли потеряли свою остроту. Всё в мире наконец-то стало просто и понятно: простые приказы, выполнил — молодец, не выполнил — терпи наказание. Весь мир сузился до размеров комнаты, потом — кровати. Это была подлинная свобода от самого себя, и Чуя вручал её Дазаю. Боль помогала раскрепоститься, выйти за пределы самого себя. Боль здесь никогда не была неприятной или невыносимой: только то, что ты сможешь вытерпеть. А Дазай мог выдержать всё. — Как же ты достал считать себя самым умным, — говорит Чуя. Дазай чувствует крепкую хватку в волосах и подавляет стон. — Когда ты такой, мне даже не хочется тебя убить. Дазай чувствует себя глупым. Обычно он называл это потребностью, но это было нечто большее. Как будто неосознанная тяга к боли и её простоте, которая росла в нём, как чёрная дыра. Её надо было ежемесячно кормить, иначе Дазай терял голову и мог подставиться под чьи-то пули, неосознанно ища правильной боли. Воображение Чуи в постели было практически неограниченным. Чего они только не пробовали: игрушки из секс-шопов, костюмы, необычные места, вымышленные ситуации. Но самым простым, понятным и любимым всё равно оставался нож. Им можно было делать многое: разрезать одежду, надрезать кожу, оставлять порезы, вести по струйке крови и дать слизать, вырезать инициалы или имя целиком. Дазай чувствовал, как у него поднимаются волосы на затылке и по коже бегут мурашки каждый раз, как Чуя доставал этот нож. Лезвие танцевало на коже Дазая, вырезая на ней узор, понятный только им двоим. Чуя идеально владел им, и его рука никогда не дрожала. Большинство царапин заживало уже за ночь, другие Дазай заматывал бинтами, но были и те, что оставались на виду: на лице и на кистях рук. Дазаю нравилось в течение дня смотреть на них, тереть заживающий порез, вызывая струйку боли, бьющую прямо в мозг. Его тело принадлежало Чуе — но в этом не было ничего плохого. Каждый раз, смотря на него, Дазай удивлялся своей выдержке. Его чувства, кажется, переросли в какую-то одержимость, и Дазай чувствовал, что скоро в нём останется только одно желание — дать Чуе всё, что тот попросит. Себя, ползущего за ним на коленях. Место босса мафии. Жалкие жизни своих подчинённых. Всех людей, весь мир преподнести ему на тарелке. Но в этом тоже не было ничего плохого. Или Дазай просто переставал испытывать страх. Когда Чуя стоял над ним, держа в руках только нож, и в его глазах бушевала синяя темнота, он трансформировался в чужих глазах в живое божество. Отдать такому жизнь — самое меньшее, что может сделать человек. Дазай был счастлив, что Чуе нравилось разрушать его так же, как Дазаю нравилось быть разрушенным. — Я разве разрешал поднимать глаза? — спрашивает Чуя и поднимает руку. Голова Дазая гудит от тяжёлой пощёчины, и он послушно опускает взгляд в пол. В мозгу царит блаженная пустота — всё заполнил Чуя, остался только он. Дазай счастлив.