Дневник моих грехов

      «Господь Всемилостивый, мой Покровитель, мой Отец Отца…       грехи неискупимы, сколько бы молитв я ни посвящал Твоему милосердию, сколько бы терпимости ни проявлял до дня нашей встречи. Ты учишь меня благодетели, смирению и открытости, и я следую заповедям, хотя знаю, что не заслужу прощения. тогда зачем я?.. †       может, в тот самый день, когда проявился мой главный порок, Ты отвернулся от меня? может, поэтому не слышишь моего отчаянного покаяния?       но я продолжу верить — пусть Твоё равнодушие станет моим наказанием. буду ждать, когда на очередной семейной исповеди Ты наконец даруешь мне Свою милость. я стерплю всю любовь, которую Ты обрушишь на меня, с признательностью приму стигматы и буду благодарен каждому шансу воздать Тебе за покровительство.       нет, не подумай, что я уныл или обеспокоен, но… Ты ведь видишь мои старания, верно? или моя вера всё ещё недостаточно крепкая и искренняя? †        †       пока Ты далёк от меня, Твоего смиренного раба и последователя уличил в колебании один демон. такой странный, шумный и совсем не похожий по описанию на тех, о ком рассказывали в детстве. иногда я не понимаю его речь, не понимаю, почему он скалится, но совершает добро. почему его действия не подтверждают порочную суть, которую Ты приписываешь отрекнувшимся грешникам? точно ли между нами непреодолимая пропасть, о которой твердил мне Отец?       может, я и сам… не далек от демона?»

༺♱༻

spicules — reminiscent

      Ёнджун нетерпеливо пыхтел, ожидая, когда преподавательская немного опустеет. Пак Чхэксу требовательно допытывал Субина, но суть их беседы через толщину двери и университетскую суету понять не удалось. Удивительно, что обычно сдержанный и холодный Пак вёл диалог с таким напором. Может, попытки разговорить его наконец дали плоды или он, напротив, был возмущён настырностью коллеги?       Время полуденного перерыва. В планах было украсть сладких карамелек и забрать должок — три утверждения из тестирования MMPI. Поспешить в кабинет, и не из-за работы: её он прикончил ещё утром. Чхве Бомгю, вероятно, уже отсиживал задницу на пыльном полу и наслаждался уединением. Нужно было как можно скорее разбавить эту идиллию собственным присутствием.       Как можно скорее оказаться рядом.       «Это просто моя маньячная часть», — оправдывался Ёнджун перед внутренними бесами. Те обвиняли в некой слабости, безвольности, но привязанность больше соотносилась не с этими описаниями, а с чем-то тонким, хрупким и важным, что при малейших трещинах растекалось хрустальными каплями. С чем-то, о чём нужно позаботиться, запастись пачками пластырей вместо электронных сигарет. С чем-то навязчиво влекущим, притягивающим и интригующим. Бомгю продолжал плодить вопросы и затыкать голоса прошлого — не стоило прерывать такую удобную связь. Для начала стоило попробовать иной путь.       — …Если будет какая-либо информация… — из-за распахнувшейся двери послышался сухой голос преподавателя Пака.       Наткнувшись на студента, Чхэксу смолк, сделав вид, что оказался втянут в диалог случайно. Его мрачный взгляд туго обвязывался вокруг силуэта Ёнджуна, медленно вползал в широкий разрез кофты и облизывал острую ключицу. Лаборант поёжился, еле выдерживая это краткое мгновение встречи. Удивительно, как после подвыпивших ловеласов в клубе он продолжал обливаться холодным по́том из-за подобного. Пак Чхэксу же не совершал ничего преступного: не делал сомнительных предложений, не распускал рук, даже не заговаривал лично. Он не вёл у потока Ёнджуна дисциплин, почти не пересекался с ним, но его редкое появление всегда оставляло неприятное послевкусие. Будто тебя облапали внутри битком набитого общественного транспорта.       Преподаватель, так и не закончив и не попрощавшись, галантно поправил туго перевязанный алый галстук, заметно сглотнул и зашагал вдоль коридора, оставив Ёнджуна с липким чувством использования. Голос Чхве Субина заглушил его располагающим и мягким:       — Ёнджун, ты?.. Проходи.       Профессор сидел за столом, перебирая какие-то рабочие папки. Последняя неделя навалилась на него двойным грузом: пришлось заменить коллегу по кафедре, резко слёгшего на больничный, да и внеучебные мероприятия не оставляли времени на отдых. Вид у Субина был романтично-потрёпанным: распахнутый ворот рубашки, закатанные по локоть рукава, выпавшая прядка из идеальной укладки. Углубившийся от усталости взгляд, который не был лишён воодушевления от прихода Ёнджуна.       — Сейчас я найду тут… Прости, пожалуйста. Присядь пока.       — Я ненадолго, — буркнул для вида лаборант, устраиваясь задницей на край профессорского стола. Он предвкушал итог очередной их встречи, так как всю неделю только и делал, что бегал за мужчиной хвостиком. — Ты знаешь, зачем я пришёл. Ну и кстати… — Ёнджун кивнул в сторону аквариума с леденцами. — За этим — тоже.       Субин понимающе помычал, не отрываясь от перебора документов.       — Безусловно, я помню. И я сдержу обещание, как только… — Он тяжело выдохнул. — …разберусь со всем этим. У меня тут три контрольных тестирования было, так я на фармакокинетику вместо лекции по комплаенсу по случайности принёс тест Сонди. Видел бы ты реакцию наших будущих провизоров… Благо сумел выкрутиться.       — …Вынудил по фото ставить гипотетические диагнозы и назначать схемы лечения?       — Абсолютно верно, развивали навык визуальной психодиагностики! — Профессор удовлетворённо улыбнулся, демонстрируя на щёчках милые ямочки. Продлилось это недолго. — У меня несколько сессий с клиентами, выездное мероприятие с «Жизнь после», да ещё и Пак Чхэксу внезапно начал выпытывать информацию — угадай, о каком первокурснике и его успеваемости… — Пока Субин пересказывал тяготы жизни, Ёнджун соскользнул со стола и обокрал преподавательскую на горсть разноцветных леденцов. Он всё никак не решался спросить у Ягнёнка, какой же вкус ему по душе.       — Понятия не имею.       — О! Барабанная дробь… Чхве Бомгю! — Ёнджун, увлечённый чужими предпочтениями больше, чем интересом подозрительного преподавателя, резко обернулся. — Да-да, я тоже был удивлён. Он вдруг захотел узнать, с какими трудностями Бомгю сталкивается по учёбе, с кем сблизился из сверстников и прочие академические аспекты. Я, конечно, понимаю, что его основное направление — это «Социальная психология», но всё же… Любопытно, не находишь?       Ёнджун растерянно поморгал, пытаясь связать одно с другим. Сразу вспомнились слова Кая, брошенные за корпусом университета, о тайной беседе между Бомгю и Пак Чхэксу. Но воспринимать это всерьёз от взбалмошного Нарцисса не собирался. Мало ли что первокурсник захочет спросить у преподавателя мимоходом — может, он искал уборную или иное место уединения, равно как и было с Субином? Оставалось надеяться, что липкий взгляд Пак Чхэксу не коснётся тела Ягнёнка.       — Мне любопытно другое, и ты знаешь что, — попытался отмахнуться Ёнджун, закинув в рот клубничный леденец.       — Да-да, обязательно, как только… — Субин потянул крепёж папки на себя и сделал это с таким усилием, что раскидал по столу бумаги и уронил органайзер с канцелярией, обрушив на себя лавину пишущих приборов. Сдержанный профессор уныло взвыл.       — …Я тебя понял, — хихикнул Ёнджун и, наклонившись, начал собирать по полу разбежавшиеся ручки. — Но помни мою терпимость. За такое великодушие мог бы отдать и все результаты. Разве не в твоих интересах, чтобы я поскорее нашёл к Чхве Бомгю профессиональный подход?       — О! — Субин, сгребающий под столом бумаги, воодушевлённо охнул и сразу пришёлся затылком о его поверхность. Потирая ушибленную голову, он поторопился вернуться на место, не теряя своего вовлечённого вида. — Это другой разговор, коллега! Уже есть мысли об истоках девиаций нашего пугливого шизоида? Какие методы психоанализа намерен применить?       — …Н-не так быстро. — Органайзер чуть ли не перевернулся повторно, стоило задрожавшим вмиг рукам Ёнджуна опустить в него канцелярский букет. — У меня, в отличие от твоих замученных провизоров, нет оснований ставить хотя бы приблизительный диагноз или предполагать что-либо… Но… — Леденец застучал по зубам, Ёнджун вдруг задумался. — Но он эмоционально отстранён — это факт. Неуклюж в разговорах, диковат в поведении, таскает с собой псевдодневник, где жалуется божку на свою несуществующую грешность. А как я помню, по Фрейду, идолопоклонство и сверхрелигиозность — признаки неразрешённых внутренних конфликтов. А у него их явно достаточно. Например, во время… — Ёнджун откашлялся, пытаясь придумать более целомудренное описание. — Во время тесных взаимодействий он буквально… застывает, будто прячется в глубинах подсознания, десоциализируется. Непонятно, проявляется ли его растерянность, смущённость или отторжение таким образом. Он считает себя непростительно грешным и не надеется на прощение, что наверняка говорит о глубоком чувстве вины. Но откуда растут ноги — неизвестно… Вот. Что? — Ёнджун перестал потирать от задумчивости подбородок и наконец обратил внимание на один чрезвычайно пристальный взгляд. Лёгкий прищур, плохо скрываемое удовольствие на губах, проницательность. — Почему ты так смотришь? Опять ищешь во мне то, чего нет?       — Думаешь? — Ямочки очертились, Субин с наслаждением обнажил улыбку. Он не умел прятать собственное ликование. — А мне кажется, я уже нашёл.       Ёнджун традиционно отмахнулся, фыркнул, перевёл взгляд в противоположную сторону — подальше от самодовольного профессора, рассмотревшего в нём фантасмагоричные задатки. Рассуждения касательно ягнячьей психики не имели ценности, а жалкие догадки наверняка далеки от истины. Лаборант лишь коснулся рябистой глади, проследил водные круги, капли… Хоть и хотел бы нырнуть, загрести ледяные потоки руками, плыть туда, куда не достаёт дневной свет.       Познакомиться с той частью Бомгю, где нет бога.       Но Ёнджун не знал как. И не стал бы спрашивать совета: гордость вынуждала стискивать зубы и не выдавать заинтересованности. Однако Субин прочёл в его затянувшемся, лишённом сопротивления и язвительности молчании тихий вопрос.       — …Значит, Бомгю ежедневно делает некие записи? Уже неплохо, это поможет структурировать его мысли, сопоставить эмоции и триггеры…       — Ага, супер! Если бы он ещё понимал, как вести когнитивно-поведенческий дневник, — несдержанно прыснул Ёнджун и сразу прикусил язык.       Всё-таки он выдал себя — ту часть, что предпочитал вуалировать за свербящей жадностью. Скрывать яркое, живое возмущение за сухим равнодушием больше не получится, хотя рядом с Субином любые маскировки лишались смысла. Интересно, если бы лаборант сам достиг такого уровня профессионализма, смог бы понять Бомгю лучше?       Субин деловито улыбнулся.       — Так научи.       Под его краткий ответ преподавательскую наполнили ещё два чужих голоса. Обеденный перерыв манил освободившихся уединиться с коллегами и обсудить нерадивых студентов за лёгким перекусом или кофе. Ёнджун слез с края парты, разгладил леопардовое пальто так, будто это был белоснежный халат, и неосознанно расправил плечи. Словно ему могли растереть лицо жёсткой тряпкой за неподобающее поведение. Старые рефлексы.       Обменявшись с профессорами короткими кивками, он обратился к Субину уже тише и сдержаннее, будто до этого обсуждалась тема курсовой работы:       — И каким образом? Он ни за что не бросит попытки достучаться до своего божка из-за терапевтической самодиагностики.       — Значит, убеди. Прислушайся, приспособься, найди подход. Дай ему то, чего был лишён сам, — понимание. — Лаборанта передёрнуло. Напомаженные губы скривились от капризного возражения, но он так и не произнёс ничего вслух. Субин прекрасно пользовался теми крупицами информации, что выведал за вечерними распитиями сливового соджу. А Ёнджун не мог пересилить собственное эго и углубиться в поверхностное. Пришлось закусить губу и позволить победоносно выглядящему Субину закончить: — Для начала замени «божок» на что-то более уважительное: это непрофессионально, каких бы религиозных взглядов ты ни придерживался. Построй комфортный диалог, пусть он предпочтёт твою компанию, а не безучастного Бога.       — Проще сказать, чем сделать, — пробубнил Ёнджун отрешённо, не находя сил держать визуальный контакт. Он сбежал бы, если бы авторитет Субина не сковывал ноги кандалами. Маловероятно, что он окажет хотя бы долю подобного влияния на Бомгю.       Ёнджун не умел располагать — только отталкивать. Так меньше бежать при необходимости. Так гораздо легче, чем нестись самому, терзая лёгкие кашлем и захлёбываясь страхом. А сейчас его просят рвануть навстречу — какая фантастическая глупость!       — Проще сделать, чем мучиться из-за нерешительности, — парировал Субин и вернулся к развороченной документации. — Ты ведь ещё не чувствовал удовлетворённости от познания Бомгю, верно? Не зря же помнишь о MMPI.       Ёнджун не собирался опровергать этого: прекрасно знал, что во лжи нет смысла. Субин даже не прощупывал его взглядом — лишь улыбался под нос и важно складывал файл к файлу, как было. На мгновение показалось, что это тоже подсказка.       После того хаоса, что породили сокрушительные слова, нужно было заново разложить всё по порядку. Начать сначала.       Ёнджун на прощание лишь причмокнул леденцом и попытался вернуть невозмутимость. Вальяжно поправил волосы, смахнув лёгкий осадок чужих наставлений. Запустил руки в карманы пальто — резковато и наигранно грозно — и разорвал идиллию, царящую в преподавательской, явным хрустом фантиков украденных леденцов. Крупно вздрогнув, Ёнджун наконец сбежал от устремлённого внимания под короткие смешки. Что же, очередная победа в копилку проницательного Чхве Субина.

