Дневник моих грехов

      «Господь Всемилостивый, мой Покровитель, мой Отец Отца, направляющий меня к божественной благодати через земные испытания… ни дня не проходит без моей сердечной благодарности Тебе и Твоим учениям. Ты даровал мне возможность доносить Твой Божий замысел через уста и деяния, и я наконец осмелился ступить по Твоему целительному пути.       не хочу, чтобы всё повто       заблудшая душа, какая бы она ни была, лишь осколок Твоей безграничной воли, правда же? если я наполню её верой и дарую Твоё прощение, то молю, не заставляй меня причинять боль уберегу от вечных мучений. получится ли спасти того, кто отрёкся от Твоей милости? сможет ли понять демон Твоё учение любви?              †            †       † я так и не смог †                    †       Твой священный образ, Господь, придаёт мне сил и наполняет сердце милосердием и надеждой, что однажды Ты сам встретишь меня у райских врат…       смогу ли я до этого мига искупить все свои грехи перед Тобой, Отец?»

༺♱༻

placebo — post blue

      — Так, значит, вам удалось подружиться? — воодушевлённо охал Субин, крутясь вокруг Ёнджуна, выбирающего клубничные леденцы из бесплатного ассорти.       В преподавательской с недавних пор стояла стеклянная колба, наполненная бесхозными, дешёвыми и неаппетитными сладостями. Ёнджун так не считал, когда распробовал наиболее приторные. На замену электронной сигарете. Приходилось соблюдать своего рода никотиновый целибат, и всё для того, чтобы… Причину даже мысленно лаборант не осмеливался сформулировать. То, что он оказался гибким и сговорчивым за пределами комнат наслаждения, — одно из небольших открытий за последнее время.       Предыдущие две недели Ёнджун явно был не в себе. С тех пор как в демонической обители завёлся невинный Ягнёнок с синим псом на привязи, шило в неугомонной заднице обратилось в производственный бур. Он просто не мог от Чхве Бомгю отлипнуть, как засевшая в волосах жвачка.       Но вопрос профессора заставил его расхохотаться.       — Мы? Подружились? — стонал он, еле справляясь с приступами смеха. Субину пришлось терпеливо выждать, пока один из казённых леденцов отправится в чужой рот. Им громко причмокнули. — Да я не уверен, понимает ли этот шизик, что это вообще такое!       — О-о-о! — то ли удивлённо, то ли поражённо протянул Субин, смешно округляя рот. Либо Ёнджун, пребывая в приподнятом настроении, находил это таким. То стухло после продолжения: — …А ты, значит, понимаешь?       Лаборант закатил глаза и фыркнул, причмокнув леденцом. Субин вновь невербально прощупывал его — увы, совсем не в тех местах, где бы хотелось. Да, Ёнджун и сам мало что смыслил в дружбе: её представление складывалось из сюжетов мультфильмов, отголосков с детских площадок и подростковых компаний, шумящих в вечернее время. Она шла рука об руку с такими благородными чувствами, как доверие и любовь, но ничего из этого не было Ёнджуну знакомо.       Семейный очаг не походил на уютный камин, скорее на прожжённое кострище с хлопьями пепла и жирной сажей. Школа, детская беззаботность, мамины помады и надежда, что Ёнджун поймёт отцовское отвращение, — всё это стёрлось с началом военной подготовки. А там уже стало не до дружбы, там… пустило корни то, что он упорно травил в себе спустя десять лет. Жаль, безрезультатно, но не стоило провоцировать внутренний голос на колкости. Лаборант вернулся к спасательному жилету — Чхве Бомгю.       — Ладно, я обладаю хотя бы базовыми навыками коммуникации, но этот… — Ёнджун, выделив последнее слово, нервно усмехнулся. — Даже не знаю, как объяснить… Он словно потерян. Не понимает, как работает мир вокруг него.       Окончание реплики вышло непривычно серьёзным. Леденец, стуча по зубам, перекатывался от одной щеки к другой, брови медленно поползли к переносице, губы надулись, оттопырились — мыслительный процесс налицо. Задумчивость Ёнджуна была редким гостем, но очень желанным для Чхве Субина.       Он сдержанно улыбнулся, деловито сложил руки на груди и пристроился ближе, подперев стол бедром, — так разговор казался личным. И осторожно стал развязывать узлы:       — И как это проявляется? Помимо скомканности речи и желания отстраниться.       И Ёнджун, погружённый в размышления, глухо стал пересказывать события прошедших дней.

