Следы на коже

      Ладони потеют, предательски и сильно, Арсений руки утирает об джинсы, брендированные такие и светлые, ещё и продававшиеся в комплекте с украшением типа портупеи — возможно стоило одеться попроще. Возможно вся эта затея — вообще одна большая ошибка. А с другой стороны, почему бы и нет? Он ведь всегда был хорошим мальчиком своих родителей, всегда отличник, всегда первый, послушный и кроткий, исполнительный, тот самый «сын маминой подруги» для соседей и дальних родственников. Всегда на высоте.       Может же хоть одна его мечта взять и исполниться? Сколько себя помнит, Арсений всегда мечтал о татуировке: небольшой, цветной, милой, сокрытой в обычное время под одеждой, только для него любимого, как знак протеста против всего серого и скучного, всего, что окружает его в жизни.       Колокольчик на двери почти не звенит, это вообще не колокольчик, а какие-то подвески из стеклянных и керамических фигурок — такой нежный и приятный звон, щекочущий слух, но иррационально заставляющий занервничать только сильнее: теперь-то наверняка слышно, что он пришёл, а значит пути назад нет, даже гипотетически, ведь уходить никуда не хочется. Он этим горит, и день записи ждал целый месяц.       — Привет, — из небольшого, изолированного от всего остального пространства, помещения выходит высокий молодой человек, одетый во всё чёрное. Из-под дырявых на коленях джинс торчат татуированные колени, кисти рук, с которых он снимает перчатки, тоже закрашены чёрными узорами, как и часть ключиц, торчащая из-под растянутой футболки. — Ты, наверное, Арсений, да? Меня Антон зовут, если вдруг забыл, — он улыбается широко, протягивая руку для приветствия.       Арсений ладонь действительно качественно вытер, но это было целых несколько секунд назад, а оттого и рукопожатие наверняка немного неприятным выходит — мало того, что руки мокрые, так ещё и холодные, он не человек, а жаба какая-то, какой позор. Очки по переносице вниз сползают, и он их подтягивает, давит костяшками на пластмасску, водружая обратно под прицелом чужих, внимательных глаз. Жутко. Но отчего-то взгляд отвести практически нереально.       — Н-не забыл… — голос подводит отчего-то, а скулы вспыхивают, горят так компрометирующе и сильно, заставляя тихо горло прочистить и постараться вложить в рукопожатие силы по максимуму: он же мужик. Выходит не особо. — Приятно.       — Первый раз, да? — с улыбкой уточняет Антон, кивая куда-то в сторону небольшого кожаного дивана. И ответ ему, кажется, не нужен. — Не волнуйся так, всё хорошо будет. Проходи, снимай верхнюю одежду, надевай бахилы и подожди пару минут. Я сейчас подготовлю эскиз. Кстати, напомни, куда мы бить будем? — он отходит, садясь за стол, на котором стоят ноутбук и принтер.       Снятое пальто в пальцах сминается в акте задумчивости — Арсений в своей тревожности учёл абсолютно всё, даже глянул, какие анализы на гепатиты желательно сдать после подобных экспириенсов, а вот место расположения желанной татуировки не продумал абсолютно. Протупил так протупил.       — Я… не знаю? А куда обычно бьют?       — Ну… — Антон задумывается на какое-то время, заглядывая в монитор снова, видимо, смотря на сам эскиз. — Слушай, да по-разному бьют, но тут небольшая татуха, изящная очень, — стреляя коротким взглядом в Арсения. — Думаю, на тазовой кости или на ключице будет потрясающе смотреться. Что думаешь?       — На ключице… заметно будет. Очень видно я не хочу… — Арсений губу в задумчивости прикусывает, чуть было не сворачивая несчастную вешалку. А потом выдыхает, резко, для успокоения, но конечно же бесполезно, сопя невнятное: — Тогда на кости этой подвздошной… тазовой… да… На ней в общем, да. Мне нужно… раздеваться? — облизываясь украдкой из-за отчего-то пересохших губ.       — У тебя футболка светлая, так что да, я бы советовал снять, чтобы не заляпать, — Антон кивает, увлечённо что-то нажимая на клавиатуре. — А джинсы чуть ниже спусти. Сейчас, — он с места встаёт, когда принтер начинает издавать звуки печатания.       У Арсения мурашки по коже бегут и волоски дыбом становятся, когда тот проходит рядом, и футболка, аккуратно стягиваемая через голову, цепляет напряжённо затвердевшие соски — в студии просто прохладно, это из-за этого, из-за этого и больше не из-за чего. А ещё пить хочется, оттого язык к нёбу так вязко и нервно липнет, когда Арсений сипит робкое:       — А цепочку с живота… тоже же, да? Мешать будет? Сейчас сниму…       — Да, желательно, — запоздало отвечает Антон, подхватывая лист из принтера и вырезая эскиз по контуру. А после совсем близко оказывается, глядя так, что мурашки роем по спине бегут. — Встань ровно, — он на колени резко опускается, подхватывая с тумбочки тюбик с гелем для переноса эскиза, после чего наносит его, ужасно холодный на вздрогнувшее от неожиданности тело. — Не дёргайся.       — М-может лучше лечь? — он душный такой, мастеру наверняка виднее, но просто это будоражаще всё так и странно, и руки у Антона такие контрастно горячие, обжигающие просто, заставляющие бледную кожу покрываться цыпками. Приятно и волнительно. Возможно, именно из-за этого люди возвращаются в тату-салоны снова и снова? Арсений бы просто менял эскизы конкретно в этом день ото дня…       Антон усмехается, поднимая на него взгляд:       — Рано ещё. Чего сразу ложиться то? Может для начала в кино сходим или перекусить? — он встаёт на ноги и указывает на большое зеркало у стены. — Посмотри, как тебе.       Румянец спускается куда-то на плечи, опаляя нежную кожу шеи по пути, зудя где-то в яремной ямке — так почесать кожу хочется, оставляя алеющие следы от ногтей, но приходится держаться, только губу закусить с тихим судорожным вздохом, подходя к собственному отражению и довольно ахая — оно. Это оно.       Набросок аконита так нежно чертит косточку, будто щекочет листьями и лепестками плавные изгибы мышц, ласкает бок, тут ему самое место.       — Нравится, — искренне и лаконично. — Сильно больно будет? — добавляя следом из-за неясного порыва опозориться только сильнее. Ну просто блеск.       — Слушай, да у всех по-разному, — Антон плечами ведёт. — Если ты сильно чувствительный к боли, то да. Место такое, кость, сам понимаешь, — он кивает в сторону той самой каморки, из которой вышел до этого. — Пойдём, у меня там уже всё готово. Сильно переживаешь? Может водички?       Рот приоткрывается как-то непроизвольно, в молчаливом удивлении, шоке, обескураженности — назвать можно как угодно, а смысл один. Потому что этот двухметровый мужик практически полностью забитый татуировками, в чёрном и с пронзительным взглядом, предлагает Арсению в моменте не поучаствовать в сатанинском обряде, а просто попить воды.       Хотя кто этих сатанистов знает? Может всё так и начинается…       — Если можно… только не холодной, — губы снова облизать приходится, коротко и скупо, чтобы повторить снова и снова, пытаясь хоть как-то реанимировать пересохшие уголки. Комната встречает каким-то зловещим уютом.       