༺♱༻

      Подсобка, важно именуемая кабинетом, наполнилась рассеянным закатным солнцем. Свет полупрозрачной завесой накрыл пространство, забликовал на мелких пылинках, зависших в киселе из воздуха. Прослеживался тонкий запах ладана, плавленого воска, благовоний и пряностей. Различался шуршащий о бумагу стержень ручки — писали робко, неторопливо. Будто сумрачный призрак, прячущийся за углом, набрёл на это одинокое пристанище. Одиноким оно, правда, больше не было.       Ёнджун проигнорировал своё рабочее место. Еле слышимо прокрался к покосившемуся столу и сгрёб пальцем осевшую за неделю пыль. Он не собирался вновь протирать её торсом и разыгрывать из себя библейского змея-искусителя. Второй шанс — редкий дар. Даже набожный Бомгю в него не верил. Может, Ёнджуну удастся его переубедить?       Он уже делал это, но отчего-то снова сковывала робость. Подстольное убежище показалось тесным и давящим, воздух — тяжёлым, а пол — невыносимо твёрдым и негостеприимным. Ёнджун подтянул к себе узел из собственных ног, сгорбился, чтобы вновь не отбить затылок, и задумался, как же Бомгю так долго терпел дискомфорт. Разве его тело не затекало, не ныло от скрюченной позы? Почему именно здесь и именно так?       Стоило Ёнджуну сосредоточиться не на болевых ощущениях, а на компаньоне, как лишнее вылетело из головы.       Его встретило замёрзшее молчание, привычная скованность, синий пёс на страже хозяина, но не равнодушие. На Ёнджуна подняли распахнутые глаза — немного мутные, рассеянные из-за прерванного монолога с богом, но отчётливо проясняющиеся. В них тоже мерцали частички, но уже не пыли — хлопья ржавчины, стружка кортеновской стали, песчинки ферраллитных почв. Глаза Бомгю, ассоциирующиеся у Ёнджуна с кладбищенской землёй, завораживали ветвистыми переливами, переплетениями градиента — от коры до вязкой мякоти хурмы.       Или он просто наконец присмотрелся?       Неумело наклеенные на фаланги пластыри с нервно растрёпанными нитями были влажные от слюны и бессознательных попыток сорвать клейкие края. На поражённом и немного прелом эпидермисе — въевшиеся бриллиантовые зелёные пятна. Пальцы робко пожимали ручку, будто её намеревались отложить, но не решались. Ёнджун тоже долго не решался.       Заменить бога не удастся, но вот ответить Бомгю он явно в силах.       — Привет?.. — Резанувшую по горлу хриплость откашляли. — Э-э… Был у преподов, принёс тут… В общем, вот. — Рука нырнула в карман и через мгновение расцвела переливами цитруса и садовых ягод. — Бери любую… какая нравится.       Ёнджун раздражал сам себя: речь звучала зажёванной плёнкой, а раскрытая ладонь мелко дрожала. Дружелюбие ему не шло: улыбка не тянулась, взгляд трусливо бегал из угла в угол, от леденца к леденцу. Но он уже начал, а значит, самое сложное позади.       Перебинтованные пальцы поколебались несколько секунд и потянулись к клубничному вкусу.       — О, мой любимый, тоже мне нравится! — вдруг выпалил Ёнджун, округляя глаза. Найденная точка соприкосновения приятно удивила. Но ненадолго.       Бомгю непонятливо поморгал, замер на мгновение и убрал руку.       — Т-тогда оставь себе… — Ягнёнок не совершил никакого злого деяния, но его тон уже наполнился горькой провинностью. Будто это последний клубничный леденец в мире.       — Нет-нет! Бери! Ну же! — настоял Ёнджун сверхактивно и сразу замялся, поняв, что руку не протянули обратно. Напротив, Бомгю подался назад, вжал голову в плечи и замер в ожидании… Чего? Наказания? Упрёка? Пришлось сбавить обороты, попробовать подобрать иной подход, приспособиться. Слова чёртового Чхве Субина диктовали последовательность действий.       Никакой резкости и шума.       