༺♱༻

      То, что Чхве Бомгю оказался самоизолирующимся шизоидом с обострённым религиозным фанатизмом, не стало открытием. Но то, как его девиантное поведение отклонялось от общего человеческого конструкта, почти пугало. Ёнджун благодаря маниакальной стороне своей личности считал это ненормально привлекательным. Будоражащим до колких мурашек.       С тех пор как Бомгю запер за спиной дверь, лаборантский кабинет стал общим. У него даже появился свой рабочий стол — одна из списанных, наиболее устойчивых парт, покрытая слоем многолетней пыли. Но ни она, ни небольшой наклон и скошенность ножки, ни скрипучая табуретка вместо удобного стула не пугали Ягнёнка. В первый же день он обескуражил Ёнджуна настолько, что из распахнутого в удивлении рта вывалилась жвачка. Чхве Бомгю абсолютно естественно и непринуждённо залез с головой под парту и стих, будто растворился в её недрах.       В их первое недознакомство «подстольное уединение» интерпретировалось как одноразовая акция. Прятки в чужом кабинете на случай вторжения. Но теперь в этом не было необходимости: не от кого скрываться. Отойдя тогда от шока, Ёнджун без зазрения совести улёгся торсом на стол и свесил голову, убеждаясь в чужом сумасшествии. Или оно тоже стало общим, раз Демон находил и это уморительным?       — Шизик, ты про стулья слышал? Советую попробовать, иначе через пару лет твой позвоночник закрутится в спираль, — хихикал он, пока невольный собеседник ютился в тени стола.       Бомгю поставил у ног рюкзак, поправил брелок, чтобы лежал ровно, и медленно, стараясь не издавать шума, вытащил алый дневник. При его виде у Ёнджуна во рту скопилась слюна, и он невольно сглотнул. В перевёрнутой перспективе это ощущалось болезненно, кровь прилила к лицу, но он не мог оторваться. Бомгю казался ему новым экзотическим зверьком, обустраивающимся в вольере.       Тот красноречиво молчал, не прерывая свою деятельность. Завёл ручку над бумагой и попытался собраться с мыслями, правда, Ёнджун всеми силами не позволял ему этого сделать:       — Эй, не игнорируй мою великодушную заботу! Твой божок переживёт пару минут без признаний в любви, или что ты там ему строчишь? — Насмешка осела на губах, а голова шкодливо покачивалась из стороны в сторону. Окрашенные волосы гипнотизирующе следовали по инерции, сбивая Бомгю с невнятной и без того речи.       — Не мог… б… т…       — А?! — прикрикнул Ёнджун, кривясь и сильнее свешиваясь с края. — Что ты там бубнишь? Говори громче!       Бомгю еле заметно поджал сухие губы от недовольства.       — Не мог… бы ты… оствт… мня…       — А-а-а?! Ни черта не слышу, малыш, начни наконец использовать рот для общения, а не…       — Просто, — резко выпалил Бомгю, сам же стушевавшишь и зарывшись стыдливым взглядом в разворот дневника, — оставь… меня. Пожа… луйста…       Ёнджун обиженно выпятил губу и, с кряхтением поднявшись с парты, отряхнулся от прилипшей пыли.       «Вот же шизик! Сначала геройствует в облике божественного спасателя, а теперь гонит…» — недовольно бурчал он, направляясь к столу.       Будто у него своих дел нет! Три связки лабораторных — есть чем заняться. Важно фыркнув, Ёнджун плюхнулся на скрипнувший стул и принялся за работу. Лёгкое раздражение плескалось внутри вместе с игривым интересом, подпитанным чужим внезапно окрепшим отпором. Неужели он так допёк Чхве Бомгю, что у него наконец стал прорезаться голос? Не сиплый, сдавленный и неразборчивый, а резкий, хлёсткий и обволакивающе низкий. Думая об этом, Ёнджун невольно посасывал кончик гелевой ручки.       Присутствие Бомгю практически не ощущалось. Он не издавал звуков, в отличие от Ёнджуна, который громко цокал, вздыхал или хихикал из-за найденных недобросовестных студентов. Бомгю не шуршал джинсой по полу, не скрипел подпорками парты, не шелестел бумагой дневника. Лаборант же полностью выдавал свою деятельность: ёрзал, размашисто расписывал ручку, выругался, громко чавкал жвачкой и лопал пузыри. Со стоном вытягивался на стуле, нервно притоптывал, бубнил под нос про идиотов, неверно истолковавших задания, хотя сам понимал их спустя десяток прочтений. Каждое его движение легко распознавалось на слух. Неудивительно, что спустя время из-под противоположной от рабочего места лаборанта парты показалась взъерошенная макушка, а кожу обожгло притаившимся наблюдением. Непонятно: Чхве Бомгю был обеспокоен, раздражён излишним звуковым сопровождением или заинтересован?       — …Чего? — с невольной усмешкой бросил Ёнджун, перелистывая очередную лабораторную работу. — Наконец надоело общаться с воображаемыми друзьями?       Чужие брови дрогнули, всего на мгновение переносица рассеклась возмущением, но этого было достаточно, чтобы лаборант, довольный собой, полностью сконцентрировался на Бомгю. А вдруг он начнёт парировать аргументами за свою набожность, отстоит веру во всевышнего? Но вместо этого Ягнёнок что-то неясно булькнул, колеблясь. Он будто уже хотел скрыться в своём убежище, как обеспокоенный рак-отшельник.       — Чё-о-о? — протянул Ёнджун раздражённо, прикладывая ребро ладони к уху. — Ни черта не слышу! Говори громче!       — Б… дь т… ше…       Рыча от возмущения, Ёнджун подорвался с места и угрожающе стал сокращать расстояние.       — Не будешь говорить внятно — тогда я сам. — Он резко опёрся о стол и приблизился вплотную к отпрянувшему Бомгю. — Подойду к тебе. — Расстояние продолжало сокращаться. Ёнджун, оперевшись коленом, залез на стол и потянулся к белеющему лицу. Ягнёнок не сбегал, не противился — впрочем, как и всегда. Лишь едва воротил нос, стоило жаркому шёпоту оплавить его губы: — Так что ты там хотел сказать?       Удивительно, как при повседневном, невинном общении Бомгю с трудом выдерживал визуальный контакт, но в моменты уязвимости распахивал глаза и почти не моргал, смиренно следя за преступником. Одна из загадок, решение которой хотелось скорее отыскать.       Несколько милых родинок, вкрапления оттенков медового и латунного на сухой почве радужки, выверенные черты лица с почти выцветшими пятнами сирени и ядовитых лютиков. Ёнджуну вдруг стало любопытно: не болят ли эти блёклые лепестки? Ухаживал ли он за ними в период цветения или уповал на бога в надежде, что тот исцелит его травмы?       Сухие губы проронили:       — Б-будь, пож… ста… тише. — Изувеченные пальцы, придерживающиеся край стола, поджались. — Мне… сложно сосредоточиться.       — Уверен, что во мне дело? — хмыкнул Ёнджун, с трудом отстраняясь. Иначе он и дальше бы выявлял диковинные мелочи неприглядной внешности, которые, напротив, завораживали. Будто части не набожного фрика, а приземлённого юного парня по имени Чхве Бомгю. — А мне вот кажется, что твой божок просто плохой собеседник. Вряд ли ты дождёшься ответа, в котором так нуждаешься.       Эта неоднозначная отвергающая реакция Бомгю, отличающаяся от пугающей покорности, всё больше забавляла. Он явственно ощетинился, посерел, свёл хмуро брови, но подавил внутренний протест.       «Ничего, рано или поздно…» — злорадствовал Ёнджун, ожидая эту феерию. А пока возвращался на своё место, ярко жестикулируя на ходу.       — От общения со мной больше толка будет.       Ущемлённый не стремился скрыться в недра стола и пожаловаться всевышнему на богохульника. Вывалить на бумагу обиду и по-прежнему надеяться на божье снисхождение. На аудиенцию, исповедь или ангельский хор у райских врат. Хоть на что-то доказывающее несостоятельность чужой, определённо демонической теории.       Бомгю непоколебимо отстаивал честь господа, вряд ли имея свою.       — В чём же… польза? — выдавил он скрипучим, явно задетым тоном.       Ёнджун вальяжно закинул ногу на ногу, сложил руки в замок и важно приподнял брови, вещая подобно воспитателю младших классов:       — В элементарном навыке разговаривать, малыш. Ты со своим блеянием первую же сессию завалишь, и никакой «Отче наш» уже не поможет. — Он продолжал надменно ухмыляться, прекрасно зная, что попадал в цель. Вряд ли такой человек, как Чхве Бомгю, позволил бы себе иметь оценку ниже превосходной, иначе никакой вечной жизни в райском саду возле господа. Ёнджуну до кожного зуда хотелось вновь повысить градус, и он снизил голос до интимного: — И вообще, я могу многому тебя научить — только попроси…       А после сказанного неоднозначно упёр язык в щёку и утробно хихикнул. Но через мгновение уже давился смехом до боли в животе: Чхве Бомгю торопливо сотворил крестное знамение и, чтобы отгородиться от дурмана дьявольского приспешника, скрылся под стол.       Весь их совместный досуг состоял из таких перебранок, которые ради забавы начинал Ёнджун. Ему казалось, что ещё немного — и мыльный пузырь чужого терпения лопнет, а Ягнёнок, подобно уже знакомому Ангелочку, обратится в грозного и рогатого козла. Выплеснет накопленный гнев, перевернёт стол вверх дном и наречёт непристойного лаборанта гореть в геенне огненной. Это шоу Ёнджун обязан застать вживую.       «Вживую…»       Удивительно, что он примерял подобные описания к себе.       Будни никогда не казались такими мимолётными. Ёнджун никогда не спешил в университет, никогда не давил безумную улыбку без причины, никогда никого так не ждал в своём пыльном кабинете, как Чхве Бомгю — его персонального развлечения. Голова была забита лишь тем, на какой острый крючок подцепить парня, как его спровоцировать на диалог, вывести на эмоции. Глубоко внутри, правда, хотелось ещё предложить пластырей или напольную лампу, чтобы тот не перенапрягал зрение, пока в темноте пересказывал воображаемому богу свои чувства. Или наконец спросить, откуда эта сияющая заколка на ухе синего пса, откуда сам брелок, выбивающийся из старомодного образа, откуда пугающий названием алый блокнот. Откуда сам Бомгю такой не от мира сего появился.       Но банальная искренность с детства Ёнджуну была чужда. Он не видел смысла в том, за что его презирал отец. Поэтому предпочёл играть в библейского змееподобного героя, искушая Чхве Бомгю всем, на что подстёгивал собственный авантюризм.       Столешница парты Бомгю блестела от чистоты. А Ёнджун, стоило его любимой зверушке прошмыгнуть в своё убежище, уже свешивался с края и хитро улыбался. Покачивал ногами в воздухе, лопал жвачные шары прямо над головой Ягнёнка и не затыкался. Ни на секунду.       — …Православие, значит, — рассуждал Ёнджун вслух, основываясь на приветственном перекрещивании Ягнёнка — так он делал при каждом близком контакте с Розовым Демоном. Или непристойными вещами, которые извергал его рот. Даже располагающее и воодушевлённое настроение Ёнджуна заставляло Бомгю защищать себя этим неосязаемым оберегом. — Не мог себе занятие получше придумать? Какое-нибудь другое хобби — типа на гитаре играть да девчонок клеить?       Бомгю упорно игнорировал, но по поджатым в тонкую линию губам было понятно: всё-таки невольно слушал.       Ёнджун продолжал своё вещание, нарочито громко чавкая жвачкой:       — …Хотя с твоим прикидом и благовонным душком девчонку тебе не скле-е-еить. — Он, наигранно раздосадованно протянув последнее слово, сразу покрылся приятным покалыванием: Бомгю всего на мгновение небрежно мазнул по нему взглядом. Неясно, что именно он выражал: уязвлённость, интерес или раздражение. — …Откуда ты откопал этот старинный кардиган? В склепе своего прадеда? Верни на место, а то до конца жизни в одиночестве будешь порог храма отбивать… Или тебе нельзя? Типа целибат — и всё такое?       Бомгю бегло окинул себя взглядом и затем задумчиво зачеркал что-то в своём блокноте — ритмично, раз-два, раз-два. Он делал это всё чаще, стоило Ёнджуну нарушить его покой. Но лаборанту не удавалось разглядеть детали, сколько бы ни пытался. Бомгю сжимался плотнее в его присутствии, как испуганный броненосец.       — Или ты протестант и у вас нет таких ограничений? — не унимался Ёнджун. — Кстати, вопрос, видел ли ты собственный член, до сих пор открыт! — После этого вновь надулся жвачный шар и лопнул. Но не терпение Чхве Бомгю.       Он что-то тихо буркнул:       — Ка… т… к.       — А теперь ещё раз громко и чётко, — чеканил Ёнджун, зловеще растягивая губы. — Иначе я залезу под стол и буду учить тебя использовать рот другим способом. Хочешь знать каким? — Его язык по-змеиному бегло высунулся и игриво лизнул пространство.       — К-католик, — выдавили наспех ответ, пока лаборант не претворил сказанное в жизнь. А продолжение заставило раскачивающегося и чавкающего замереть и внимательно слушать: — Догматы, которые исповедует м-моя с-семья, основаны на католицизме.       Нет, подробности не удивили, да и мало интересовали на самом деле. Но говорящий целыми предложениями Бомгю действительно приводил в восторг, заставлял непроизвольно сглатывать и смиренно стихать. А под его голос — монотонный, низкий, баюкающий — хотелось без сожалений предаться земле и навсегда уснуть. Но вместо упокоения Ёнджун привычно плевался ядом, игнорируя внутреннюю смуту. Что-то зудело, туго завязывалось, подкатывало к горлу и мешало гадким словам, но Ёнджун не распознал, что это за новорождённое отторжение.       Он чмокнул губами и, высосав из жвачки последние соки, утробно помычал:       — Целая семья в рабстве у вымышленного мужика. Ебануться. — Он гадко хихикал, видя, как мрачнел Ягнёнок с каждым словом. Это также вызывало противоречие, но любые эмоции подстёгивали Ёнджуна продолжать: — Ваша библия — просто безумное фэнтези с огромным лором. Может, лучше поэзию почитаешь? Детективы там, научпоп? Что-то приближенное к реальности?       Пальцы с кровавыми трещинками и воспалёнными кратерами эпидермиса стянули уголки блокнота. Ёнджун предвкушал чужой провал. Вот-вот он разоблачит ещё одного волка в овечьей шкуре. Но Бомгю оставался непоколебимым.       — Это н… ра… тво… — проворчал он под нос и затем на опережение повторил разборчивее и будто бы увереннее: — Вера — это н-не рабство…       — Да что ты? И в чём же разница? Ты своего господина чуть ли не в задницу целуешь. Ты ему буквально служишь, чтобы получить счастливый билетик в рай, разве нет?       Ёнджун свесился с края парты сильнее, будто этого требовали зарождающиеся дебаты. Перестал болтать ногами, ёрзать и уставился на оппонента, взаимно напряжённого и задумавшегося. Вместо эмоционального фейерверка Ёнджун действительно ждал контраргументов, опуская факт того, кто был перед ним. Чокнутый парень в растянутых старческих обносках и еле владеющий собственной речью. Но Бомгю начинал приятно удивлять.       — Ты ошибаешься, — тихо, но прямо отрезал он и, шумно набрав в лёгкие воздух, продолжил: — Богослужение — это веление моей воли. Знак благодарности Господу Богу за шанс искупления.       Ёнджун завороженно впитывал осмелевший, слегка дрожащий и нестабильный тон, поражаясь, как его угрозы успешно работали. Даже немного обидно: неужели он настолько непривлекательный, что перспектива поцелуев с ним заставляла Бомгю делать невозможное — по-человечески изъясняться? Он надул ярко-ягодные губы, думая, что святоша многое терял: Ёнджун часто получал комплименты за головокружительные поцелуи и из принципа хотел доказать это и ему, но такая маниакальная идея была абсурдна до безобразия. По крайней мере, из-за того, что Бомгю не привлекал его как сексуальный партнёр. Почему же тогда желание украсть несколько поцелуев с ним этим не исчерпывалось?       — И какие же грехи такой праведный малыш, как ты, надеется искупить, мм? — Ёнджун усмехнулся, невольно косясь на блокнот, его название, и подметил, каким растерянным стал парень, проследивший демонический взгляд.       Бомгю вновь обратился в своё обыденное состояние — забитое, блёклое и пресное. Блеск в глазах, пробившийся после короткого спора, потускнел, а сам Ягнёнок упёрся в исписанные страницы, будто пытался найти ответ.       Ёнджун надеялся, что посеял зерно сомнения в том, кто верил в собственную беспомощность, но оказался в ступоре, когда услышал глухое, горькое:       — Я не надеюсь.       После чего Бомгю как под наваждением опустил ручку на бумагу и начал что-то писать — торопливо и нервно. А Ёнджун, почувствовав некую недосказанность, не стал копаться в чужих шкафах. У самого полно скелетов. Лаборант описал своё невмешательство как удовлетворение, пресыщенность, не желая признавать тусклый след сопереживания и эмпатии. Он не помнил, когда испытывал нечто подобное хотя бы к себе, да и едва ли был способен на что-то нормальное и человеческое. Скорее его происхождение и правда имело демонические корни: это объясняло бы отчуждение родителей, отсутствие любви, собственную спешку в преисподнюю. В отличие от Бомгю, он не стыдился своих грехов — он их выставлял напоказ. Поэтому вряд ли проникнется его душевной болью, наверняка надуманной и несущественной.       Так же?..       Ёнджун резко перевернулся, будто пытался прервать этим поток хаотичных мыслей, и уставился в потолок — перевёл внимание с одного унылого полотна на другое. Лицо Бомгю по бледности и правда напоминало побелку. Запустил руку в карман, намереваясь нащупать электронную сигарету, но та осталась забытой на рабочем столе. Вместо неё зашуршал пакетик чего-то небольшого и твёрдого — клубничный леденец, стащенный из преподавательской. Ёнджун достал его, бездумно покрутил в пальцах и так и не смог объяснить себе следующее: он осторожно свесил руку с края парты и хрипло, неуверенно — когда они успели поменяться местами? — позвал:       — …Эй. — Ему даже пришлось откашляться, но это не вернуло привычный, насмешливый тон. — Держи.       Дыхание замерло. Ёнджун и не надеялся, что праведный мальчишка снизойдёт до подачки нечисти. Но спустя тягучую минуту, наполненной звенящей тишиной, конфета из пальцев исчезла. Осознание прошло вместе с тихим, погребённым под партой шелестом:       — Благо… дарю.       И снова эти предсмертные судороги, колючий иней мурашек, сконцентрированных на затылке, туго скручивающиеся органы. Ёнджун не понимал природы этой реакции, не хотел раскапывать источник. Но осторожно прислушивался к тому, что обычно звучало злорадно, властно и нещадно. Внутренний голос успешно глушился временным увлечением, и удивительно, что в этот раз это не секс или алкоголь, теряющие силу. Притягательный Бомгю, обрастающий таинственностью, притуплял желание устремиться на мост. В любом случае пока что.       Ёнджун не сопротивлялся эмоциональному затишью. Он так долго оттягивал собственное убийство, тщательно оправдывая трусость глупыми причинами, что сейчас откладывание посещения моста казалось обоснованным. Лишняя неделя или две существования не пройдут в тех же мучениях, истязающих до этого годами. Можно ли было сказать, что впервые за долгое время он выбрал, хоть и кратковременно, жизнь?       Будни наполнились движением. Циферблатом часов, нетерпеливым шагом, конфетами из преподавательской и неприедающимися диалогами, хоть и однобокими. Утро казалось бодрее вместе с мыслями о том, каким образом он сегодня проест в толстой скорлупе Бомгю свои витиеватые ходы. В какой момент тот проявит нутро? И каким оно будет: сладким и нежным или гнилым и давно стухшим? Ёнджун спешил не на пары, а обогнать время, которое стало казаться до обидного тягучим и медленным. Не мог усидеть на месте и срывался из общежития, стоило пальцами взбить волосы и наскоро смазать губы тинтом. А пока Бомгю отсутствовал в кабинете, Ёнджун расправлялся с папками лабораторных и проверочных работ, чтобы посвятить весь остаток времени невинно блеющему Ягнёнку, проявившему свои метаморфозы к концу первой недели. Под всё тем же растянутым кардиганом показался горчичный воротник водолазки — второе яркое пятно, помимо синего брелока. Ёнджун тогда присвистнул вместо приветствия, чем спугнул смущённого парня, сотворившего крестное знамение по пути под стол. Но оба понимали, что это убежище не спасало от нашествия Демона. Чхве Бомгю встречал его уже привычным игнорированием, но даже в нём Ёнджун распознал тонкое выжидание.       Над столом раздались хитрые смешки:       — Вот это да-а… Ты вымолил у своего божка обновки? Если так, то я реально готов уверовать. — На какое-то мгновение глаза Бомгю округлились в искреннем изумлении, наполнившись отчаянной надеждой жертвы под прицелом ружья. Но Ёнджун умертвил в нём это, разразившись смехом: — Нет, ты… Ты, ха-ха, серьёзно… Даже не думай, ты не затянешь меня в свою семейную секту!       — Это… не секта, — тихо, оскорблённо пробурчал Бомгю, но затем потупил взгляд в поджатые к торсу колени. На них уже разместился открытый дневник, регулярно пополняющийся жалобами.       