Антон улыбается, кивая:       — Секунду, — он отходит к кулеру и наливает в пластиковый стаканчик сначала тёплой, а потом прохладной воды, после возвращаясь назад. — Держи. Пей и проходи туда, ложись.       Кадык дергается от глотков. Раз. Второй. Сердце — тоже. Арсению вода в горло не лезет под этим взглядом, пронзительным таким и будто тяжелым, и он кашляет тихо, всё-таки поперхнувшись и утирая подбородок запястьем, перед тем, как всё-таки запрыгнуть нервно на кушетку с жалкой пародией на чужую шутку:       — Чего же сразу ложиться?.. М-может ухаживания сначала? Цветы, конфеты…       — А секс только после цветов? — Антон усмехается ярко так, до ямочек на щеках и морщинок-лучиков вокруг глаз. — Ложись уже. Сейчас будут тебе цветы. И я налил тебе воды — считай, поухаживал. Так что можем перейти сразу к делу.       Прохлада кушетки опаляет оголенные лопатки, Арсений выдыхает судорожно, лицо на пару мгновений ладонями прикрывая в попытке взять себя в руки — эти заигрывания до добра не доведут, точно не доведут, не его клерковскую душонку, впервые в жизни решившегося пойти против системы и давящего на плечи «облико морале».       — А… достопочтенный ухажер, а мне полагается какое-нибудь обезболивающее? — сквозь пальцы, стеснительно и с надеждой.       — Нет, я хочу, чтобы ты страдал.       Руки от лица отрываются в неприкрытом возмущении, неподвижно замирая в воздухе, а голубые глаза стремятся покинуть орбиты, чтобы взмыть вверх и воссоединиться с небесами:       — Это как это?!       — Я шучу, расслабься, — Антон смеётся, подхватывая с полки большой чёрный тюбик. — Я намажу обезболивающим гелем, но не обещаю, что станет сильно легче, — и действительно мажет, охлаждая кожу снова. — Ну вот, эскиз стёрся, придётся по памяти рисовать…       — Это как это по памяти…       Арсений от тотального удивления аж на локтях приподнимается, вздрагивая от контраста невероятно горячей руки и ледяной жижи, ощущающейся на коже морозом, изо всех сил пялясь на этот самый эскиз, пытаясь понять, действительно ли с ним есть хоть какие-то проблемы.       — Да, Боже ж ты мой, лежи спокойно, я всё ещё шучу, — Антон глаза закатывает, натягивая новые перчатки, видимо, потому что предыдущие испачкал в геле. — Сейчас подействует и начнём. Не переживай.       — А через сколько минут подействует? — откинуться назад на кушетку приятно физически, Арсений выдыхает наконец-то расслабленно, живот втягивая, довольно потянувшись, и замирает от подлой мысли, что он вообще-то теперь полуголый, со вставшими сосками и румяной кожей, а над ним прямо сейчас ой как возвышаются.       «Тату-мастера бесполые» — мантра, которую стоит повторять.       — Скоро, — Антон снова к нему разворачивается, разглядывая место с переведенным эскизом так пристально, что снова становится не по себе. — Можно спросить? Почему именно такой эскиз. Я ничего такого не имею ввиду, просто интересно. Мне на самом деле даже понравилось его рисовать, не часто что-то подобное просят, — он пальцами по помазанному месту пробегает. — Думаю уже всё, скажи, если больно будет, сейчас контуры нанесу, а уже после цвет заполнять будем. Выдержишь за один сеанс, сделаю скидку пятьдесят процентов. Готов?       Огоньки в глазах вспыхивают несдержанно и азартно — скидка. Пятьдесят процентов скидка. Арсений губы поджимает, напрягая челюсть, крайне брутально и уверенно, кивая коротко и ясно, давая отмашку на всё.       — А аконит… Да он ядовитым считается, на языке цветов — холод. А мне нравится. Я сам, мне кажется, холодный человек, не всем по зубам… — усмехаясь смущенно и взгляд отводя куда-то в сторону, ко всевозможным шкафчикам. — Смертельно опасный! Вот. Нравится мне его пафосность, в общем, — хихикая уже вслух, откровенно и неприкрыто.       — И не поспоришь, — Антон его усмешку подхватывает, слегка оттягивая кожу у косточки, а тату-машина начинает монотонно жужжать, впиваясь иглами в кожу. И чёрт бы побрал эти обезболы, которые не работают. Когда иглы проходят по кости, становится ясно: будет тяжелее, чем казалось. — Ну тих, не дёргайся, я же не фломастером рисую.       — Я не могу! — Арсений правда старается, но вертлявая задница ёрзает по кушетке, сминая клеёнку и никак не давая Антону работать монотонно и беспрерывно, мешая всем планам. — Сейчас, я замру, я замру сейчас! Сейчас… секунду…       — Арсений, — Антон выдыхает шумно, — всё тихо, спокойно. Дыши, всё хорошо. Добьём это место и сделаем перерыв, да? Постарайся сосредоточится на чём-то другом. Расскажи о себе что-нибудь. Кем работаешь, например.       — Я… — Арсений дышать пытается глубоко и беспрерывно, и это настолько пошлым в моменте кажется, что уши горят, а пересохшее горло начинает саднить невыносимо. — В компании работаю… предоставляющей услуги в области консалтинга… аудита… налогообложения… риска и управления… всё такое и-и… я там всякое делаю…       — Отличная работа, — Антон отстраняется слегка, натягивая сползающую маску обратно на нос. — А я вот только и научился татухи бить. Говорила мне мама, что нихуя в жизни не добьюсь, — он усмехается. — Ты молодец, потерпи ещё немного. На косточке самое больное место, дальше легче будет.       — Т-так это же… Господи, это круто-ах… — Арсений ахает на очередном прикосновении игл, вздрагивая всем телом и нещадно алея, потому что стонать в тату-кабинете это сильно, это мощь.       — Я тебя сейчас привяжу, — фыркает Антон, только сильнее его к кушетке прижимая предплечьем. Так сильно, что ногами пошевелить становится трудно. — Это у тебя там телефон в кармане или ты так рад моим прикосновениям?       — Это я штаны подстянул и молния… молния немного подсбилась… выпирает молния… оттопырилась… — Арсений несёт неясно что, просто снова ладонями ледяными чувствует, насколько пылает у него лицо, сопит громко-громко, губы от слюны блестящие приоткрывая в очередном, безмолвном стоне. В этот раз сдерживаясь. В этот раз держась молодцом.       — У тебя большая… молния… — Антон смеётся откровенно, рукой по боку поглаживая. — Ну всё, спокойно. Давай передохнём минутку и продолжим. Принести тебе попить? У меня есть в таблетках обезбол, вроде… Хочешь его попробуем. Может, легче будет?       — Я не по наркотикам… — ляпается от балды, Арсений никак не может с дыханием совладать, ноги невольно разводя и в коленях сгибая, чтобы лежать поудобнее, чтобы отдохнуть, так отдохнуть. — Но спасибо большое… — встречаясь наконец-то с зелеными глазами. Снова.       — Арсений, обычный обезбол, — Антон маску с носа снимает, глядя так обиженно, будто тут его мамку кто-то обидел. — Я не наркоман, но спасибо за прекрасное мнение, — он на ноги встаёт, откладывая тату-машинку и стягивая перчатки. — Я сейчас вернусь. Полежи немного, — говорит себе под нос и выходит из помещения.       Арсений, конечно же, не лежит, привстает озадаченно и напуганно — поюморить хотел, за своего сойти, влиться, как-то круто и весело себя повести, а в результате, видимо, далеко ему до этой всей модной тусовки, ему — документы вести и готовить отчёты.       — Антон! — окликая тонко. — Ты не наркоман, я неудачно пошутил!       Антон возвращается только через минуту, со стаканом воды и блистером таблеток, ставит их на край стола, на котором всё остальное лежит, и садится на прежнее место, натягивая чистые перчатки.       — Выпей, если захочешь, — он машинку обратно в руки возвращает, включая её. — Давай продолжим, а то у меня после тебя придут друзья-наркоманы, хотим вечерком по вене пустить и снять дешёвых спидозных проституток. Так, знаешь, все мои понедельники проходят.       Иглы снова проходятся по уже раздражённой коже, причиняя ещё больше дискомфорта, вот только Антон в этот раз почти его не трогает, только второй рукой себе помогает, растягивая кожу в нужных местах.       Пальцы подрагивают, в края кушетки впиваются до тихого треска, и Арсений снова дышит, много-много, не контролируя уже рвущиеся с губ стоны и всхлипы, фальцетные и рваные, заставляющие всё сильнее покрываться пятнами стыда и дёргаться-дёргаться-дёргаться, снова ноги разводя пошире и пооткровеннее, лишь бы позу хоть немного сменить, лишь бы прогнуться немного, кусая припухшие от грубости губы.       — Антон! Антон… я хочу выпить, секунду, пожалуйста, я хочу… я неудачно пошутил, прости меня… я в плане… что очень больно… и только вещества справились бы с этой болью, наверное… я вообще не подумал о тебе… на тебя! Вообще нет… ты очень… ты не выглядишь, как наркоман… вообще нет… очень привлекательный… М-можно мне минутку?       — Пей, — Антон отстраняется, склоняя голову на бок в ожидании. — Это ты извини, — добавляет, спустя паузу. — У меня ещё по малолетству друг от наркоты загнулся… Не люблю такие шутки. Может я и создаю впечатление какого-то придурка, но я вполне себе добросовестный гражданин, — он плечами жмёт едва заметно. — Заебало, что люди по внешности судят…       — Я… нет, — Арсений теряется, глаза широко распахивая и к таблеткам с водой потягиваясь подрагивающими руками. — Ты не создаешь такое впечатление. Вообще. То, что у тебя татуировки… ну, много, это же… красиво? Красиво на тебе смотрятся… очень… и на руках и, вон, — посматривая робко, — на коленях… И не только, наверное. Тебе идёт. Я просто… ты меня подкалывал, и я подумал, что тоже могу как-то прикольно сказануть… ужасный я короче… нехорошо получилось…       — Я не в обиде, Арсений, правда, — Антон с места приподнимается, помогая стаканчик с водой поднять и таблетку обезболивающего на ладонь из блистера выдавливая. — Ты не ужасный. Я слишком резко отреагировал, прости. Забудем, ладно? Скажи мне, когда будешь готов продолжить.       — Нет-нет, дай мне поругать себя, пожалуйста, я же чувствую, что, — водой давясь с тихим шмыгом, — наделал делов… я не должен был и… — вздыхая и ухо потирая собственное горячее. — Сейчас продолжим. Я немножко подышу и в бой, хорошо? Как ты все эти татуировки выдержал…       — Конечно, не волнуйся, ты у меня сегодня последний. Тату — это отдельный вид селфхарма, ты знал? — Антон улыбается только глазами, потому что на лице снова маска натянута. — Люди приходят за этими ощущениями, потому что ловят с них кайф. Я в том числе. А ты просто место не самое удачное выбрал для первой. Но ничего, зато результат будет огненный, обещаю.       Смешок срывается с губ каким-то тихим облегчением, Арсений снова на клеенку падает, дыша глубоко и шумно, стараясь в голове всё услышанное срастить в одну осязаемую истину. И выдает, сам от себя не ожидая, наверное, подобные места действительно способствуют откровениям:       — Я, наверное, люблю боль… когда наказывают по-разному… шлепками там, придушивают… Никогда себе такого не позволял, проблемы с доверием сильные, но… смотрел. Но это не к месту, — фыркая нервно и только опять щеки ладонями трогая, пытаясь остудить. — Я тебе верю, очень уже хочу увидеть результат…       — Господи, нельзя рассказывать такое человеку, который десять минут назад с тобой флиртовал… — Антон смотрит так удивлённо, снова свою шайтан-машину включая. — Как мне теперь работать прикажешь?       Мир рушится, и на его осколках последняя нервная клетка Арсения кричит благим матом.       — Флиртовал… со мной? Господи… прости! — он в какой-то корейской дораме, где самый крутой парень положил глаз на невзрачного и неловкого ботаника? Ну просто нонсенс, только уши начинают гореть ещё усиленнее. — Я-я просто… просто у тебя руки такие большие, и когда ты меня держал, и иглы эти ещё, и атмосфера… Извини! Я разговорился! Я молчу!       — Перестань извиняться, всё хорошо, но давай обсудим всё это после сеанса. Хочешь поужинать? Я угощаю, — Антон машинку к месту будущего тату подносит. — Продолжаем?       Арсений слышит. Арсений понимает. Арсений кивает. На всё кивает.       И всё же язык за зубами держать уже кажется чем-то невозможным, его несёт. Вроде и игла уже не так больно по коже скользит, вроде и на месте лежать получается куда лучше, а молчать — нет.       — А у тебя… есть любимые жанры? — когда ещё он спросит такое у кого-либо? У него сегодня маргинальный день.       — М-м? — Антон от работы не отрывается, только его прикосновения кажутся ещё более обжигающими и бережными, чем прежде. — Даже не знаю… Я… Как бы это сказать? Не люблю порно… Вроде смотрел много раз, но кайф не ловлю. А гейское порно это просто пытка зачастую. Его же снимают в подвале, на тапок и с вонючими жирными бомжами, — он смеётся. — А может я просто душнила…       — А может ты просто душнила… — Арсений хихикает так звонко и довольно, голову назад откидывая, в потолок смотря с продолжающимися срываемыми с губ смешками. Потому что забавно и легко, потому что возбуждает, стягивает внутренности странным томлением. Сейчас, когда машинка все ещё активно скользит по несчастной косточке. — Я просто на платных сайтах сижу… там есть на что посмотреть… — воздух задерживая от шалящих мыслей.       Он ведь и порнуху то тоже не особо любит, просто хочется хотя бы понаблюдать иногда, посмотреть, как какой-то брюнет берет на себя все его мечты, кайфует вместо него, наслаждается вместо него. А Арсений просто клерк, раз в жизни решившийся на что-то «вне нормы», раз в жизни решившийся на подобные разговоры. Берёт сегодня всё, что даётся.       — Ты по поводу ужина не ответил, — напоминает Антон. — Просветишь меня в то, что любишь? Может, нам это пригодится…       — Я кивал… — Арсений улыбается глуповато немного, даже нервно, осознавая, какой всё-таки дурак, и добавляет поспешно и тихо, стесняясь этого простого: — Конечно, я согласен на ужин… с тобой. Почему нет, да? Я согласен… — в голове прокручивая это судорожное «нам пригодится», прежде чем выдохнуть растерянно взбудораженное: — Не знаю… грубо? Грубый секс… я никогда не пробовал, но… смотрю часто. Не знаю… знаешь, вот эта грубость, когда… превосходство какое-то ощущается в партнере? Ты ему доверяешь, не страшно абсолютно, но… в моменте чувствуется, что тебя просто берут так, как хочется и… всё такое. Я даже пытался что-то около эротическое на фикбуке писать… Знаешь фанфики? Вот я финансовые подсчеты закрою и сижу… строчу что-то… но всё в фантазиях…       Арсений останавливается в момент, не ощущая больше машинку на своей коже, выдыхая робко, тушуясь так, будто сейчас не впал в какой-то порно-транс:       — Я отвлекаю всё-таки, да?..       — О боже, ты пишешь фанфики? — Антон аж от работы отвлекается, переводя на него ещё более удивлённый взгляд. — Неожиданно. Я не то чтобы читаю такое, но любопытство сильнее меня, так что заходил пару раз, — он снова возвращается к татуировке. — Ты не отвлекаешь, я рад, что ты немного расслабился. Осталось не так уж и много, скоро отмучаешься, а потом я тебя покормлю.       — А что читал? — Арсений хватается за реальность, как может, отвлекаясь от скользящих по коже игл, носом шмыгая и улыбаясь уголками губ от одной только мысли, что после тату у него свидание. С тату-мастером. С Антоном. Звучит как лучший на свете сюжет.       Антон вздыхает:       — Да не помню уже… — тихо отвечает он. — Что-то гейское точно, — и смеётся. Он вообще так много смеётся, что даже необычно как-то. Арсений редко таких позитивных людей в жизни встречает. — Если совсем невыносимо терпеть, мы можем сделать второй сеанс. Я всё равно сделаю тебе скидку, можешь не мучать себя.       От улыбки широкой до ямочек уже щеки болят, и Арсений кивает снова, часто-часто, а потом добавляет и словесно, вышептывая желанное:       — Да-а… давай ещё на один сеанс приду, там ещё много осталось?       — Ну, достаточно, — Антон пальцами рядом с тату проводит осторожно, разглядывая внимательно. А после взгляд серьёзный такой на Арсения поднимает, выдыхая тихое: — Ты не подумай только, что я тут шутки шучу и хочу тебя в постель затащить. Ты действительно очень красивый, и понравился мне. И я… не умею по-человечески разговаривать, извини…       — Да я тоже… ты мне тоже… Ты… очень запоминающе выглядишь… я думаю, что невозможно забыть… мне, уже. Думаю, если бы я попробовал, то точно бы тебя не забыл… В смысле я даже не хочу пробовать! Но просто вот настолько ты запоминающийся…       — Ты забавный очень, — Антон машинку выключает, откладывая её на стол. — Полежи пару минут, сейчас замотаем тату и хватит на сегодня, пожалуй. Дам тебе ещё мазь заживляющую и, наверное, недельки через две на второй сеанс запишу. Но посмотрим, как заживать будет. Если что, в бани не ходить, водой сильно не мочить, плёнку не трогать. В общем, сейчас распечатаю тебе инструкцию, — он пленку на татуировку клеит и улыбается довольно, стягивая с себя маску. — Ну вот и всё, можешь вставать. Голова не кружится?       — Совсем нет… — и всё-таки улыбка сходить не собирается абсолютно. Арсений на кушетке садится задумчиво, ногами покачивая туда-сюда в воздухе, и вскидывает голову вверх, чтобы зрительный контакт не терять ни при каком условии. — Только пить опять хочется, сушит.       — Нальёшь сам? Я пока приберу тут. А ты попей, оденься, и поедем, — Антон руками на беспорядок указывает. — Какую кухню ты любишь? Тут недалеко есть неплохой ресторан, кормят хорошо, я часто там обедаю.       — На твоё усмотрение… — Арсений смущаться начинает с новой силой совершенно не вовремя, и кусая губы от шалящих нервишек. Он же скучный клерк, ничего годами кроме картотеки и квартальных отчетов не видит, о чём вообще ему разговаривать с таким интересным и творческим человеком? Человеком, которому он буквально несколько минут назад на адреналине сказал, что любит пожестче. Такое вроде надо говорить на свидании тридцать седьмом?       — Ты крайне мило смущаешься, Арсений, — Антон улыбается, подходя ближе, и в итоге встаёт напротив, прямо у разведённых ног, снова ловя взгляд и облизывая губы. — Расслабься, всё хорошо, правда, — он пальцами по щеке пробегает, вскользь прикасаясь к нижней губе. — Может, перенесём свидание на чуть-чуть? Я очень хочу тебя поцеловать.       — Да и я… тоже… — срывается только это, сипло и подрагивающе, потому что Антон возвышается вновь, большой такой, широкоплечий, со взглядом своим прямым и нахальным. Арсений в этом взгляде утопает, дыша через раз и обласкивая мельком татушки на руке, скосив взгляд совсем вниз, пряча его кокетливо за длинными ресницами. Потому что Антону отказать невозможно, Арсений не так уж много его знает, но уже выучил, как «Отче наш». — Пожалуйста…       Антон улыбается, ловя его пальцами за подбородок, вынуждая вскинуть голову, и тянется вперёд, накрывая губы своими. Целует осторожно так, будто на пробу, а после углубляет поцелуй, кусая нижнюю губу, оттягивая её и тут же облизывая. У него дыхание сбитое, а широкая ладонь скользит по плечу, за спину, сильнее притягивая к себе, пока вторая зарывается в волосы на загривке.       Арсений и пискнуть не успевает, как аккуратная и даже робкая нежность резко сменяется напором, подминающим и заставляющем всё мысли пугливо разбежаться. Потому что жарко, жестко, до сильнее вминающихся в кушетку бедёр, до скрипа клеёнки и дрожи в выдохе, потому что у Антона настроение пляшет только так, а Арсений от этих качелей напрочь себя теряет, откидываясь на широкую ладонь изогнувшейся поясницей, только шире и уязвимее приоткрывая охочий к ласке рот.       — Ты… очень… классно целуешься… — информируя непонятно зачем, чувствуя, как дрожит высоко срывающийся голос, и как ниточки слюны тянутся от губ к губам, пока Арсений не подаётся вперёд сам, разрывая их и бездумно продлевая это сумасшествие, до новых укусов и громких чвоков слюны, пока не начинает от усталости ныть челюсть.       — Ты тоже, — Антон отстраняется, облизывая губы и улыбаясь широко, чмокает ещё раз напоследок в уголок губ и делает шаг назад, протягивая руку. — Поехали поедим?       Кивнуть получается непроизвольно, Арсений до конца даже не осознаёт в полной мере, на что вообще подписывается, возможно, ему предложили проколоть соски, а может свидание отменяется и он примет участие в хоумвидео. Возможно всё.       В любом случае — кивает. Раз, второй, выдыхая шумно и прикусывая зубами нижнюю губу.       — А мы?.. — вопрос до конца не сформулирован, Арсений в ладонь широкую впивается, как в спасательный круг, соскальзывая с кушетки на ноги, а в голове тысяча и один вопрос из разряда: «Так чем мы сейчас займёмся?». Только вот напрямую уточнять стыдно — ему буквально только что сказали, а он умственно-отсталый, от возбуждения, но всё же.       Антон головой качает, пальцем по носу щёлкает и на себя тянет, обнимая легко и оставляя поцелуй на лбу.       — Отвисай, красавчик, — спокойно просит он. — Мы сейчас съездим покушать, а после решим. М-м? Давай, собирайся.       Всё лицо так нещадно румянцем гореть начинает, и Арсений взгляд отводит на мгновение, от греха подальше, чтобы действительно отвиснуть, а не потерять связь с космосом вновь, взглядом залипая на этих пухлых губах, зеленых глазах, умильной родинке на самом кончике носа…       — Даю… собираюсь! — уму непостижимо, что поцелуи могут так сильно выбивать из колеи. Да что там поцелуи — взгляд.       Арсений сегодня вообще разрешил себе абсолютно всё. И влюбляться с первого взгляда, видно, тоже.

***

      Прямоугольные панельки будто стекают вниз по стене, так причудливо она ими обложена, и так красиво, цвета тёплого какао, оттеняется их деревянным узором, и на ощупь неплохо…       На самом деле Арсений далеко не эстет, определяет ценность и привлекательность дизайнов и не только по простому критерию: «нравится — не нравится».       Исключительно так и никак иначе.       Антон, вон, нравится просто ужас, невозможно сильно, а сидеть за столиком в абсолютном одиночестве, пока тот отлучился в туалет — нет. В голову вползает уйма мыслей, ещё сомнений и внутренних торгов с самим собой.       Что он вообще творит? И почему ему это нравится?       — Чего задумался, красавчик? — голос Антона раздаётся сбоку, он садится рядом на диванчике и кивает на меню. — Выбрал что-то?       Мягкая обивка ощутимо проминается под чужим весом, и это всё физика виновата, она и никто кроме неё, Арсений просто не может сопротивляться всевозможным законам, кренится боком немного, плечом в плечо вжавшись на толику мгновения с замиранием ненормального сердца и сразу же возвращая прямоту осанки — он себя как влюблённая пятиклассница ведёт, не иначе.       — Я никогда тут раньше не был, так что… — горло прочищая тихо и стараясь звучать как можно менее робко, как коварный соблазнитель: — Посоветуешь мне что-нибудь?       — Хм… — красноречиво выдыхает Антон. — Для начала посоветую расслабиться. Ты чего? Всё хорошо же, — он сам ближе подаётся, руку Арсения в свою ловя и сжимая слабо. — Если любишь мясо, то возьми стейк — они у них потрясающие.       Ладонь такая горячая, и Арсения мурашки буквально от кончиков пальцев до самого загривка пронзают, щекотные и мягкие, действительно вынуждающие забыть об извечной тревожке — он пальцами тихонько по чужим хиромантским линиям гуляет, царапает тихо, выдавая без задней мысли:       — А ты любишь? Мясо. Просто выглядишь как человек, который любит… — только погодя осознавая весь бред порожденный его языком без костей.       Антон зависает буквально на пару секунд, а после смехом заливается, утыкаясь лбом ему в плечо и подрагивая телом от смешков.       — Господи, Арсений… — он отстраняется, вытирая выступившие на глаза слезинки тыльной стороной ладони. — Хочешь я сам закажу, на свой вкус? Если не понравится, перезакажешь. Ну правда, успокойся. Чего ты паникуешь, будто это первое свидание в твоей жизни. Или тебя расстроило то, что перед уходом из студии произошло? Ты жалеешь?       — Что? Нет! — Арсений слюной давится так резко, закашливаясь до выступивших слез и раскрасневшегося лица — позориться дальше уже некуда, и не только за сегодня. За всю жизнь! — Вообще нет! Я… сегодня потрясающий день. И ты такой же. И то, что… поцелуй. Поцелуй тоже потрясающий был. Мне всё понравилось… ты такой настойчивый… — глаза расширяя от досадливого шока. Опять он несет абсолютную чушь. — Это неплохо! Хорошо! И очень возбуждает! Ой… — шею в плечи втягивая из-за обернувшихся на них людей за соседним столиком. — Надо меньше орать… я вообще очень громкий…       — Арсений, — Антон вздыхает с улыбкой, — я понял тебя. Не паникуй, я… — он отвлекается, когда к ним подходит официант, и всё же диктует ему заказ на свой вкус, а после благодарит его и снова смотрит на Арсения: — Мне тоже понравился поцелуй. И ты мне нравишься очень. Мне вообще давно никто так в душу не западал… Ты очень классный. Не нервничай, — и руку его к губам подносит, оставляя поцелуй на тыльной стороне ладони.       Своими пухлыми и мягкими губами, оставившими на коже тёплый и слегка влажный след. Арсению его слизать хочется. Арсению в принципе хочется. Многого. Всего.       — А сколько у тебя татуировок? — рвётся вместе с блаженным шёпотом, пока Арсений подушечками щетины касается, шершаво и кокетливо, цепляя пальцами крылышко дразнящего родинкой носа.       — Я сбился со счёта на двадцатой, — Антон усмехается тихо, чмокая в ладонь ещё раз и сжимая её слегка. — Как-нибудь обязательно рассмотришь все… То есть, если захочешь, конечно… — он заметно теряется на мгновение. — Слушай, ты не подумай, что я со всеми так себя веду. Я вообще редко к кому-то вот так подкатываю… Не хочу, чтобы ты думал, что просто очередной. Ты действительно очень красивый и классный. И я бы хотел продолжить наше знакомство…       Уголки губ радостно вздрагивают, тянутся вверх неконтролируемо, и Арсений наверняка на глазах буквально расцветает, потому что его мажет так и плывёт он безбожно из-за этих запрещенных комплиментов и обещаний, произнесенных настолько глубоким и низким голосом.       — Я тоже. Хочу продолжить… и завтра, и через неделю, месяц… и год? Или я тороплюсь? — посмеиваясь шутливо, но тем не менее ближе подаваясь, окрыленный сладким порывом, оставляя на губах Антона вороватый поцелуй. — Мне нравится, как ты ко мне подкатываешь… и в салоне тоже всё понравилось, я же говорю! Я… мне такое нравится, — откровенничая снова до невольно вспыхнувших огнем мочек.       — Весь день меня соблазняешь, нельзя так… — Антон улыбается, видно, что хочет добавить что-то ещё, но их идиллию прерывает официант.       — Ваш заказ, приятного аппетита, — желает тот, расставляя тарелки на столе, сияя улыбкой. — Если что, зовите, — и уходит, после того как Антон его благодарит.       Интимность момента будто бы снова нарушена, и Арсений на диване немного ёрзает в желании устроиться поудобнее, посматривая с удовольствием на хвалёный стейк и вдыхая запах мяса.       Вкусно. Действительно вкусно даже на вид.       Но взгляд неумолимо возвращается обратно к Антону, как бы то ни было, а говядина ему уступает с сокрушительным счётом сто к одному.       — Так… говоришь я тебя соблазняю?       — М-м? — Антон вскидывает брови, улыбаясь. — Я абсолютно в этом уверен. А вообще, ты себя в зеркало то видел? Как ты вообще можешь не соблазнять? Ты же буквально ходячая картинка для превращения мужиков в геев, — он смеётся тихо. — Ты невероятно красивый. И я на тебя залип с первой минуты. И я звучу, наверное, как какой-то придурок… Извини. Несу всякое…       — Не несёшь! Всякое… — у Арсения, кажется, от смущения скоро сгорит лицо, если раньше времени не треснет от широкой улыбки. Ему хорошо так и правильно, будто он одновременно с незнакомцем впервые в жизни общается — так и есть — и знает его уже минимум лет сто. От диссонанса голова приятно кружится, и воздуха не хватает от слова «совсем».       Приятно.       — Это ты себя не видел… я зашёл и просто с первой минуты потерялся. Ты высокий такой, татуировки эти, и глаза твои зелёные… Кто тут ещё из нас владеет гейской магией! Ну в смысле… — заминаясь с тихим хохотом и взгляд на губы манящие переводя снова, как заколдованный. Ну просто невыносимо. — Так слюнки текут… — облизываясь неловко и поспешно добавляя: — От стейка. Он отлично пахнет… и ты тоже. Что за парфюм?       — Ладно, это войдёт в топ моих самых неловких разговоров, — посмеиваясь, говорит Антон. — Я тебе потом название скину, не помню. Кушай давай. Приятного аппетита. Я бы предложил тебе выпить, но я за рулём, а тебе после сеанса нельзя.       