Интересно, сколько раз в них фигурировал Ёнджун? Как его представляли владыке? Как розововолосого демона похоти и разврата, пытающегося подкосить веру? Или как заносчивого старшекурсника, который донимал богохульством и собственными пороками? Как… Бомгю его видел?       — Да-да, все сектанты то же самое говорят, — ёрничал Ёнджун и, свесившись с края, игриво покачивался. Из-за этой привычки крепления на старой парте уже стали поскрипывать. — А потом в новостях крутят про подпольные жертвоприношения или кровосмешение. Нет уж, прости, но я люблю проводить время иначе, но… тоже не по-христиански. Хочешь, расскажу как?       Бомгю старательно делал вид, что не участвовал в диалоге с розовой мартышкой, но та навязчиво вырывала из сгустка хаотичных мыслей. Стержень ручки вновь издавал ритмичный звук. Раз-два. Раз-два. Ягнёнок не отвечал согласием, но Ёнджун бессовестно интерпретировал его безучастие как скрытую вовлечённость.       — Представь только: алкогольный дурман, густая, как патока, страсть, оседающая на коже росой пота, и лица незнакомцев, которые на протяжении ночи становятся самыми близкими. Воплощение сексуальных фантазий и полное отсутствие стыда… — Лаборант весело хохотнул, когда увидел, как растерянно заметался взгляд Бомгю по бумаге, будто ему стало совестно перед богом за такого горе-собеседника. Его уши и переносица даже в тени стола явственно налились кровью, и не было понятно — от гнева или смущения.       Ручка вновь разрезала бумагу. Раз-два. Раз-два. И Бомгю, собравшись, серьёзно заговорил:       — Ч-чревоугодие и похоть… это страшные грехи. — Его землисто-рыхлый взгляд боязно сравнялся с хитрым выжидающим прищуром. Казалось, не один Ёнджун невольно задерживал дыхание в такие хрупкие моменты соприкосновения, не у одного него звенело в ушах от напряжения. Голос Бомгю потерял былую твёрдость, стихнув: — Зачем… зачем тебе это?       — …Ради забвения. В местах, где я бываю, нет ни страха, ни осуждения, ни даже твоего пресловутого божка, — прозвучало личное с ухмыляющихся губ, но Ягнёнок стерпел и такие небрежные формулировки. Эта смиренность не осталась без внимания. Неужели Бомгю, чьей волей было богослужение, тоже хотел познать освобождение? — И самое главное — здесь. — Ёнджун указал на свою голову так, будто приставил дуло пистолета. — Здесь становится тихо. Тебе бы понравилось. — И затем кивнул на дневник, будто разоблачая его существование в подрагивающих пальцах. Наверняка Бомгю привык быть незаметным, раз сжимался в комок, стоило только намекнуть на бесполезные письменные исповеди. — Что-то мне подсказывает, что ты тоже мучаешься от назойливого внутреннего голоса, который ты путаешь с несуществующим божком.       Парта под Ёнджуном сотрясалась от едких смешков. Было в его издёвках что-то маниакальное, но сладкое, как трупный запах разложений. Даже осознавая это и удивляясь собственной возможности испытывать дискомфорт в естественном ядовито-розовом амплуа, Ёнджун продолжал гадкое чревовещание.       Но Бомгю не сморщил нос уязвлённо, не поджимал сухих губ, как обычно. Он будто пропал ещё где-то в начале, растерянно обдумывая сказанное. А потом выдохнул лишь одно слово, обратившее режущие по слуху смешки в бездыханную тишину:       — «Тоже»?       Ёнджун подорвался с места ровно под робкий стук в дверь — им и был оправдан. А не внезапным грохотом сердца, которое ударило по рёбрам особенно болезненно. Его будто оттолкнули от опасности в виде уточняющего вопроса. Поверхностного, краткого, но искреннего. Ёнджун не ожидал, что к нему проявит интерес ещё кто-то, кроме идейного Чхве Субина. У того хотя бы была на это причина.       А у Бомгю?       Перед тем как в кабинет скромно пробрались, Ёнджун успел только напоследок заглянуть под стол и с похабной усмешкой приложил палец к пухлым губам. А затем и вовсе исчез из поля зрения на недолгие двадцать минут.       Приютившийся Ягнёнок никак Ёнджуна не смущал. Тем более тот был укромно накрыт тенью дальнего стола и совершенно не выдавал своего существования в такие моменты. Вероятно, молился за две уподобляющиеся дьяволу души, просил своего бога простить их за грехопадение. И чтобы самому не приобщиться с помощью слуха, плотно прикрывал уши. Ёнджуна это раззадоривало даже больше, чем очередной несчастный прогульщик, ублажающий его руками или ртом. Пока член лаборанта обхаживали за возможность беспроблемной сдачи, сам он думал о том, доходит ли до ушей Бомгю его томное дыхание. Появится ли взлохмаченная макушка из-за любопытства к происходящему из-под стола, попробует ли он и на этот раз сбежать? Что предпочитал Бомгю больше: его стоны или насмешливое богохульство?       Когда сперма Ёнджуна заменяла кому-то обед или окропляла ладони, а новая папка пополняла стопку проверенных работ, он предвкушал приумноженное удовлетворение. Провожал туманным взглядом нерадивого студента, заправлял своё обмякшее хозяйство в бельё и на ватных ногах плёлся к источнику еле слышимой молитвы.       — …Господь Всемилостивый, не отврати лица от одержимых пагубными страстями, воздай им крепость и приведи ко спасительному воздержанию… — наскоро шептал Бомгю в плотно сложенные ладони, пытаясь опередить небесную кару.       Ёнджун, распластавшись по парте, стёк с края, пьяно мурлыча:       — Бесполезно-о-о. Твоему божку нет дела до таких пропащих, как я. — Заметив алые пятна на лице Бомгю, лаборант расплылся в улыбке. Они шли ему куда больше, чем цветущие кровоподтёки. — Эй, скажи-ка мне лучше… — Ёнджун настойчиво одёрнул парня, наконец прерывая мольбу. Сложенные ладони разомкнулись, пальцы выдали дрожь, а взгляд упёрся в поджатые к торсу колени. Бомгю не отличался болтливостью, но сейчас казался скованнее обычного. Это заставляло Ёнджуна трепетать. — …Неужели настолько понравились мои стоны? — Он бегло облизнулся, свесившись сильнее. — Признайся, даже такого святошу, как ты, изводит похотливая фантазия…       — …Я! — выдохнули в ответ сконфуженно. — Я не желаю думать о твоём распутстве!       Бомгю, подтянув ноги, обхватил их руками и попытался слепить из своего лица нечто грозное, возвышенное. Ёнджун не обращал внимания на его хмуро сведённые брови, острый колкий взгляд и праведные намерения. Поджатые губы подрагивали, а речь звучала небывало пылко, живо и откровенно. Грех это, соблазн или искренность — Ёнджуну нравился любой вариант.       — А ты подумай. Может, это куда будет приятнее, чем то, что ты пытаешься перенести на бумагу, — хмыкнул он, перед тем как скрыться, чтобы дать семени сомнения вырасти в тишине.       Время, которое они проводили в сепарации друг от друга, не проходило бесследно. Ёнджун с большим рвением брался за работу, стараясь не только быстрее закончить, но и найти новые темы для разговоров. Так в очередной раз он выпытал у притихшего Ягнёнка, как его божок относится к психоделической терапии, включающей наркотические вещества. Вслух рассуждал об «истинно верных» практиках с удручающей статистикой эффективности. Хотя и сам прекрасно понимал, что цифры в психологии были бессмысленны. Каждый случай требовал своего подхода — так ему говорил Субин.       На подобные дилеммы Бомгю, даже не отрывая ручки от бумаги, отвечал лаконично:       — Н-не знаю. — Ёнджун отчётливо слышал, как в стержне заканчивались чернила, как кающийся вдавливал каждую букву. — Я… изучаю в-врачебное дело.       Лаборант медленно сканировал тест за тестом и наполнял кабинет приторным дурманом, подолгу задерживая тягу в лёгких. Так удавалось различать однообразную деятельность Ягнёнка, отчаянно добивающегося расположения бога. Печально, что его чувства оставались невзаимны. Но благо Ёнджун не позволял ему скучать.       — Ого, а я думал, ты из тех, кто бросает больных на волю божью, — тянул он глухо, выпуская никотин сизым ковром по полу. Не всем присутствующим это нравилось.       Растрёпанные куда попало вихры показались над дальним столом, потом — два гранитных, как погребальный памятник, глаза и притворная строгость.       — Ты не… мог бы… — начал Бомгю уверенно, пока Ёнджун не поднял на него взгляд и медленно не выпустил густое облако пара, округлив рот. Далее он звучал привычно скомкано: — …Не мог… б… н… ку… ть…       Под неуверенное мямленье Ёнджун уже поднялся с места, крепко затягиваясь. Он намеревался выдохнуть концентрат прямо в чужое лицо, полное невинной святости, но дрессировка стала приносить плоды. Бомгю встрепенулся.       — Не кури, п-пожалуйста, в помещении… прошу. Мне… тяжело дышать, — членораздельно повторил он, впиваясь разодранными пальцами в край стола. Их изувеченный вид вновь переключил внимание, не вызывая ни отвращения, ни сострадания.       Ёнджун из-за влияния профессора Чхве Субина невольно стал размышлять, чем вызвана настолько запущенная дерматофагия. Частью какого недуга она являлась? И вновь вспоминал о пластырях — детских, с рисунками мультипликационных персонажей. Раз Бомгю носил при себе игрушечного пса, может, ему они понравились бы?       — Если просишь такое, малыш, дай для начала что-то взамен. — В амбре из дымки Ёнджун подступал к эпицентру притяжения, пакостно улыбаясь. Присел на стол и, крутя тонкую электронную сигарету в пальцах, игриво произнёс: — Может… скрестим наши, так скажем, пастырские жезлы? — Брови Ёнджуна кокетливо вздёрнулись, а сам он, как змея, томительно приближался. — Сотворим эту… как её… ферулу из гениталий? Или ключи Святого Петра? Что тебе больше нравится?       — П… п-прости? — робко переспросил Бомгю, не понимая метафор из набора знакомых слов.       Задетая гордыня заставила Ёнджуна небрежно фыркнуть и засомневаться в исключительном мастерстве соблазнения. Пришлось изъясняться на родном демоническом языке:       — Подрочим, говорю, вместе? Всегда мечтал, чтобы меня окропил преисполненный святоша, если ты… — Он поиграл бровями. — …понимаешь…       Бомгю безэмоционально моргнул, сотворил крестное знамение и моментально скрылся под стол.       «Нет, не понимает», — мысленно проворчал Ёнджун и уже привычно расположился по всему периметру парты, свесившись с края.       — Ну э-э-эй, — цеплялся он за остаток недодиалога, наблюдая, как Бомгю погружался в молитву. Прилипшая к белоснежным крылышкам грязь явно помешала бы взлететь к небесным вратам — и он спешил очиститься. Ёнджун обиженно бурчал: — С католиками так тяжело заигрывать! Мог бы и подыграть немного, я ведь готовился!       Познание теологии оставалось на уровне «где-то что-то слышал, но не уверен». Благо темы религии не раз поднимались на стыке психоанализа и Фрейдом, и Юнгом. Вот только всё, что выходило из ягодного рта, искажалось и извращалось.       Ёнджун упорно продолжал сбивать кающегося с мысли:       — Да и что плохого в обоюдной дрочке? В заповедях же нет табу на самоудовлетворение, или твой божок запрещает тебе на член даже во время похода в туалет смотреть?       — …Рукоблудие — это пагубная страсть, — тихо, но строго поправил Бомгю, так и не закончив молитвы. — Семя есть не что иное, как истинное проявление любви, и растрата его вне чрева считается грехом.       — …Это в твоих святых книжках так написано, что ли? — усомнился Ёнджун, скептически выгнув бровь. Не в первый раз аргументация Ягнёнка звучала так чётко, так отлаженно. Будто зазубренный стишок, чтобы угодить родителям. Догадка подтвердилась.       — …Так н-научил меня Отец, — растерянно выдохнул Бомгю и моментально приложил к губам сложенные ладони. И, с силой зажмурившись и стиснув челюсть, вернулся к молитве.       Ёнджуну со стороны показалось это мучительным. Может, поэтому он дал ему закончить, прежде чем заговорить немного задумчиво и лениво:       — …Если семя вне чрева, по словам твоего бати, недопустимо, то контрацепция — это часть греха или всё же одно из средств защиты от венерических заболеваний, мистер будущий врач?       Бинго. Ёнджун буквально видел, как застал Бомгю врасплох: он только хотел разомкнуть губы, чтобы изречь очередной ответ-заготовку, как вдруг нервно отвернулся и покопошился взглядом в тёмном углу парты. Что-то в его голове натужно прокручивалось, скрипело и ухало от сопротивления. Ржавые механизмы нехотя давали ход неудобной мысли, вложенной самим демоном. Вот только розовым или же собственным, заточенным в подсознании, — неизвестно. Свежие корки на пальцах стали нервно теребить в попытках усмирить внутренний шторм болью, но этому помешали.       Необъяснимо снисходительный голос Ёнджуна пробирался сквозь нарастающий белый шум:       — Необязательно во всём слушаться родителей, малыш. Они тоже могут ошибаться. — Он одобрительно хмыкнул, видя, как панически сбитый с толку Бомгю медленно спускался на землю. Вернул себе осознанный взгляд, сдавленно выдохнул, оставил изувеченные пальцы в покое.       Удивительно, что Бомгю не торопился складывать ладони в молитве и открещиваться от свербящего сомнения. Ёнджун почти ликовал, когда подметил эту незначительную деталь.       Тема воспитания отдалась на языке горечью, и ему захотелось сгладить её химозным ароматизатором. Он уже поднёс к губам электронную сигарету, как осёкся из-за пристального надзора. Свою покорность пришлось завуалировать в ехидство:       — Ну если не дрочка, тогда что с тебя можно поиметь? Что ты предложишь вместо удовлетворения?       Спустя минуту размышлений Бомгю притянул к себе открытый рюкзак и, поглядывая на любопытствующего лаборанта, запустил руку внутрь. Может, он припрятал там второй ярко-розовый блокнот для грехов специально для Ёнджуна? Или бутылёк святой воды, чтобы отвадить от себя нечестивого? Но это оказался самый обычный тюбик лечебной мази, видимо травившей до этого насыщенные букеты на лице. Иронично, что её держали в пальцах, которым она действительно пригодилась бы.       Ёнджун хмыкнул:       — Сам бы попользовался, а то скоро точно доешь себя.       Бомгю смущённо замялся, даже убрал руку на мгновение и зашептал оправдания:       — Могу запачкать листы… Мазь довольно густая. — Ёнджун скептически выгнул бровь, потому что тот наверняка оставлял алые спирали собственных подушечек пальцев. Бомгю, явно испытывая дискомфорт, сжался и стал трепать одну из ранок, подцепливая сухой край. — Лучше так… Кровь не пропитывает бумагу, да и чернила по ней пишут…       Ёнджун с трудом сглотнул нечто похожее на волосяной ком, прилипший к гландам. Противоречия, крутившиеся на языке, опалили пищевод желчью и заполнили мерзким чувством недосказанности. У него, очевидно, не было причин, чтобы заботиться о малознакомом парне, сходящем с ума самым безобидным способом. У него не было причин предлагать пластыри и помощь — скудную и неумелую. Демоны не опекали святых и не творили добро, — так с чего бы ему идти против собственной сути? Откуда это несуразное чувство, сковывающее и обезоруживающее?       Бомгю, принимая и боготворя врагов своих, повиновался праведным заповедям и не мог элементарно позаботиться о себе. Неужели он ждал, когда сам бог сделает это?       Ёнджун, игнорируя негодование по такому бестолковому поводу, перевёл тему:       — А мне-то она зачем?       Пока лаборант терялся в водовороте двояких ощущений, Ягнёнок уже оторвал нежную розовую кожицу с фаланги и обсасывал выступившие алые капли. Причмокнув напоследок, вновь протянул тюбик с небольшим разводом кровавой лимфы. Губы тоже налились краснотой от напряжения и контрастировали на фоне болезненной бледности. Ёнджун невольно засмотрелся.       — Вместо… наклеек, — пояснил Бомгю и робко мазнул взглядом по свисающей руке — на оголённое запястье с блёкло-жёлтым лютиком под полустёртой мордочкой рычащего тигра. Ёнджун, привыкший выставлять свои штрихкоды на обозрение, вдруг почувствовал непривычную неловкость. Бомгю скомканно договорил, стихая на последнем слове: — …Они ведь совсем не лечат твои… раны.       Из него не смели выпытывать человеческую речь, похабно угрожать кражей первого поцелуя. Слух адаптировался — Ёнджун с жадностью впитывал каждый еле различимый звук. Он хищно улыбнулся, переигрывая с эмоциональностью:       — Верно! Это я их так оригинально скрываю! — И остался небывало собою доволен, будто походил не на потрёпанную использованную куклу, а на живописную картину.       Даже сейчас, когда от чужих слепков пальцев, зубов, шлепков, тугого обхвата и удушения оставались лишь бледные намёки, Ёнджун внешне напоминал неприглядный товар, с приклеенными друг на друга ценниками. Но ему казалось, что была виновата чёрная полоса у корней, слизанный тинт, слишком уж упорная работа в последние недели. Плотно набитая белоснежной мерлушкой голова. Бомгю продолжал ворочать что-то во внутренностях Демона, распахнув бликующие глаза.       — Но их же видно, — чуть вздёрнув бровями, как-то удивлённо выдохнул он само собой разумеющееся.       Неестественно искривлённый в улыбке рот изумлённо обмяк. Ёнджун не был идиотом: конечно же, следы бурных ночей цвели открыто, как в оранжерее, и любой мог бы понять, кто стал его секс-партнером — грубиян или извращенец. Но окружающие предпочитали уводить взгляд, делать вид, что не существует не только разноцветных штрихкодов, но и Ёнджуна целиком. Неважно, закрыты они телесными пластырями или пёстрыми наклейками. Никто не копал глубже общепринятого «пидорок» и не подходил, чтобы узнать, болезненны ли отметины.       Не сказать, что Ёнджун добивался внимания со стороны — по крайней мере, от окружающих одногруппников и соседей по общежитию. Если кто-то из них действительно поинтересовался бы о его состоянии, лаборант бы парадоксально ощетинился и гаркнул в ответ что-то неприличное.       «Проблемы с доверием, — сказал бы Чхве Субин и добавил с многозначительным вздохом: — Синдром недолюбленного ребёнка».       Ёнджун отмахнулся от назойливого эха и более осознанно посмотрел на существо под столом: скрюченное, тощее и забитое. Невинный Ягнёнок — с атрофированной социализацией и душком церковного прихожанина — упорно протягивал в воспалённых кровавых пальцах лечебную мазь. Если Ёнджун был парадоксом, то Бомгю ни в чём ему не уступал. Может, поэтому сближение с ним практически не отторгалось?       Последний, вероятно побоявшись, что его не расслышали и затаились перед возмездием за неразборчивую речь, повторил:       — Их видно…       Ёнджун отрицательно мотнул головой, на секунду улыбнувшись как-то печально и одновременно обнадёживающе. Очередной парадокс.       — …Нет, просто ты первый, кто увидел, — бросил он старательно небрежно.       Не решившись присматриваться к выбивающемуся новшеству на фоне ядовито-розового мира, он рывком поднялся с парты и побрёл за свой стол. Позади закопошились, а затылок обдало осязаемым теплом — вероятно, Ягнёнку требовалось пояснение. Вместо него Ёнджун покрутил в пальцах электронную сигарету и показательно отложил её на край парты.       — Так уж и быть, сделаю для тебя исключение. Помни мою доброту, малыш!       Послышался облегчённый вздох. Бомгю высунулся сильнее, выражение лица смягчилось, оживилось, а уголки губ несмело дрогнули в каком-то подобии воодушевления. Глаза — глубокий, плодородный чернозём — напитались сияющей влагой.       — Благо дарю тебе, хён.       Эта освежающе мятная, покалывающая кончики пальцев неловкость вынудила поверженного Ёнджуна отвести взгляд. Скулы ощутимо обдало жаром, сердце бойко заухало, — и что за внезапные реакции, вызванные небрежной полуулыбкой и почтительным обращением? Что за обволакивающее смирение вынудило уткнуться в бумаги и оставить реплику без какого-нибудь ехидного ответа?       «Дезорганизованный тип привязанности» — это замечание вновь возникло профессорским голосом. Ёнджуну привычно хотелось парировать тем, что Джон Боулби с Мэри Эйнсворт просто не придумали подходящую классификацию, отражающую нежелание какой-либо близости из-за её бессмысленности. Весь тактильный голод утолял секс, а одиночество… Лаборант сроднился с ним. Ему больше нечего избегать и тревожиться. Правда, на такие доводы Субин шутливо предполагал заменить поход в «Содом» на супервизию.       Но на нетипичное для себя поведение и реакции нельзя просто закрыть глаза. Бомгю представлял опасность, но какого рода — Ёнджун не мог разобрать. Подсознательно хотелось держать дистанцию, чтобы не пробудить в себе больший спектр чувств. Не наткнуться среди них на спрятанную отравленную иглу. Иначе ему некуда будет бежать, кроме как на мост, с которого он тоже вечно сбегал…       Может, Боулби с Эйнсворт всё же правы на его счёт?