Еда наверняка уже остыла после их затяжного, искрометного диалога, но зато от Арсения дым, наверняка, валит на весь ресторанный зал — потому что «топ самых неловких разговоров» это наверняка не комплимент, а Арсения после подобных тягомотных и неловких посиделок по-джентльменски подвезут домой — или не подвезут, а вызовут такси, или не вызовут, а просто попрощаются, потому что он так-то мужчина и может добраться сам — а потом отменят второй сеанс в приложении без подробного объяснения причин.       И Арсений вновь погрузится в серые будни бумажной волокиты и взрослой ответственности, снова станет прилежным сыном своих родителей, приносящим им только радость и ни толики разочарования, снова постарается жить, как жил раньше, не вспоминать о харизматичном и безумно горячем тату-мастере Антоне и не смотреть на контур аконита, который уже никогда не будет завершён. Как и Антона не удастся забыть уже никогда.       Арсений кивает мягко, переводя взгляд на тарелку. Стейк действительно то, что нужно, надо бы заняться им, даже если весь аппетит испарился подчистую.       — Приятного аппетита и тебе… — чокаясь в порыве светлой грусти своим стаканом апельсинового сока с чужим.       В зале на столах зажигают свечи, приглушая общий свет, день почти подходит к своему завершению…

***

      И всё-таки действительно есть какая-то магия в том, чтобы никогда не хотеть себе что-то, но признавать с восхищением, что другому человеку идёт до дрожи в коленях. Арсений не то, чтобы фанат машин, а в салоне недавно рассматривал исключительно изящный и обтекаемый дизайн, чтобы светлая, помещалась исключительно везде и выглядела достаточно компактно.       Тахо Антона ни под один из этих критериев не подходит явно. Зато подходит ему самому настолько сильно, что от одной картины можно возбудиться, сглатывая вязкую слюну и устраиваясь на переднем сидении со всем комфортом — всё-таки Арсения предложили подвезти, значит его последний выпад с «ой, у тебя крошки на джинсах, давай я всё посмахиваю с полминуты» не был апогеем кринжа.       — У тебя такая большая машина… — брякая невпопад. Такой он, конечно, капитан Очевидность.       Антон улыбается мягко, заводя мотор и переводя взгляд на него:       — Она — моя гордость, — он тянется рукой, убирая с его лица челку. — Скажешь адрес?       От прикосновений теплых пальцев мурашки по коже, и Арсений брови сначала вскидывает в разморенном недоумении, только спустя пару секунд осознавая, что уселся весь из себя красивый в чужую машину, а куда ехать не сказал, мол, я жду, вези меня куда-нибудь.       — А… в сторону Кузнецкого Моста… тебе хоть по пути?       — Какая разница? — Антон усмехается. — Я в любом случае тебя отвезу. Но вообще да, по пути, — он губы облизывает. — Хочешь вернуться к вопросу о соблазнении? Поцелуешь меня снова? Или ты не целуешься на первом свидании?       У Арсения зрачки сужаются со скоростью света от шока и неверия, что это не слуховая галлюцинация, а потом расширяются так же стремительно, когда он в волнении переводит взгляд на Антона. Губы резко пересыхают и скользнувший по ним язык не спасает положение абсолютно, очертив неуклюже их контур от уголка к уголку.       — Первое наше свидание было в тату-салоне… — фыркая смешливо от жарких воспоминаний. — И там я не то чтобы строил из себя недотрогу… с тобой невозможно…       Перегибаться через коробку передач настолько легко и просторно, что Арсений даже немного не рассчитывает, приваливаясь к Антону и впиваясь пальцами в его плечи, чтобы сохранить хоть толику равновесия, а потом и подаётся, целует почти целомудренно, жарко выдыхая в приоткрывшийся навстречу рот.       Антон одну руку ему в волосы вплетает, а вторую на спину кладёт, чуть сильнее к себе притягивая и углубляя поцелуй. Он кусает и оттягивает нижнюю губу, лижет её, проникает языком в рот абсолютно по-хозяйски и дышит сбито.       Мычание срывается неконтролируемо, Арсений ахает от резкой смены настроения, общей атмосферы, заставляющей поплыть и со сводящим внизу живота жаром ощутить, как его в порыве страсти аж от сидушки отрывают, лишь бы к себе поплотнее притиснуть.       И плевать, что в бедро вжимается рычаг передач до лёгкой, тянущей боли, плевать, что окна в машине начинают издевательски запотевать, на всё плевать, пока язык Антона так уверенно и собственнически проходится по зубной кромке, посылая по телу новую порцию мурашек.       — Ты меня с ума сводишь, — шепчет Антон в поцелуй, медленно переходя губами на скулы, а затем и на шею, оставляя влажные следы, слегка кусая и оттягивая кожу, чтобы тут же языком зализать.       У Арсения глаза закатываются абсолютно невольно, прячась за подрагивающими в трепете ресницами, заставляя погрузиться в вязкую темноту, вздыхая громче и чувственнее от каждой небрежно оставленной на коже метки. Он горит весь, до россыпи мурашек по телу и приятного предвкушения — чего угодно предвкушения, пока член в джинсах напрягается и больно вжимается в ширинку, до нетерпеливого трепета и сиплого:       — Ты можешь себя не сдерживать… — в кудри пальцами впиваясь и сильнее вжимая в раскрасневшуюся шею, жмурясь стыдливо от собственного порыва и от того, что он такой извращенец — настолько его мажет от чужой нахальности и напора.       — Арсений, — Антон выдыхает сипло, отстраняясь и оставляя ещё один короткий поцелуй на губах, — я очень не хочу сдерживаться, но нам нужно уехать отсюда. Мы же не можем… прямо тут продолжать, — ещё один чмок, в этот раз в нос. — Поехали… Хочешь ко мне или к тебе?       — О Господи… — вместо тысячи слов Арсения осознание прошибает: всё поцелуями явно не ограничится, какими бы горячими и развозящими до уплывающего сознания они не были.       Антон рассчитывает на продолжение, он буквально осведомляется о месте, а не уточняет готовность и желание, потому что видит и чувствует, знает, что Арсений хочет того же. Знает безоговорочно. И ему до одури нравится это — уверенность Антона в том, что он примет всё, что тот хочет ему дать. И от этого дыхание сбивается только сильнее, а пульс подскакивает набатом в ушах.       Арсений еле сидячее положение принимает, ёрзая из-за напряженного члена и стараясь сфокусироваться на более приземленных мыслях, а не на чертовых фетишах — Арсений когда-нибудь поплатится за кинк на силу и контроль, а ещё за всю ту бесчисленную порнуху на ноутбуке.       — К к-кому ближе?.. — не скрывая порыв и сводящее с ума предвкушение, потому что нет сил терпеть, хочется вновь впиться в желанные губы, хочется, чтобы шею опаляли прикосновения зубов. Хочется-хочется-хочется…       — Тогда ко мне, — Антон не медлит больше, выезжает со стоянки, сворачивая на главную дорогу.       Уши горят, настолько сильно, что Арсений как можно более незаметно к одному пальцы тянет, касается пылающей мочки прохладными подушечками, чувствуя, как тело прошивает приятная дрожь — он едет в дом к мужчине, которого знает меньше суток. Он. Это делает он. Человек, который и спустя месяц отношений думал, не спешит ли он с низменными желаниями и не будет ли выглядеть оторвой — сегодня странно абсолютно всё, и всё нравится до безграничной эйфории.       