༺♱༻

      — Так, значит, у вас выстраиваются довольно атипичные отношения? — задумчиво уточнил Субин, когда Ёнджун закончил пересказ и с неясной жестокостью разгрыз остатки леденца.       Сахароза не могла заменить никотин — и он скидывал резкую агрессию именно на его нехватку, а не на собственную болтливость. Лаборант опускал нюансы о студентах, посещающих его кабинет в обход преподавательского состава, и домогательствах со своей стороны до невинного Ягнёнка, чтобы не провоцировать чужое любопытство. Но Субину хватило и сухих фактов, чтобы запустить собственные мыслительно-вычислительные процессы.       — …Познание друг друга строится не на доверительном диалоге, а на конфликте интересов. Занимательно… При этом вы прогрессируете и сближаетесь…       — Ни хера мы не!.. — внезапно вспыхнул Ёнджун, грозно впившись в профессора. Тот на его выпад лишь загадочно улыбнулся. Нужно сохранять лицо и не вестись на провокации. Лаборант добавил уже спокойнее, но с каплей раздражения: — Мы не сближаемся, понятно? Ни мне, ни… ему это не надо, так что закатай губу. Твои специфические методы терапии на нас не работают.       Субин не сдержал снисходительного смешка, радостно заблагоухал, испуская свою непоколебимую ауру уверенности. Ёнджун терпеть не мог, когда он выглядел таким профессионально-озабоченным и маниакально-увлечённым — этим отталкивал и привлекал одновременно. Хотя Ёнджуну не в новинку испытывать двойственность.       — Думаешь? — лилейно улыбнулся профессор, вынуждая студента нервно оттолкнуться от преподавательского стола. Он показательно загрёб конфеты в карман леопардового пальто, фыркнул и хотел направиться на выход, как его нагнал приглушённый тон: — Я, кстати, свободен в эту пятницу.       Ёнджун на мгновение забыл источник всех негативных эмоций.       — Мы идём в «Содом»?! Блять, наконец-то, Субин-а, я уже так заждался! — пылко восторгался Ёнджун, не обращая внимания на прильнувший к чужим губам палец — Субин просил тишины.       Профессор был крайне осторожным, но при этом встревал в сомнительные авантюры. Например, розововолосые и развратные. Он покивал, обнажая ямочки на щеках, и его анализирующее наблюдение щёлкнуло что-то в мозгу студента. Широкая улыбка, непроизвольно растянутая из-за щенячьей радости, стыдливо померкла.       — Стой, погоди… Это что, сейчас была… манипуляция?       Субин басисто посмеялся:       — Вижу, недавние доклады о работах Дариуша Долински пошли тебе на пользу.       — Да иди ты… — буркнул Ёнджун уязвлённо, слезая с эмоциональных качелей, и махнул. — До пятницы.

༺♱༻

mos elian — psychopathy

      Разговор с Субином не давал покоя. И к сожалению, не та часть, что относилась к концу рабочей недели и обещала быть весёлой. Сближение, которое профессор упорно навязывал Ёнджуну, перекликалось с внутренними противоречиями. С отложенной без дела электронной сигаретой, леденцами в двойном размере, покорной тишиной, в то время как Бомгю активно допытывал бога. Всё чаще из-под стола доносились эти чиркающие ритмичные звуки. Раз-два. Раз-два. Не похоже, что ручка барахлила и Ягнёнок пытался её расписать, но Ёнджун отмахивался от волнительного любопытства.       Вместо этого вникал в очередные проверочные работы, всё меньше опираясь на контрольный лист. Внимательно вчитывался и одобрительно помыкивал, когда развёрнутые ответы полностью сходились с действительностью. Со стороны он выглядел слишком сосредоточенным и погружённым в дело — наверняка из-за этого не сразу замечал затаившееся наблюдение. Или оно просто стало привычным за последние дни?       Потребовалось несколько попыток и колоссальная смелость. Стоило поймать подкрадывающийся взгляд Бомгю, как всё исчезало. Мелькала тень у противоположного стола, образовалась напряжённая тишина. Может, Ягнёнок ждал наказания за проявленную любознательность или, напротив, собирался выдвинуть новые требования? Ответ застиг внезапно, когда из-за загруженности Ёнджун проигнорировал показавшуюся макушку. Бомгю робко выглядывал из-под своей парты.       — Почему ты… учишься отдельно ото всех? — пролепетал он приглушённо, стараясь раствориться в воздухе, быть незаметнее.       — Что, устал ждать ответа от всевышнего и решил переключиться на меня, малыш? — с ухмылкой тянул Ёнджун, деловито не отрываясь от работы. Казалось, любой встречный взгляд или взаимодействие с Бомгю могло подтвердить безумную теорию Субина об их близости. Но если она ошибочна, то почему не появлялось более естественных для Ёнджуна реакций: оттолкнуть или проигнорировать? Мыслительный бардак вынудил устало выдохнуть: — …Я не учусь отдельно ото всех, а работаю обычным лаборантом. Преподавательский подсосыш, если тебе угодно. — Информация была исчерпывающей, но Бомгю непонимающе свёл брови и молчал. Пришлось пояснить: — Занимаюсь всякой грязной работой: переношу сюда списанные парты и стулья, храню архивную макулатуру, пару запасных дубликатов от аудиторий, проверяю тесты, лабораторные, иногда курсовые и доклады — короче, всё то, на что профессорам не хватает времени и сил. Ну или желания.       — А почему не… учишься? — невинно переспросил Бомгю, хлопая круглыми от удивления глазами.       — Нет, ты не… — хихикнул Ёнджун и сразу осёкся.       Может, он сам не понял глубины вопроса? Может, имелась в виду его апатичность и безалаберность к учёбе? Бесцельно проведённые годы, растраченные на похоть и выпивку? С горем пополам закрытые сессии и скорый выпускной, который уже ничего в его жизни не изменит?.. Ёнджун мотнул головой, скопившей в себе много чужеродного в последнее время. Вряд ли неосведомлённый Ягнёнок знал такие детали — наверняка лишь неумело построил вопрос и вновь что-то недопонял. А Ёнджун зря искал в его словах нечто сокровенное.       Он откашлялся, но тон всё равно звучал омрачённо:       — Нет, я и учусь, и работаю. Совмещаю, смекаешь?       — А-а… А на кого?.. — Бомгю, уткнувшись губами, пробубнил прямо в край парты, будто и не говорил вовсе.       От той смелости, с которой завели беседу, не осталось ни следа, но Ягнёнок крепился. И казалось бы, до недавних пор он предпочитал избегать любых коммуникаций, но тогда откуда эта старательно выдавливаемая речь, откуда просвет любопытства?       Как назло, даже непринуждённый и совершенно банальный диалог подтверждал теорию близости.       Ёнджун, полностью сконфуженный, онемел. Забыв про какой-либо договор, бессознательно потянулся за электронной сигаретой, заметался глазами по горным рельефам из макулатуры — кирпичикам чужого профессионального будущего. После окинул взглядом леопардовый плащ, заменяющий белоснежный халат, и глубоко задумался над вопросом.       — На того, кем вряд ли стану, — изрёк он по итогу с глупой усмешкой, подхватывая свободной рукой следующий заполненный тест.       Ему захотелось переключиться на очередную работу какого-то более перспективного студента и забыть, что и сам таким мог бы стать. Разговор считался законченным, но тёмная макушка не исчезала в недрах убежища-стола, а взгляд рыхлой почвой осел на лаборанте, как первая брошенная горсть на похоронах.       — Почему? — невинно не понимал Бомгю, хотя перед ним во всей демонической красе сидел тот, кто не способен на спасение.       Но Ёнджун едко бросил:       — Потому что я скоро убью себя. Радуйся: тебе больше никто не будет докучать.       Он всегда находил это уморительным — и вещал о своей кончине с гордостью, с вожделением. Но отчего-то сейчас его не охватило былое озорство, а напротив — захотелось тоже залезть под стол, пропасть из чужого поля зрения и стать невидимым. Прямой взгляд Бомгю тонкими прутьями пронизывал насквозь.       — Если я буду этому радоваться, то… стану соучастником смертного греха, — шептал Ягнёнок на грани слышимости. Но остроухий Ёнджун уже привык различать его низкие вибрации, незримые колебания. — …Чем же я буду лучше убийцы в таком случае?       — А что, предпочёл бы, чтобы я жил? — бросил лаборант с вызовом и, откинувшись на спинку стула, принял самую несносную позу: скрестил ноги прямо на рабочем столе, показательно затянулся едким дымом, игнорируя чужое глубинное недовольство и сведённые брови.       Нет здесь места ни для покорности, ни для близости — это далёкие, неясные и пугающие понятия для Ёнджуна. Одно его существование должно порочить божественную милость, в которую веровал наивный святоша, но тот лишь морщил нос из-за расползающегося дымчатого плюща. Он дразнил нежную слизистую приторным запахом. Вынуждал обнажить подсознательную неприязнь и раскрыть истинный волчий лик. Наверняка разница между Каем и Бомгю невелика. Наверняка…       Ягнёнок долго высматривал в Ёнджуне что-то — вероятно, искал причины для наигранного согласия. Никто из святых не признается, что желает нечисти смерти. Даже для неверующих простаков есть отдельные котлы в аду. У Ёнджуна же — целый послужной список.       Наконец еле разомкнув губы, Бомгю дал скомканный ответ, не оправдавший ожиданий:       — Я не хотел бы решать, кому — жить, а кому — умереть.       Размыто и абстрактно. Он скрыл подсказки где-то глубоко, где-то под столом, между страниц письменных исповедей, которые никто не услышит.       Ёнджун нахмурился, пытаясь зацепиться хоть за что-то, найти причину съязвить, вскрыть нарывающий и зудящий гнойник. Воспалённые внутренности пульсировали, зловонное естество просилось наружу в виде насмешки, злорадства — чего угодно, что разоблачит напускную праведность. Бомгю должен был ответить элементарное: «Нет, ты не заслуживаешь жить». Утверждение, которое воспроизводил наглый внутренний голос. Но видимо, Ёнджун не заслуживал даже правды. Почему это внезапно так его разозлило?       Ягнёнок, пропавший в своём укрытии, робко и осторожно подал голос:       — Но мне кажется, демон, способный на добро, должен жить. Поэтому… живи.       Электронная сигарета так и остановилась по пути до губ. Жажда насытить организм никотином капризно выла, пальцы подрагивали от неясного приступа злости, и сам Ёнджун нашёл свою реакцию странной. Почему Бомгю просто не мог следовать привычному сценарию? Почему продолжал играть в праведника, зная, какое нутро у лаборанта — червивое и зловонное? Хотя, может, злило вовсе не чужое скудное актёрское мастерство, а собственное непонимание: Бомгю действительно был искренен с ним или просто носил на себе несколько овечьих шкур? Разве мир не выдохнул бы спокойно, если бы подобных Ёнджуну стало меньше?       — Не могу тебе этого обещать, — хмыкнул он, отложив электронную сигарету в сторону.       И это двоякое чувство начало разрастаться. Но Ёнджун упорно относил это внутреннее смятение, вытесняющее остатки здравости, на невосполненную никотиновую зависимость. Потом стал ощущать давление и за пределами кабинета, когда в коридорах университета мимолётно видел сгорбленного Бомгю, отрешённого ото всего мира и срывающего только образовавшиеся на пальцах корочки. Как тот, не дёрнув ни единым мускулом на лице, прижимал кровавые кратеры к губам в попытках избавиться от следов преступления. Иногда безуспешно — и те вместе с ранами контрастировали на бледном, безэмоциональном лице, как алая помада. Манекен. Бомгю напоминал живой манекен, демонстрирующий товар в каком-нибудь дешёвом магазине одежды. Лишь горчичная водолазка, синий брелок с заколкой отличали его от плывущих по стенам теням, лишь эта пробуждающаяся осознанность, когда их взгляды пересекались. Был ли Ёнджун для него ярким, розовым пятном в блёклом, монохромном мире?       Что-то перестало складываться — какое-то понимание обыденности. Ёнджун смотрел в зеркало и видел в первую очередь себя, а не пёструю оболочку. Отросшие на сантиметр ненавистные корни, искусанные губы и неразглаживаемая морщина между бровей. С каких пор он ходил с таким поганым настоящим настроением? Когда в последний раз чувствовал так явно собственное присутствие? Почему не мог принять просьбу «живи», мольбой звучащую с сухих неприглядных губ? Почему не мог смириться с невинным бесстрашием Ягнёнка перед разинутой пастью зверя?       Его спасение от гнёта Ангела-параноика — это акт милосердия или собственная алчность? Удовлетворение своих специфических потребностей, даже если они походили на противоестественное ему сострадание? Был ли Ёнджун способен испытывать что-то человечное по отношению к тому, кто верил в искупление его падшей души?       Сколько бы Бомгю ни обивал коленей у алтаря, сколько бы ни омывал холодные ступни Иисуса солёным раскаянием, — ни мольбы, ни надежда не приведут Ёнджуна к спасению. Он сбежит прочь от райских врат — такой способ защиты ему куда ближе.       Бог должен ненавидеть его так же, как и родной отец. Определённо, Бомгю — тоже, если бы узнал правду…       Ёнджуна распирало это червивое копошение в голове, тошнотворный ком при мысли о заблуждении, в которое невольно ввёл слепого и безропотно идущего Ягнёнка на убой. Стоило обозначить, что никаких добрых намерений Ёнджун не преследовал. Что его звериный оскал — это не приветственная улыбка; прикормка сладостями — наживка; сближение — хищная поступь; послушание — лишь спектакль, перед тем как капкан захлопнется.       Вот только никаких таких охотничьих ловушек Ёнджун тоже не расставлял. Не точил ножи, не готовился свежевать жертву и питаться её наверняка постным и жилистым мясом. Лишь раз за разом находил новые темы для разговора, замирал, прислушиваясь к вкрадчивому шёпоту из-под парты. Радовался как маленький выуженной крупице информации. И ждал. С нетерпением ждал новой встречи, обратившей многолетние внутренние издевательства в тихий, почти не тревожащий писк.       Проблема самопознания нервировала. Ёнджун не хотел присматриваться к солнечному зайцу, бегающему среди беспроглядного мрака, не хотел признавать собственного утверждения о добрых демонах и подкреплять теорию сумасбродного профессора, верящего в их исцеление с помощью друг друга. Чем лаборант думал тогда, стоя в подворотне среди кифосколиотических окурков, блевотного смрада и психоделических настенных художеств? О каких вымышленных тварях шла речь, если сам больше походил на разлагающегося мертвеца, нежели библейскую нечисть? Какую мысль заложил в голову праведному простаку, видящему некий смысл в его жалкой никчёмной жизни?       Ёнджун привык сбегать от любого надвигающегося катаклизма. Он чувствовал внутренний шторм подобно скулящей на прибрежье псине и трусливо поджимал уши, лишь бы не слышать завывания грозящего вихря. Поэтому и в этот раз не сменил тактики, а решил оборонять своё невзрачное, набитое сахарной ватой, использованными презервативами, пережёванными жвачками скудное «я». И в следующую встречу с Чхве Бомгю он больше не разевал пасть в плотоядной улыбке, не дурманил его сладкими нотами паясничества или блуда, не пытался подобраться близко, чтобы отступить при малейшем соприкосновении — трепетном и волнующем. А решил стать тем, кого травят божьим промыслом и обрекают на вечные мучения. Решил прийти в себя и вспомнить, почему каждое воскресенье он должен себя убить.       Это кара, и праведному Бомгю не стоило выносить оправдательных приговоров. Ёнджун в любом случае не подбирал попутчиков, заплутавших по дороге в ад.       Ягнёнок, нерешительно проходя на своё место, украдкой посматривал на непривычно тихого лаборанта, выжидая его нападки. Приветственного клича, хоть какой-то реакции, обычно крошащей с порога его стойкость. Но тот был необычайно бесстрастен, по крайней мере с виду. Вальяжно качался на стуле, плевал в потолок, сложа руки за головой, — пополнение в кабинете его никак не смутило. Зловещая тишина повисла в помещении, стягивая горло. Наверняка даже праведный Бомгю чувствовал на себе это давление.       Ёнджун на слух проследил: Ягнёнок привычно забрался под стол, заскрежетал молнией рюкзака, вытащил дневник. Всё повторялось из раза в раз — один и тот же ритуал, до обидного безответный. Ёнджун скрипнул эмалью зубов, ощущая, как необузданный гнев рвался наружу и подкатывал к горлу мокротным комом. Хотелось скорее избавиться от этого дерущего нутро чувства, излечиться и наконец завершить свои приключения на мосту. Обнажить и собственную, и чужую суть, наверняка одинаково поражённую плесенью.       Нет никаких добрых демонов. И настоящих ангелов — тоже       — Эй, — сухо обронил Ёнджун, сдерживая эмоциональный накал. — Опять прибежал жаловаться божку на свою неказистую жизнь?       Бомгю привычно хранил молчание. Мысли нервно переносились на бумагу, и казалось, что его не трогал студёный тон чужого голоса. Но Ёнджун намеревался убедиться в обратном, поэтому пугающе медленно поднялся с места и тяжёлым шагом сократил расстояние.       Он продолжал надменно и скрипуче:       — Не устал ещё? Когда же до тебя, блять, дойдёт, что не снизойдёт на тебя никакое небесное просветление?       Ёнджун приблизился к чужой парте, провёл ладонью по краю и чуть надавил. Крепления нехотя поддались — и столешница, недовольно ворча, немного съехала.       «Не самое безопасное убежище…» — мысленно заметил Ёнджун и хмыкнул. Ему следовало усугубить это, а не подмечать очевидное.       — Ты слышишь?! — гаркнул он, отбивая мыском по подпорке парты. — Никому твоё покаяние не всралось! Тебя некому судить! Все грехи, за которые ты ищешь прощения, так и останутся на твоей трусливой совести! — Ёнджун, злорадно посмеиваясь, обнажил лёгкую дрожь предвкушения. Или же это доля сомнения, нерешительности?       Он игнорировал догадки и рывком перевернул поникшую парту. Та с грохотом приземлилась на пол, чудом уцелев и не развалившись карточным домиком. Хорошо, что сейчас в аудиториях поблизости не проходили пары, иначе свидетели сбежались бы на шоу.       Бомгю, лишившись покрова пыльной тени, оцепенел и с неприкрытой растерянностью впился в нарушителя покоя. Тот же, присев на корточки перед жертвой уничижения, как ни в чём не бывало продолжал:       — Что ты там писал… «Устал от любви», да? — К нездоровой радости Ёнджуна, реакция была незамедлительной: Бомгю рвано выдохнул, будто слова больно хлестнули по лицу, мученически сморщился и стиснул дневник у груди, словно его намеревались вырвать. Ёнджун растягивал губы в победном оскале, чувствуя, что каждая вытянутая эмоция приближала Ягнёнка к разоблачению. — Избалованный инфантильный шизик, как долго ты будешь притворяться преисполненным? Да я же вижу тебя насквозь! Твои слова про волю к богослужению — это просто ёбаная шутка! Дешёвая и совсем несмешная. — Сладкий нахальный тон под конец исказился горечью и обвинением. Чем больше Бомгю отвергал: взглядом, стянутыми вокруг алого щита пальцами, трясущимися от негодования губами со свежими трещинками, тем больше Ёнджун позволял себе разоблачить. Раскрывающаяся суть обоих стала созависимой. — Тот, кто действительно верит, не ищет проявления божественного в бесах! Он в любом случае возвысится к райским вратам за пару подхалимских речей! — Ёнджун сложил руки, по-актёрски поднял взгляд к потолку и проскулил: — «О, я согрешил, Господь! Прости меня великодушно, я хочу вечной жизни подле тебя!» Бред! — Рык в конце заставил до этого непоколебимого Бомгю крупно вздрогнуть, а его лицо, кривящееся из-за богохульства, исказилось в раскаянии. — Что может быть унылее, чем вечность, поделённая с надменным дедом, принимающим лишь любящих его и почитающих? Ты действительно этого хочешь?.. Отвечай!       Ягнёнок выглядел ущемлённо и обессиленно: он поджимал к себе ноги, прятал взгляд в коленях. Пытался развеяться в воздухе, стать невидимым, как и его горе-господин. Поражённое рабством сознание перемалывалось в стеклянный абразив.       Бомгю и так был изломан и жалок, но сейчас и сам не мог этого опровергнуть. Лишь набирался решимости хотя бы вздохнуть, но его тщетные попытки были прерваны отрезвляющим:       — Ты вообще знаешь, чего хочешь, кроме иллюзорного прощения?       Казалось, Демон, которого стоило презирать за распутство и отречение от бога, представлял из себя гораздо больше, чем праведный слуга. Ягнёнок поднял безжизненный, совершенно лишённый понимания взгляд на Ёнджуна и дал ему мнимый ответ. Бомгю не служил — он продался богу, навесил на себя ценник в виде креста, безропотно сложил руки и ждал своего смертного часа ради встречи с единственным покупателем. И в чём тогда смысл такого существования?       Ёнджун вдруг понял, отчего внутри всё клокотало от червивой злости. Почему ему так хотелось прервать этот овечий спектакль. Увидев своё бесцветное истинное отражение в потерянном Бомгю, наконец осознал, почему изливался ядом. До этого момента ему казалось, что он единственный, кто жаждал освобождения.       Его голос стих, обезвожился, но не лишился презрения. Правда, кому из них предназначались слова?       — Ты просто, блять, пустышка! Пресная желейная оболочка. Без своего распятого идола ты ничего из себя не представляешь… — скрежетал Ёнджун сквозь зубы, зарываясь рукой в волосы.       Может, ещё не поздно остановиться? Перевести тему, попросить прощения за поток внезапной агрессии, вытащить из сумки пластыри, позаботиться хотя бы о чужих пальцах и закрыть глаза на саморучно вспоротые раны. Ёнджуну стало смешно от этой капли отчаяния, битым стеклом заколовшей веки, но он замаскировал накатившую влагу выдавленным едким смехом.       — Ну и как такое убожество, как ты, сможет стать дельным врачом, а? Кого ты вообще собираешься спасти, если надеешься на одни лишь жалкие молитвы да божью милость?       Натужный хохот сотрясал стены, отдаваясь коротким эхом. В рассеянном закатном свете клубилась пыль, поднятая сокрушённой партой. Бомгю так же не подавал признаков жизни: спрятал взгляд за упавшей, запущенной чёлкой, потерялся где-то в выскобленном названии алого блокнота. Не было ни звука спадающей шкуры, ни злобного рыка в просвете распахнутой молнии, ни ожидаемого разоблачения. Просто Бомгю не был ягнёнком, а Ёнджун — демоном-искусителем. Они оба, лишённые яркого пигмента, являлись пародиями на нормальную жизнь.       Растирая глаза и захлёбываясь желчным смехом, Ёнджун разобрал лишь отстранённое, невзрачное:       — …И п-правда — как?       Послышался судорожный выдох, тяжёлое сглатывание, скрип обложки под короткими впившимися ногтями. Фаланги сливались с блокнотом по оттенку — мученически кровавому, хотя должны были побелеть от напряжения. Капéль, спустившаяся из-под вуали длинной чёлки, осколками непринятой близости осела на выскобленные буквы. Кап. Кап…       Ёнджун не сразу понял, что это за инородные звуки. Что за реакция, отличная от естественного для Ягнёнка оцепенения и терпимости. Он всегда позволял вытирать о себя ноги, принимал такое отношение как данность, за которую получит вознаграждение. Обязательно. Когда-нибудь… А Ёнджун, не коснувшись и пальцем, пошатнул единственную спасительную веру, держащую чьё-то хрупкое мироздание. Бог непременно смилостивится, если быть праведным и терпеливым, — несомненно, Ягнёнок так думал. Ёнджун понимал, что эти мысли походили на детские сказки про добрых зубных фей. Никто о Бомгю не позаботится, никто не узнает, в чём он перед собой провинился и почему не надеялся на прощение. Но продолжит стоять на коленях как покорный раб и верить, верить, верить, пока остальные будут проходить мимо.       Так почему Ёнджун остановился?       «Но их же видно».       Неужели это та близость, о которой говорил Чхве Субин?       Ёнджун не смел поднять взгляд и убедиться в сокрушимости собственных слов. Не желал видеть, как изувечил самое безобидное на свете существо, не знающее заботы. Не хотел запоминать, как выглядел Бомгю, когда плакал. Пусть в памяти хранится лишь картонная безэмоциональная маска, которая не вызывает отклика. Хотя даже она в последнее время преобразилась и обрела новые черты, штрих за штрихом.       Падение капель казалось оглушительным. Ягнёнок плакал тихо, выдавая себя лишь болезненно сдавленным дыханием. Ни одно увечье или угроза не исказили его непроницаемое лицо, не выдавили ни одной слезы. Идеальная груша для битья, держащая рот на замке. Ни жалоб, ни обвинений — Бомгю всегда терпел покорно, не смея перечить или противиться. Может, такая модель поведения была для него естественной, как для Ёнджуна — побег?       А теперь, когда Ягнёнок обнажил слёзы, ранимость и человечность, лаборанту стало не по себе. Все аргументы потеряли вес, а сладкое возмездие за навязанную доброту и близость приобрело прогорклый привкус. Он же успешно отбился, заткнул внутреннего профессора, оторвал от себя ненужные взаимосвязи, обезопасил. Сбежал. Чёртова неизлечимая двойственность.       Ёнджун набрал в грудь кислород до болезненного прострела, но так и не смог найти иных слов, не пропитанных ядом. Лишённый крова, обнажённый и истерзанный, Бомгю неустойчиво поднялся и, закинув на плечо рюкзак, поторопился на выход. Лаборант так и остался — на корточках, перед несколькими оставленными каплями на паркете. Собственная беспомощность перед ними до дрожи пугала и злила. Стоило написать сообщение Субину, что его теория не оправдалась и такой себе из него психолог. Что не способен Ёнджун выстраивать тесные доверительные отношения за пределами комнат наслаждения. А всё, что он хочет на этой неделе, — его горячий член, абсент и утопиться.       А не попросить прощения перед олицетворением невинности. Не позаботиться лично об изувеченных пальцах — истончённых, ветвистых.       Пора было не только убеждать, что демоны не способны на добро, но и самому в это поверить.