Машина начинает тормозить примерно через пару минут пути, а после медленно съезжает с обочины, останавливаясь только в каких-то зарослях, посреди лесополосы, скрываемая деревьями. И в другой ситуации Арсений бы, наверное, начал переживать, но с Антоном всё как-то слишком странно. Тот улыбается тепло, поворачиваясь к нему, закусывает губу и выдыхает хриплое:       — Не могу до дома ждать. Полезай назад, быстро.       Прошивает до трясучки, Арсений даже сначала не до конца осознаёт, о чём его просят… Хотя какая это просьба вообще? Они так не звучат.       Слова застревают в горле, он сглатывает шумно и судорожно, бросая на Антона вороватый и быстрый взгляд, но даже его достаточно, чтобы вспыхнуть с новой силой, коленями на сидушку становясь и перелазя назад, как и было велено, почти на четвереньках, путаясь в конечностях и чувствуя себя так плохо от собственной нелепости, что даже хорошо.       — Нас тут точно не увидит никто, да? — вышептывая робко с крайне запоздалым страхом: возле ресторанчика было как-то совершенно наплевать.       — Тут никого нет, — Антон ведёт плечами, но сам назад не лезет — он выходит из машины и забирается на заднее сидение по-человечески, устраиваясь поудобнее и хлопая себя по коленям приглашающе. — Иди сюда, красивый.       Этот хлопок сжимает лёгкие невидимыми тисками, и Арсений воздухом давится, издавая что-то невразумительно хриплое и перекидывая через ноги Антона одну свою, чтобы аккуратно и будто с опасением присесть, прикусывая саднящие губы.       — Привет… — выскуливая от вжавшихся в чужой стояк ягодиц в смущенном порыве и с мягкой улыбкой.       А что вообще говорить, когда горячий член вжимается аккурат в джинсовый шов?       — Привет, — вторит Антон, руки у него на спине складывая и притягивая ближе к себе. — Как же ты меня заводишь, просто пиздец, — он снова к губам тянется, утягивая в поцелуй, тут же переходя ими на шею, ощутимо вдыхая запах и перемещая ладони на ягодицы, сжимая их.       От этого порыва мажет только сильнее, и Арсений шумный вздох не сдерживает, в пояснице прогибаясь сильнее, чтобы подставиться, вжаться в широкую и крепкую хватку, прохныкать порывисто от недостатка контакта — одежда так сильно мешает, что просто слов нет, одни эмоции и приоткрывшийся в учащенном дыхании рот от напористо рассыпающихся по нежной коже поцелуев.       — У тебя… так щетина колется… мне очень нравится…       Антон руки ему под одежду запускает, гладит по бокам, слегка царапая кожу короткими ногтями, рычит тихо, прикусывая ключицу и в конце концов тянет футболку вверх, помогая из неё вылезти. Он замирает, откровенно разглядывая и облизывая губы, а через мгновение снова принимается покрывать поцелуями скулы, подбородок, шею, оставляет новый укус на ключице.       Дыхание губы жжёт, те зацелованные и припухшие, и Арсений облизывается раз за разом, чтобы только надышаться попытаться, втягивая тепло печки салона и парфюм, тот самый парфюм, кружащий голову уже несколько часов — Антон пахнет просто одурительно, и даже лёгкий мускус, прибавившийся к запаху из-за возбуждения, заводит только сильнее, заставляя в шею уткнуться, бессовестно прерывая ласки Антона, вжаться влажными прикосновениями губ к кадыку, прикусить с тихим вздохом, снова и снова, чувствуя, как от участившегося дыхания кружится голова. Невероятно.       — Я очень тебя хочу… — делясь сокровенным так робко, несмотря на всю атмосферу разврата, ещё сильнее горя от ощущения собственной уязвимости и податливости: он полуголый, на абсолютно одетом Антоне, в его машине и распоряжении. И у Арсения ягодицы невольно поджимаются от шалящих фантазий.       — Раздевайся и встань коленями в сидение, — Антон подталкивает его слегка, сгоняя со своих бёдер, а сам с себя футболку стягивает, оголяя татуированный торс.       Дышать не представляется возможным — у Арсения лёгкие спазмируются с невообразимой силой, выбивая горловой стон, короткий и плаксивый, с тонким всхлипом. У Антона чернильные узоры по телу тянутся, опасные такие, невероятно гипнотизирующие, заставляющие замешкаться, пальцами подрагивающими коснуться напряженного живота, зацепить подушечками волоски блядской дорожки, оцарапать с по-блядски приоткрытым ртом.       А потом всё же послушаться, принять более менее устойчивую позу, спиной выгибаясь самую малость и впиваясь руками в кожаную спинку, утыкаясь в неё ещё и доверчиво лбом, шею открывая беззащитно, горящую от поцелуев и меток.       А потом тушуется, — забыл о главном, — начиная неловко стягивать с себя скинни-джинсы и белье, путаясь в штанинах и плюя, оставляя их болтаться в районе коленей и голеней, треножа и будто сковывая ноги, будоража этим себя только сильнее.       Антон позади только выдыхает шумно, проводя пальцами по его ягодице, после сжимая обе половинки в ладонях. И Арсений начинает радоваться, что он перед выходом из ресторана руки помыл, потому что упускать кайф от этих пальцев — преступление.       — Господи, ты потрясающий… — он сглатывает, нависая чуть сверху, что с его ростом даже в большом Тахо явно не очень то и удобно. Горячие поцелуи ложатся на плечи, медленно сползая вниз, пуская по телу разряды тока. Антон замирает на пару секунд, а после целует прямо в колечко мышц.       И судорожный вздох Арсения наверняка слышит весь район и окрестности — он словами давится так отчаянно и сипло, заставляя кожу салона запотеть от резкого и почти невменяемого шёпота:       — Нет… ты серьёзно? Блять… — чувствуя, как от одного только предвкушения всё тело пронизывает трепетная дрожь.       — Ты против? — Антон чмок на ягодице оставляет, поглаживая их руками успокаивающе.       — Да… нет! Давай… — мысли теряются и путаются, и Арсений мычит на очередном вздохе, сильнее назад отклоняясь и разводя бёдра в стороны, прогибаясь в пояснице до приятного натяжения мышц.       И Антон «даёт». Он языком ко входу припадает, вылизывая, собирая собственную слюну по яичкам и возвращаясь назад, вталкивая её в подрагивающее колечко мышц. У него руки такие сильные, он ими держит так крепко, что наверняка останутся синяки.       Пускай остаются. Арсений ими испещренным быть хочет, весь, каждый миллиметр тела чтобы в укусах, поцелуях и следах, метках принадлежности — Антону отдаться хочется раз и навсегда, безраздельно, царапая ногтями его модный салон Тахо.       — Я сейчас умру… — Арсений врёт нещадно, врёт откровенно и со сбившимся дыханием, на месте ёрзая и извиваясь в крепком хвате, чувствуя, как покалывают бёдра от впивающихся в них чужих пальцев, обжигающих грубостью, вдавливающихся до образования лунок от ногтей. Хорошо.       Хорошо настолько, что хочется кончить, бесстыже тыкаясь сочащейся головкой о прохладу скользкой спинки, забываясь и подставляясь под играющий с приоткрывшимися краями язык.       — Красивый, — шепчет Антон, отстраняясь слегка и оставляя укус на ягодице, тут же его зализывая. Он выше поднимается, одной рукой перехватывая за подбородок, утягивая в поцелуй. — У меня смазки нет, придётся так, — и палец один ко входу пристраивает, толкая его внутрь медленно.       Перед глазами картинка от желания плывёт, и Арсений тает, как пломбир или что-то такое же податливое, плавящееся под чужим жаром и напором. Арсений, губы мокрые приоткрывая, выдыхая шумно и бездумно высовывая язык, пытается за острую кромку чужих зубов ухватится, подцепить уголок рта, пощекотать и поласкаться, подразнить с учащенным сопением.       Внутрь палец проталкивается с едва ощутимым жжением, потому что стенки слишком податливые и обильно смазанные слюной, слишком активно принимающие, расслабляясь и поддаваясь под напором Антона. Арсению настолько нравится его слушаться, что по мошонке течёт собственный предэякулят, щекочет яйца и стекает куда-то по бёдрам, вниз, впитываясь в джинсы.       — Я… могу облизать… — выдавливая из себя постыдно, но с желанием, прямо в рваный, грязный поцелуй, слюну языком катая в намёке, вынуждающем уши ярко заалеть.       — Хороший мальчик, — Антон улыбается, вытаскивая из него палец и поднося к его же губам. — Оближи. Только хорошенько. Давай, красивый, попробуй себя на вкус.       Это «красивый» с ума сводит похлеще любых порнушных сюжетов, Арсений выстанывает почти жалобно, языком плашмя фалангу накрывая, чувствуя её тяжесть и медленно смыкая губы вокруг, щеки втягивая до заострившихся скул и сводящего внизу живота возбуждения — всё это на грани, по-животному как-то и слишком бесконтрольно с его стороны.       Всё это идеально. До протяжного мычания и кучи слюны, пачкающей собой подбородок от лишних усилий и стекающей аккурат в ладонь Антона — Арсений облизывает и сосет палец, второй, третий… Так старательно, что аж стыдно, прекрасно зная на что это похоже, дразня и играясь, позволяя сознанию блаженно отъехать.       — Умница, — Антон целует во влажный висок, опуская мокрые пальцы вниз, растирая ими вход и снова толкая один внутрь. И губы вновь ловит в поцелуе, прикусывая нижнюю до сладкой истомы.       В сознании так блаженно пусто, есть только одна абсолютно прозрачная мысль: «хочу», — и Арсений бёдрами ведёт, сам насаживается на фалангу пульсирующим колечком мышц, чувствуя с замиранием, как приятно скользит по нежным стенкам палец, как дрожь в теле порождает, заставляя втянуть живот.       Мало. Катастрофически не хватает.       — Ещё… — теряясь в удовольствии от похвал и глаза жмуря от предвкушения. — Пожалуйста, Антон… я ещё хочу… больше…       Антон целует снова, переходя ласками на плечи, кусая, зализывая, изводя просто невыносимо. Он второй палец вводит медленно, тут же сцеловывая стон, не давая ему до конца вырваться наружу. Арсений даже осознать до конца не успевает, как в нём оказываются уже три пальца, которые растягивают так правильно, давят куда нужно, пуская по телу волны дрожи.       Он так хорошо принимает, послушно и глубоко, подаётся с первых толчков, чувствуя, как сфинктер слабо сжимается вокруг пальцев, принимая полностью, давая надавливать внутри до сладкого покалывания внизу живота. Невыносимо.       Капелька слюны с уголка губ срывается, пачкает губы Антона и его же щетину, и Арсений языком широко и медленно скользит с пошлым шорохом, слизывая её без толики брезгливости и заминок, дыша шумно, сбито, так, будто всё уже закончилось, а не только начинается.       Антон ещё какое-то время, по ощущениям, не просто растягивает и подготавливает его под себя, а изводит до изнеможения, каждым прицельным толчком пальцев попадая по простате, выбивая из лёгких воздух. А после отстраняется, вытаскивает пальцы и пристраивается членом ко входу, толкаясь в Арсения медленно, с оттяжкой.       Он лбом вновь в спинку сидушки утыкается, вжимается с дрожащим и продолжительным выдохом, чувствуя, буквально каждой клеточкой тела ощущая, как в него погружается член, как Антон неумолимо растягивает его, насаживая на себя, до упора, до вдавливающихся в мошонку яиц, без хлетскости и шлепка, потому что по-прежнему издевательски неспешно — невыносимо. Невыносимо в сравнении со всем другим, стремительным и резким. Контрасты добивают.       — Антон… — скуля жалобно и почти бесцельно, даже пошевелиться не имея возможности, только положение головы меняя, елозя по спинке уже щекой.       — М-м, красивый? — в голосе Антона слышится улыбка. Он входит до основания и начинает двигаться, постепенно набирая скорость, напрочь выбивая воздух из лёгких. — Ты невероятный, — шепчет в ухо, упираясь одной рукой в сидения, а вторую перекладывая на горло, лишая полноценных вздохов.       У Арсения из обзора — его белеющие от напряжения костяшки. Дышать хочется невыносимо, лёгкие печь начинают так непривычно, но отчего-то возбуждающе, и он оргазм подступающий чувствует так явно, что приоткрывает в немом блаженстве рот, мажет влажными губами по самому ребру той самой, вдавливающейся в сидушку, ладони, пачкая и целуя, пока венку на шее отбивает пульсацией куда-то в крепко вжимающиеся в неё пальцы.       Он кончит сейчас, бесстыдно и густо, просто от того, что его жестко берут сзади, въезжая внутрь на одной только слюне, абсолютно не встречая сопротивление мышц, и придушивают, вынуждая выгибаться только сильнее, а ещё царапаться, водить ногтями по чужому запястью, не пытаясь отстранить руку от себя, но и не сдерживая порыв, чувствуя, как всё тело потряхивает в подступающем экстазе — когда салон пачкается в его же сперме, Арсений точно сказать не может, просто сжимается потуже, закатывая влажные от выступивших слёз глаза.       И всё-таки он конченый извращенец. Сейчас буквально.       Антон вбивается ещё пару раз перед тем, как кончить самому, выходя из Арсения и изливаясь ему на спину, прикусывая плечо в тихом стоне, тут же целуя его и зализывая языком. Даря бесценный кислород. У Арсения от этой кульминации перед зажмуренными веками фейерверки.       — Господи… это было… — Антон дышит шумно, откидываясь назад, ложится на сидения, утягивая за собой и загребая буквально в объятия, крепко к своей груди спиной прижимая. — Это было потрясающе.       Бархатный и хриплый голос Антона во всём теле такой приятной вибрацией окликается, Арсений лежит неподвижно, дышит только часто-часто, чувствуя отдаленно, как размазывается между их телами сперма, но на это почти полностью плевать — хочется оставаться в такой позе подольше. И он ответно руки Антона своими накрывает, подрагивающе и удовлетворённо, ослабший такой, но улыбающийся до глубоких ямочек на щеках. Счастливый.       — Ты так приказывал… у меня просто слов нет… Ты точно тату-мастер? А не какой-нибудь майор… — голос хрипит так сильно из-за сорванного голоса и временного удушья, и Арсений кашляет тихо, только сильнее к горячему телу прижимаясь и прикрывая блаженно глаза. — Ты невероятный… — добавляя более тихо и робко, перечеркивая всю свою флиртовскую браваду.       Антон поцелуй на его макушке оставляет, оплетая руками только крепче, будто вдавить в себя пытаясь, впаяться в одно целое.       — Сходишь со мной на настоящее свидание? — спрашивает тихо.       И всё-таки ни во время самого секса, ни в преддверии оргазма сердце не выпрыгивало настолько сильно и неконтролируемо, а глаза не щипало до закладывающего носа — кажется, «завтра» никогда не наступит. Прощайте серые будни и образцовое одиночество.       — Схожу… — изящно развернуться для поцелуя не выходит, ноги по-прежнему перекручены в штанинах и Арсений чувствует себя тюленем, но всё-таки что-то да удается с тихим кряхтением и смешками — на Антона обрушивается шквал чмоков. — И не на одно.