༺♱༻

      Гул музыки доносился из вентиляционных шахт; жирные биты пускали вибрации по стенам, давили на уши. Ёнджун следовал бодро долбящему ритму, впиваясь пальцами в чьи-то узкие бёдра. На белёсой коже уже красовались несколько вмятин, наливающихся синевой, и он сосредоточил на них свой пьяный отрешённый взгляд. Член активно хлюпал в податливо выпяченной заднице, пока тощий любовник сладко постанывал, пребывая в наркотических фантазиях. Он предлагал поделиться кое-чем «интересным» ради яркости ощущений, но Ёнджун, напротив, хотел отключиться и ничего не чувствовать. Не ассоциировать патлатые каштановые волосы и бессознательно плывущий взгляд с мутно-карей радужкой, со знакомым ягнячьим образом.       «Содом», как и всегда, довольно пыхтел от обилия гостей. Звенел бутылками у барной стойки, дрожал в эпицентре танцпола и слепил режущими лазерами. Первый этаж сводил с ума входящих и уносил их с порога в водоворот хаоса. Ёнджун задышал свободнее, как только его облепили танцующие около очереди бара, как только изумрудная жидкость разнеслась по венам, а тело растворилось в музыке. Забытьё, про которое он рассказывал Бомгю, принимало в свои обволакивающие, утешающие объятья. Свободная безрукавка, практически обнажающая соски при движении, ошейник с металлическим кольцом, тугие чёрные джинсы. Такой вид точно нашёл бы своего грубого и властного ценителя, который не позволил бы плодиться гнусным мыслям. Извёл бы сожаление, ненависть к себе, затопившие сознание. Восполнил бы тактильный голод и приумножил штрихкоды на изношенном теле. Ёнджун ждал своего спасителя, выглядывая заинтересованных в толпе, но нашёл противоположность. По барной стойке растёкся худой парень с заросшей стрижкой и миловидным личиком. Прямо как…       Ёнджун — с ударившим градусом по вискам — убедил себя, что это очередное опровержение теории. Что секс с этим подобием не вызовет ничего инородного, никакого противоречия. Незнакомец поддержал разговор, теряясь взглядом в прорезях безрукавки, и легко повёлся на незамысловатый флирт. Бомгю даже не понимал таких вещей — не реагировал, не касался в ответ и не расцветал пылкими улыбками. Он робко подсматривал и задавал несуразные вопросы. Общение с ним было тягуче-интимным, тихим и одновременно острым. Любая эмоция на пустом холсте воспринималась с восторгом, в отличие от не меняющегося развратного согласия на лице незнакомца. Ёнджуну не следовало бы думать о схожести, когда уже блуждал руками по льнущему в танце телу, вёл за собой вниз — в утробу «Содома». Не стоило сравнивать ягнячью невинность с бледной, иссушенной зависимостью, с худобой, под которой тонко поскрипывала кровать снятой комнаты. Не стоило гадать, остался бы Бомгю молчаливым и отстранённым, если бы Ёнджун вытворял всё это с ним, а не с охотно раздвинувшим ноги незнакомцем. Стоило наконец принять, что никакого ангельского существа больше не явится в его кабинет, потому что он сделал всё возможное для этого. Разве не этого Ёнджун желал?       Доказать себе, кому-то ещё, что не нуждался в человеческих, исцеляющих связях, в силу которых не верил.       Больше не верил.       Растекающийся в скомканных простынях парень мурчал что-то сладко и, звонко постанывая в такт толчкам, вяло цеплялся за бедро — от жадности и блаженства. Его пальцы не пестрили невротическими ранами и заусенцами, ногти казались ухоженными и глянцевыми, но почему-то Ёнджун оттягивал их от себя, концентрируясь только на своём физическом удовольствии. В голове стояла какофония пробудившихся демонов — те выли, не затыкаясь. Яркий, бьющий по рецепторам абсент не перебил запаха разложения, сопровождающего Ёнджуна с порога университета. Он чувствовал, как части его тела с чавкающим, склизким звуком свисали и падали на землю; как в мокроте от терпкой сигареты, стрельнутой на входе, копошились трупные опарыши. Нужно было наполнить себя чем-то — изумрудно-обезболивающим и горячей спермой. Перебить душок гниения по́том множества тел и попробовать не встретить утро понедельника. Он же был так смел, когда складно разоблачал того, кто оказался гол и хрустально нежен. Может, это воскресенье станет наконец последним?       Ёнджун крепко удерживал за бёдра заваливающегося парня, торопя накатывающий оргазм грубыми рывками. Постельное бельё пропиталось влагой; партнёр выглядел вполне блаженным. Ноги вытягивались от удовольствия, подрагивали в сладкой судороге, а по спине скатывались крупные капли пота. Ёнджун двигался на автопилоте, стараясь абстрагироваться от наваждений, белоснежных завитков шерсти, израненных, стискивающих простыни пальцев. Но интимный морок, сгустком накрывший влажные тела, позволял глумящимся демонам распылять дурман. Молочная кожа, раскрасневшиеся, распахнутые в стоне губы, похабный взгляд из-за плеча… и чёртова мольба.       — Ещё! — Не хватало сложенных ладоней и искренней праведности. — Да-а, ещё, папочка, ещ…       Развратные ноты резко сменились болезненным хрипом: лицо виновника со злобой вдавили в кровать и, грубо завалившись сверху, прорычали над ухом:       — Даже, блять, не смей меня так называть!       Сдавленный скулёж в знак согласия, разъехавшиеся ноги и обмякшее, вздрагивающее тело. Кажется, наказание усилило оргазм, но Ёнджун не разделил этого. Его переполняла исключительная ярость и разочарование: лишь одно слово сбило и без того сомнительный настрой. Он вообще не должен был быть здесь так рано, и точно не с этим парнем, напоминающим сейчас сахарную вату, медленно растворяющуюся в сиропе. Всё вновь пошло под откос из-за фантома с глазами промёрзлой кладбищенской почвы. Ёнджун совершенно не хотел Бомгю в сексуальном плане. Какое-то идиотское стечение обстоятельств. Бессознательный поиск и надежда на искупление вины.       В дверь сдержанно постучали, и лаборанта будто вытянули из-под толщи воды.       — Субин-а? — позвал он и, не став ждать очевидного, продолжил: — Не заперто. Входи!       В проёме показались до боли знакомые ямочки от приветственной неформальной улыбки, небрежно взъерошенная укладка и распахнутый ворот чёрной атласной рубашки. Субин знал, что заставляло Ёнджуна трепетать от желания, поэтому использовал все методы отвлечения, чтобы незаметно вовлечь в свои психологические игры.       — Я еле тебя нашёл, знаешь ли! Телефон не берёшь, на сообщения не отвечаешь. Хорошо, что на баре тебя в лицо знают… — начал профессор с порога и сразу окаменел, когда заметил среди взбитых облаков простыней разнеженного юнца. Кажется, он был на несколько лет младше Ёнджуна, слишком субтилен для его типажа и вмазан. Субин галантно прикрыл за спиной дверь и поиграл бровями. — …А ты, как вижу, уже разогреваешься…       — Спонтанно вышло, — усмехнулся лаборант, шлёпнув по алой ягодице растёкшегося под ним парня.       Он всё ещё находился внутри; член в присутствии Субина, медленно обходящего кровать и лицезреющего дивную картину, непроизвольно креп. Выработанный инстинкт, подкреплённый позитивной мотивацией. Третье звено, не вписывающееся в планы, пьяно улыбнулось и подалось бёдрами назад — кажется, прибавление понравилось всем.       Кровь забурлила в паху, когда Субин встал за спиной и начал медленно раздеваться под низкий, полный нравоучений голос:       — Мы договаривались встретиться на баре, Ёнджун. Боишься, что предадут твоё доверие, но растрачиваешь чужое? Как бесчестно. — Он отчитывал его как маленького проказника, пойманного с поличным.       Субин интригующе шелестел атласом и бряцал пряжкой ремня. Он не прикасался к покрытой мурашками коже, но был так близко, что жар опалял ушную раковину и шею. Дыхание каждого заметно участилось, стало обжигающим и обволакивающим. Ёнджун одобрительно шлёпнул по заднице, обхаживающей его член, и остро почувствовал, как чужой анус туго стянулся вокруг всего диаметра. Ему хотелось одновременно погрузиться в глубины и быть затопленным.       — Быстрее… — выдохнул он, когда к обнажённой спине наконец прильнули, оплавили близостью, оставили невесомый поцелуй на плече, прежде чем уложить подбородок. Субин не без удовольствия наблюдал за зрелищем, легко подталкивая Ёнджуна за бёдра. — Заканчивай пялиться и сделай… уже что-нибудь…       Просьба была полна электрических искр, отчаяния и вожделения. Ёнджун то толкался вперёд, утопая в стягивающих ощущениях, то льнул к возбуждению, ощутимо упирающемуся сзади.       — Какой у тебя сегодня ми-илый партнёр, — нежно тянул Субин, теряясь взглядом там же, где и чужой член. Плавал пальцами по взмокшей коже и, дразня, касался ягодиц. — Даже удивительно… Интересно, с чем это связано… — Ёнджун хотел бы проигнорировать липкую ухмылку профессора, прикрыть глаза и не встречаться с олицетворением проницательности. Субин, игриво поглаживая его подрагивающий торс и отвлекая жадным трением между ягодиц, горячо шептал вещи, которых не хотелось слышать: — …Знаешь, он мне кого-то напоминает… А тебе? — На последнем вопросе его бёдра плотно толкнулись в чужие.       Раздалось два хриплых стона, один из которых профессор поймал ртом. Вобрал в себя беззащитное «заткнись», не имеющее твёрдости; вобрал шершавый язык, не способный сплетать здравость и правду. Субину не нужны были слова, чтобы понимать причины произошедших отклонений. Не нужны ответы, отражённые в чужой нетерпимости и податливости. Когда милый подопытный нуждался в физическом исцелении, он не отказывал и в таком специфическом методе терапии. Оргазм развязывал язык Ёнджуна не хуже алкоголя.       Когда профессору помогли раскатать по члену презерватив, комната размылась от температуры. Адреналин, пылкие поцелуи, чужая слюна во рту и ненасыщаемая жажда заменили кислород. Зрение плыло, в очертаниях алого бархата и глубокого мрака виднелась лишь сконцентрированная страсть и сплетение трёх тел. От ритмичного дыхания Субина веяло чем-то ромово-ликёрным, крепкая грудь опаляла жаром со спины, а член врезался в Ёнджуна будто их не связывали какие-либо профессиональные отношения. Лаборант был благодарен, что ему перестали напоминать о мире вне комнаты, о том, кем он являлся и на кого так очевидно похож стонущий в экстазе парень под ним.       Прямо сейчас Ёнджун отключился, позволил придерживать своё вялое тело, направлять и использовать так, как профессору вздумается. Подчиняясь жадным толчкам внутри себя, из-за которых подкашивались ноги, он охотно двигался навстречу призрачному образу, стараясь не присматриваться. Не соотносить с чем-то из реальности — со звуками хрустальной капели, тихой горечью и треском надломленной веры. С опустошающим уходом, который должен был поставить жирную точку.       Никаких связей. Никакой привязанности. Ёнджун больше в этом не нуждался.

༺♱༻

      — Не расскажешь мне, что случилось? — потягивая сигарету, лениво спросил Субин.       Ёнджун в это время отмокал на влажной кровати и перебирал прядки парня, сонно растянувшегося на его торсе. Всю троицу сморило приятной усталостью. Но неестественная задумчивость и отказ от совместного перекура привлекли лишнее внимание.       — А что случилось? — контратаковали в ответ, но довольно посредственно. По тусклому взгляду, плутающим пальцам в чужих влажных завитках тёмного каштана всё читалось и без пояснений.       — Очередной конфликт с Бомгю вышел из-под контроля? — наступал Субин увереннее, передавая сигарету в сторону натянутого равнодушия. Сейчас этот спектакль казался максимально неправдоподобным.       Ёнджун трогательно отстаивал свой непоколебимый образ, пока насыщался табаком. Но глухой выдох выдал его судорожную дрожь.       — Всё было под контролем. — Голос — хриплый, холодный — походил на предупредительный выстрел.       Если бы Субин не был экспертом по вытягиванию нагноившихся травм, то промолчал бы, перевёл тему, отступил. Но он знал обходные, уже протоптанные пути.       — Под чьим? — Брови выразительно приподнялись, в приглушённом тоне закралась просьба обдумать вопрос. Или прислушаться к догадкам со стороны, пока табак окрашивается в лавово-красный. — …Под твоим? Или твоего избегающего внутреннего маньяка, боящегося разоблачения?       — Какое, к чёрту, разоблачение?! — кривился Ёнджун и, пожимая похрустывающую сигарету, смахнул осевший на груди пепел.       Кажется, ему даже не страшно заживо сгореть, — так о чём же профессор толковал? Бредни разжиженного сексом мозга — не более. Но он почему-то вслушивался.       — Разоблачение, Ёнджун. Это… когда с тебя срывают покровы, понимаешь? Разве… — Субин сделал многозначную паузу и выкрал остатки сигареты из чужих окаменелых пальцев. — Разве не так ты воспринимаешь близость?       Ёнджун шумно сглотнул. Осевшее послевкусие табака, абсента, мокрых поцелуев — всё перебивалось трупной тухлостью. Бьющая под дых истина обнажила нечто более откровенное, чем нагая кожа. Застрявшие в горле оправдания образовали тишину в разговоре. Субин позволил себе насладиться остатками сигареты и потушил её о дно пепельницы, невольно задумавшись, что Ёнджун стремился к такому же исходу.       — Доверие действительно делает человека уязвимее. Но это не означает, что этой уязвимостью обязательно воспользуются, — продолжил рассуждение Чхве Субин, давая парню перевести дух. — Ты боишься слабости и ненужности, но предпочитаешь самообман вместо реальности. — Небрежный кивок на сопящего незнакомца — временной замены, не восполнившей пустоты, образованной из-за нескольких капель, не заглушившей взывающих к справедливости голосов. Всё, что Ёнджун делал, — искал новые и новые причины себя убить. Чем сейчас не повод? Субин медленно развязывал узлы — нить за нитью, петля за петлёй, неторопливо и аккуратно. — Твоё вычурное поведение и соответствующий внешний вид — это лишь прикрытие, чтобы никто не рассмотрел внутреннего искалеченного ребёнка. Ты хотел бы отталкивать, не прикладывая к этому рук, но внезапно нашёлся тот, кто не понимает твоей хитрой стратегии, и — что самое пугающее для твоего хрупкого «я» — тебе пришлось это по душе… Представляю, в каком смятении ты находишься.       Ёнджун молча жевал губы, рассматривая макушку, покоящуюся на груди, костлявые плечи, глубокий изгиб талии, и старался не поддаваться измывающимся мыслям. Он не хотел задумываться, как выглядит Ягнёнок, освобождённый от дедовских обносков. Со здоровым румянцем на щеках, невредимыми и опрятными пальцами. Почему-то такое представление вселяло больший ужас, но его источник оставался погребён в бессознательном. Субин упорно пытался до туда добраться.       — …Дай угадаю: ты укусил первее, чем получил увечье? Нашёл больное место и надавил как следует? Не самый профессиональный подход, коллега…       — Учусь у лучших. — Ёнджун стрельнул взглядом, полностью подтверждая сказанное Субином. Тот удовлетворённо улыбнулся.       — Ладно, мы ещё поработаем над этим. Предпочтительнее начать с когнитивно-поведенческой терапии: она была бы эффективнее, раз Бомгю ведёт дневник…       — Мы уже не успеем это проверить, — отстранённо и даже обречённо прошелестел Ёнджун, чувствуя щекочущее касание каштановых волос. Они были слишком блестящими и ухоженными, да и обстрижены ровнее. Совсем не как у… Он мотнул головой, пытаясь избавиться от липкой досады, слой за слоем покрывающей внутренности.       Тошнота — то ли от табака, то ли от голода, то ли от нервирующего разговора — подкатила к горлу. Ёнджун болезненно сглотнул, чувствуя застывшее между ним и профессором немое «воскресенье».       Когда беседы достигали этого пика, Субин тщательнее перебирал варианты, пытаясь спрогнозировать реакцию. Но останавливался всегда на безопасном: «Я буду ждать тебя в понедельник», каждый раз радуясь, что слова оказались пророческими. Что Ёнджуну вновь не хватило мотивации сделать последний шаг. Как бы ни отгораживался от мира, используя вместо розовых очков всего себя, он подсознательно искал спасения. Понимания без слов, безвозмездного доверия. Но даже возможность подобного казалась издёвкой. Сигналом к бедствию.       В этот раз, затянув дольше обычного, Субин успел выпустить Ёнджуна из виду. Тот небрежно сбросил с себя буркнувшее подобие Ягнёнка и стал торопливо натягивать одежду вместе с отрешённостью. Даже Субин был тем, от кого неминуемо сбегали.       — Три утверждения, — воодушевлённо зацепился тот, останавливая Ёнджуна у выхода. Идея пришла на ум в нужное время. — В понедельник можешь выбрать три интересующих утверждения из MMPI. А я дам тебе ответы Бомгю.       Ёнджун скривил губы в подобие насмешки и надломленно бросил, перед тем как исчезнуть:       — Поздно.

༺♱༻

      Холод пронизывал лёгкие, терзаемые кашлем. Ёнджун по ощущению стремился отхаркать внутренности, а точнее — их разлагающиеся остатки. Табак сомнительной марки оказался редкостной гадостью. Очередная стрельнутая сигарета у очередного незнакомца. Очередное распланированное воскресенье. Кристально-белая рубашка, выглаженный воротник, решительность. У него был весомый аргумент, чтобы переубедить себя сбегать и не позволить никчёмному существованию тянуться целую неделю. У него в памяти две прощальные капли на полу, опрокинутый стол, надломленная вера. Белый шум из шёпота искреннего раскаяния и беспрепятственное принятие — плачущий Бомгю в наказание за трусость.       Если бы Ёнджун уже давно убил себя, Ягнёнку не пришлось бы так страдать.       Не было причин отступать. В этот раз безмятежное течение казалось ближе, дружелюбнее, глубина взывала восстановить справедливость и вторила внутреннему гоготу. Удивительно, как тихий, неокрепший голос Бомгю так долго затмевал хаос. Может, Ёнджун, вслушиваясь во вкрадчивую, несмелую речь, неосознанно подобрался слишком близко? Опалил восковые крылья и решил побороться с солнцем, не виновным в избытке собственного жара. А теперь безнаказанно сидел в шаге от спасения. Чем же он был лучше горе-католика с купленным за покаяние местом в райском саду?       «Отговорки», — пытался переубедить себя Ёнджун, думая о немых слезах и режущей нутро боли. Представлял руку на спине, подталкивающую вперёд.       Бомгю необходимо отмщение. Наверняка он с радостью отправит в преисподнюю нечисть, оклеветавшую его возлюбленного бога.       Порыв хлестнул по лопаткам, стянутым белым хлопком, — Ёнджун покачнулся и стиснул пальцы на железной перекладине. Он неустойчиво сидел перед лицом собственной смерти и давил взаимную улыбку, чувствуя, как к горлу вновь подкатывала тошнота. Кишечник сводило спазмом, скручивало в тугой узел, дыхание срывалось. Но он отгонял от себя страх — бросал взгляд на свой превосходный вид: рубашка без изъяна, шов ко шву, прямо как в тот роковой день, тот единственный раз, когда он видел отца таким… Таким. Ёнджун не мог подобрать слов для описания. Что произойдет, когда в местных новостных сводках напишут об унесённой водами Хан жизни? Испытает ли родитель то же долгожданное облегчение?       Судорожный вдох сопроводил сиротливо брошенный взгляд за спину. Поток машин, обращающий свет фар в лавовые искры, серость асфальта и холодный, ждущий его подвига бетон многотонной конструкции. Всего один миг, один шаг, один рывок — и он сделает одолжение всему миру. Перестанет притворяться, что справляется.       Рёв автомобильных двигателей за спиной, редкие прохожие, либо косо окидывающие его взглядом, либо полностью игнорирующие. Никому не было дела до парня, который, сидя на перилах в чёртовой безупречной рубашке, одиноко созерцал водную гладь. Может, они не думали, что Ёнджун способен прыгнуть, или просто догадывались о его жалкой трусости. Обо всех тех бессмысленных воскресеньях, проведённых в попытках исчезнуть.       Ёнджун не ждал спасения. Знал, как отреагирует на вытянутую руку помощи или малейшую заинтересованность. Но, ощущая вместе с дуновением ветра скользящие по силуэту взгляды редких прохожих, чувствовал себя вдвойне одиноким и покинутым. Призрачное существование как мамино равнодушие в детстве, как отцовская чёрствость, как собственная бесформенность.       Он — злокачественная опухоль, от которой нужно избавиться. От Ёнджуна должны назначать медикаментозное лечение, долгие терапии и реабилитации. Особенно одному бедному Ягнёнку, поверившему в божественное исцеление и демоническую доброту.       «Несправедливо…»       Тоска кольнула вместе с совестью. Ёнджун скривился, понимая, что так и не смог избавиться от образа Чхве Бомгю. В груди болезненно ухало от мысли о его безмолвном поражении. О грязи, льющейся изо рта канализационным потоком. О смуте, оставшейся двумя глянцевыми каплями. Разве он должен сожалеть сейчас о сказанном, развороченном и измученном и отсчитывать секунды до упокоения? Должен ли думать, затянутся ли нанесённые увечья после его смерти?       Молится ли Бомгю за его душу теперь?       Вместе с псевдожизнью Ёнджун забирал с собой в ад не только коллекцию прегрешений, но и осколки чужой веры, прорезающийся голос и привязанность. Справедливо ли было защищать его от гнева Кая и брать под свою опеку, чтобы впоследствии причинить боль? Справедливо ли было в благодарность за небезразличие к штрихкодам ворошить распахнутую душу? Отвечать на беспокойство и рождающееся любопытство осквернением доверия?       Почему Ёнджун поступал именно так, отчего и сам не мог излечиться? Почему уподоблялся тем, кто привил привычку посещать по воскресеньям мост и пробовать всё закончить?       Привкус очередного поражения осел на языке.       «Несправедливо, блять… Это неправильно», — стонал он мысленно, зарываясь в корни смоляных гладких волос.       Ёнджун не хотел вновь продлевать свою унылую жизнь, не хотел искать причин для безликого существования, но стоило исправить то, что давило на плечи совестью и виной. Он давно не признавал этого инородного и ноющего чувства — сожаления. Но не хотел бы покидать мир в обличии тех, кто обратил его в фальшиво-розовый пигмент. До конца, до последнего вздоха было решено не врать, даже самому себе, поэтому выглаженная рубашка, поэтому… крошечное желание остаться. Глупая и лишённая смысла просьба «живи» не давала дрожащим ногам, сцепленным между решёткой перил, сойти на бетонный выступ. Встать бесстрашно перед лунной тропой, пролегающей по течению, и воссоединиться с водами, уносящими боль.       Просьба «живи» слезливо взывала к человеческой части — той скудной и невзрачной, что чёрной полосой рассекла пробор, что пролегла морщиной между бровей, не затёрлась после комнаты наслаждения. Новые штрихкоды, выпитый изумруд, вычурно-розовая мантия не могли скрыть это разрастающееся внутри раскаяние.       Если Бомгю лишится веры, останется ли у него иная опора? Заполнит ли Ёнджун собою то, что опустело? Очевидно, нет. Будь бог хоть трижды выдуман, жалкий демонический паразитизм не сравним с его величием. Ёнджун только и мог, что гадко скалиться, отщипывая белоснежные пёрышки с ангельских крыльев, и пачкать торфяной смолой праведные помыслы.       Может, напоследок стоило научиться иному? Может, ядовитый язык способен залечивать раны, а демонические силы применимы для исцеления?       Ладони, добела сковавшие парапет, вдруг расслабились, колени перестали мелко дрожать. Кислород сдавленно покинул лёгкие — и тело невольно наклонилось над водной бездной. Ветер лизал лицо, ворошил волосы, плутал между розовых прядей, но не подгонял больше — лишь успокаивающе оглаживал кожу, пробирался под воротник ближе к сердцу. Оно ещё билось, пугливо трепеща перед мрачными просторами.       «Не страшно, если оно будет биться ещё неделю», — вновь пришла гнусная мысль, но сейчас у неё была более весомая причина.

༺♱༻

      Понедельник, обычно полный сожалений и жалости к себе, встретил Ёнджуна куда большей тяжестью. На секунду страх смерти показался не таким непосильным, как страх перед неизвестностью грядущего дня. Ноги налились скованностью, и причина вовсе не в лёгком похмелье или ознобе после ветреных прогулок по мосту. Утренняя прохлада резала глаза вместе с сигаретным дымом, горло драло табаком — Ёнджун жадно насыщался никотином до рабочей смены. Будто Бомгю вновь пристыдит его и окинет многозначным взглядом. Будто вновь посетит нечестивое пристанище и доверит неуслышанные мольбы.       Но Ёнджун догадывался, что искать истерзанные крылья с прилипшей к перьям сажей придётся по углам университета, поэтому неторопливо тёк между аудиториями от пары к паре. Вероятно, это был единственный понедельник, когда он посетил все дисциплины по расписанию, но очередной, когда Чхве Субин, увидев его мимоходом, облегчённо выдохнул — рубашка на груди соблазнительно натянулась, пуговицы с трудом сохранили целомудренный вид. Ёнджун пытался сконцентрироваться на этом привлекательном акценте, игнорируя вибрацию смартфона. Он уже знал, что увидит.       soob.in.cares:       Я рад, что ты здесь.       После чего профессор слился с толпой студентов, растворился в коридорах, стал частью отлаженного механизма. Ёнджун — его бракованная деталь — искал похожий дефектный объект. Плутающий вместе с тенями по углам корпусов скрюченный, ломаный силуэт. Ёнджун искал комок ягнячьей шерсти, сваленный в углу, невзрачный, устремлённый к поджатым коленям взгляд, незалеченные воспалённые пальцы. Высматривал нечто блёклое, землистое среди студентов, сквозь кипящую жизнь, спешку, рвение. Нечто, что смутно напоминало Ёнджуну собственное отражение.       Но когда вместо пустоты его встретила могильная яма с сухими ветвистыми корнями, густая роща ресниц, красная, растрескавшаяся глина губ, Ёнджун замер. Оказался бессилен перед раненым ангелом, оторванным от внешнего мира. Пока всё двигалось в бурном потоке, лишь двое оставались вне времени — переплелись взглядами, застыли. Бомгю должен быть обижен, кривить от неприязни лицо или дуть губы — хоть как-то демонстрировать Демону, что ему не рады. Но вместо этого он продолжал нуждаться в пристанище для встреч с богом, который не приходил. Искал уединения от социума, отторгая его куда больше, чем появившегося перед ним лаборанта. Нервно сорвали заусенец — пальцы испачкались в крови. Переключили внимание на рубиновые капли. На жертвоприношение… Среди соратников и ровесников, постигающих науку исцеления, что смогли бы понять и разделить его благие намерения, лучше и спокойнее всего он чувствовал себя рядом с Демоном в пыли старого покосившегося стола.       Но бесконечные воскресенья показали: Ёнджун не отличался смелостью. Он не смог ни преступить границ, которые всегда бессовестно нарушал, ни изобразить ни один плотоядно-приветственный оскал. Он не смог ничего сделать перед слепой верой в человечность, в каплю добра во мраке бесовской сущности. Ёнджун, ранее отказывающийся рассматривать эти белоснежные крупицы, перестал сопротивляться. Стиснул зубы, спрятал руку в полупустой и бессмысленной сумке — своём подобии. Среди кукольных украшений, глиттерных блесков, использованных одноразовых сигарет, зажигалок, нескольких ручек, какой-то толстой многолетней тетрадки для всех дисциплин сразу Ёнджун раскопал старые, не пригодившиеся пластыри. С милыми розовыми мишками.       Вряд ли кто-либо обратил внимание на их короткое соприкосновение. Вряд ли кто-то из торопящихся и пышущих жизнью видел, как дрожали протянутые пальцы со стиснутым пропускным билетом в пыльное пристанище. Как пухлые, смазанные глиттерным блеском губы тихо проговорили:       — Держи.       Совершенно по-человечески. Ёнджун почувствовал, как кровь обожгла скулы, резко обдав лицо. Как стало душно и горячо дышать, как гулко заухало сердце, когда Ягнёнок доверительно протянул руку навстречу и позволил вложить в раскрытую ладонь исцеление. Лишь крупицу, которую Демон в себе признал. Розовый пластырь с мультяшными мишками, синий потрёпанный пёс-брелок, растянутые несуразные кардиганы и тонкие ноты воска и ладана. Ёнджуну показалось, что он подобрал нужную, недостающую деталь. Иначе объяснить этот поглощённый, впившийся до жадности взгляд в детские рисунки, нарисованные рожицы он не мог. Сухая порода радужки напиталась влагой, карие глаза обрели засасывающую глубину. Засияли осколками растоптанных убеждений. В этот момент Ёнджун был готов содрать руки в кровь, чтобы собрать их воедино.       Лишь секундное замешательство. За ним последовал предсказуемый исход — побег. Ёнджун заблокировал внутри все эмоциональные новообразования, нервно поправил сумку, бессмысленно укрылся леопардовым пальто, будто до этого оно не было наизнанку распахнуто. И сбежал — молча и трусливо, не оборачиваясь. Не убедился, воспользовались ли пластырем по назначению, не рассмотрел напитанный искренним удивлением чернозём. Он так и не набрался решимости заговорить, потому что не знал, что так требовательно рвалось наружу, какие слова были необходимы. Казалось, разомкни он губы хотя бы раз — изольётся ядом и погубит остатки сияющей надежды.       Сбежать — универсальное решение от непредсказуемости.       Но этот способ не принёс облегчения. Тонкая розовая нить — один из пластырей — тянулась к измученным пальцам, прокладывалась где-то по коридорам змеиным зигзагом. Чхве Бомгю продолжал неуклюже бродить поблизости, менять лекционные, сдирать заусенцы и окрашивать сухие губы в кроваво-алый. Он был совсем рядом, в подсознании, когда в личном кабинете лаборанта подняли опрокинутую парту, будто в предчувствии возвращения. Ёнджун готовился, сверялся с часами, прикидывал, когда обычно Ягнёнок посещал демоническое логово. В обед, на долгий перерыв, и после пар — вероятно, ожидал общественного транспорта. Где же он так далеко жил, раз приходилось коротать время рядом с бесовским отродьем? Или же были иные причины, почему он не стремился домой?       Ёнджун не мог углубиться в работу, сконцентрироваться на элементарном тестировании. Он бездумно перечитывал один и тот же вопрос, косился на дверь, на молчащий замок, и пытался представить, что почувствует, когда тот неторопливо повернётся. Что скажет, каким коварным словом кольнёт вместо дружелюбного приветствия, как будет выглядеть его едкая довольная усмешка. Все эти привычные черты отвергались даже воображением. Незыблемый страх, что протянутым билетом не воспользуются, не посетят его одинокую обитель вновь, не позволял бесам брать контроль.       Время томительно тянулось, стуча секундной стрелкой по вискам.       Работа медленно унесла течение мыслей в иное русло. Ёнджун пытался абстрагироваться от проносящихся шагов за дверью, эха голосов, не реагировать на малейший шорох крупным вздрагиванием. Вёл взгляд по ответам, сверялся, нехотя впитывая в себя то, что некогда упустил. Признавая в «экзистенциальном вакууме» Виктора Франкла собственное положение, Ёнджун вернулся к описанным психологом источникам «смысла». Но это не помогло изменить отношения к своей обречённости, причислить себя к добродетелям, у него не было человека, которому мог себя посвятить.       До некоторых пор в жизни не происходило ничего, что заставило его присмотреться внимательнее и найти спасательный трос. Зацепиться. Обрести смысл.       До некоторых пор дверной замок прокручивался гораздо решительнее, а посетители ассоциировались с электронными сигаретами и презервативами. Кратковременное удовольствие. Но не сейчас.       Вдоль позвоночника скатился кубик льда — Ёнджун поёжился, с замиранием сердца наблюдая, как боязно приоткрылась дверь. Как в кабинет прокрались, затаились, нервно сжимая в руке лямку рюкзака. На одном из пальцев красовалась розовая полоска пластыря, подмигивал озорной мишка.       Ёнджун закусил изнутри щёку. Недостаточно… Этой помощи было слишком мало.       Никто не произнёс ничего вслух. Они обменялись короткими взглядами, обоюдно не выдерживая образовавшейся тишины. Пыльный воздух кабинета стал вдвойне тяжелее — захотелось откашляться, вытолкнуть из себя это ощущение затхлости, сухости. Может, вместе с ним сорвётся приветственное «С возвращением»?       «Я рад, что ты здесь»?       Чхве Бомгю, растерянно мнущийся на входе, несмело прошёл внутрь по привычному маршруту. Молча осмотрел поднятую парту, обернулся на затаившегося лаборанта: тот не дышал, потому что боялся спугнуть прирученного ягнёнка, забравшегося в загон. Бомгю пропал из виду. Его присутствие не прослеживалось: под столом не торопились доставать дневник и посвящать богу новые любовные оды. Лишь затихли в ожидании, растворились в воздухе.       Одного пластыря недостаточно. В сумке нашлось ещё несколько штук. Ёнджун осознал, что мог бы дать больше. Отдать себя больше.       Самое сложное было подняться: ноги предательски тряслись. Далее помог глубокий вдох, неторопливый выдох и шаг — тихий, короткий. Каждый последующий приумножил уверенность. Ёнджун не стал протирать одеждой столешницу, свешиваться с края, привычно смотреть сверху вниз. Под партой легко помещалось двое — на практике это подтвердилось, когда он обошёл её и нырнул вглубь. Подпёр спиной противоположную от Бомгю опору, прижал к себе ноги в позе лотоса и пытался выглядеть естественно равнодушным. Не получилось. Устраиваясь в миниатюрном храме удобнее, он случайно ударился головой, ругнувшись сквозь болезненный стон.       — Ак-куратнее… — выдохнул встрепенувшийся Ягнёнок, а затем вновь уткнулся в колени, будто беспокойство оказалось лишь фантомным звуком.       Уголки губ дрогнули, но не в высмеивании или ехидстве, а в чём-то ином, стыдливом и приятном. Неужели это смущённая улыбка из-за проявленного волнения? Ёнджун даже не мог представить, как изобразить на лице нечто подобное.       Их взгляды вновь пересеклись, цепко впились друг в друга — сухая почва и сумрачная мгла. Их дуэт прекрасно подходил для захоронения усопших: не выражал ни живого блеска, ни ярких искр. Оба давно лишились смысла и растягивали пустую жизнь — от воскресенья до воскресенья, от страницы к странице. Один, отчаявшись получить прощение, продолжал обречённое покаяние, второй был слишком труслив для суицида, которого так желал. Многим ли они отличались, кроме внешней оболочки?       — На самом деле… — пробубнил Ёнджун, поздно поняв, что произнёс собственные мысли. Совесть помогла продолжить: — …Думаю, ты станешь отличным врачом. Правда.       Безнадёжность повисла в пыльном воздухе вместе с еле разборчивым вопросом:       — Почему?       Бомгю искренне не признавал в себе праведного начала и не открещивался от обвинений в притворстве. Но вряд ли одни лишь слова лаборанта могли извратить его мышление. Нечто иное, известное только господу, необратимо сломало Бомгю. Ёнджун, вероятно, раскопал то, что парень пытался похоронить между страниц алого дневника, произнёс его сомнения вслух. Уличил в том, из-за чего бог к нему так равнодушен. Но Ёнджун готов был опровергнуть всё простым и лаконичным аргументом.       — В отличие от меня, у тебя хотя бы есть сострадание, — пробубнил он сосредоточившись на своей возне. Раскрывать первый принесённый пластырь. Обнажил клеевую сторону, подготовился, замер. И, противореча собственным словам, скомандовал: — …Давай сюда свои обглоданные пальцы.