Ёнджун сделал глубокий вдох, немного отстранился сам, давая больше пространства, и смягчил тон:       — Я уже уплёл пару леденцов, пока шёл сюда, так что не волнуйся: себя я не обделил. А эти, — кивнул он на горсть конфет в руке, — принёс специально для тебя. Вот… — Окончание проглотилось с волнительным комом. К несуразной речи действительно прислушались.       — …Благо дарю.       К ассорти карамелек вновь доверительно потянулись. Ягнёнок скромно выкрал красно-розовую клубничную конфету и стал теребить края фантика в пальцах, не торопясь раскрывать. Ёнджун, бессмысленно пытаясь заглушить внутренний трепет, закусил расплывающиеся в улыбке губы.       — Знаешь, это приятно… делиться тем, что по душе обоим, — сказал он по итогу, перебирая оставшиеся конфеты наподобие чёток. Это успокаивало. Следующее необходимо было произнести твёрже: — Вообще делиться — занятие полезное. «Благое», да? Особенно если это тревоги. Знаешь, как сказал Суб… профессор Чхве Субин, «чем больше мы говорим о проблеме, тем меньше она стан…»       — …Прости, — виновато пролепетал Бомгю, сводя в раскаянии брови и нервно шурша фантиком. — Конфеты я брал не себе…       Ёнджун подавился застрявшими в горле рассуждениями, какими-то глубокими мыслями, наставлениями… Всё, что походило на тон всезнающего профессора с примесью сливового соджу. Резко захотелось опрокинуть шот, чтобы развеять повисшую неловкость.       — А… кому? — Лаборант свёл брови в непонимании, боясь подтверждения догадок.       Неужели Ягнёнок жертвовал сладости своему богу, лишь бы тот наконец снизошёл до него? Оставлял возле исцелованных алтарей как дань слепого подчинения? Но ответ на удивление оказался приземлённым.       — …Сестре, — тускло прошептал Бомгю, бездумно крутя в пальцах конфету. Мрачный тон и посеревшее выражение лица, походящее на сухую окаменелость, не сходились с контекстом сказанного. Ёнджун, напротив, приободрился.       — У тебя есть сестра? Ого, не знал, а она тоже… — Горло внезапно сдавила окрепшая совесть и осознанность.       Что он сейчас намеревался выплюнуть? «Она тоже шизанутая»? «Тоже состоит в чёртовой секте»? «Тоже страдает от неразделённой любви к божку»? Ёнджун сразу захотел набить рот горстью конфет и удавиться. Мерзостный внутренний голос просачивался наружу. Стоило научиться его контролировать, потому что нужно было как-то оправдать своё бессмысленное существование. Он попытался изобразить подобие воодушевления на губах, чтобы не выдать блеска яда.       — …Ну она т-тоже, значит, любит такого рода клубничные леденцы?       Бомгю перестал шуршать фантиком и надолго замолчал. Обратился в недвижимый поминальный памятник, поник как увядшие белые хризантемы, затаил дыхание, будто лишился жизни. Ёнджуну стало невыносимо наблюдать за гробовым безмолвием. Он чувствовал поднимающийся тайфун. Равно как и в прошлый раз, когда обнажил его колебание, усомнился в способности исцелять.       Кашель разрезал звенящую тишину:       — Ну а вообще… тебе самому какой вкус нравится?       Бомгю немо переспросил, приподняв брови в непонимании.       — Вкус конфет… любых. Какой тебе нравится, мм? — Ёнджун затаил дыхание, увидев просвет ясности. Обезвоженная почва насыщалась влажным блеском, развеивала дымку.       Бомгю был заметно растерян, но гораздо живее, чем до этого. Ёнджун уже свыкся с мыслью, что разучился элементарной радости, пока не стал подмечать детали. Различать протекающие изменения. Вести банальный разговор.       — Не знаю, — булькнул Ягнёнок куда-то между коленей и задумчиво уткнулся в лабиринты из паркетных швов.       — То есть? — продолжал мутить воду Ёнджун. Пробовал перехватить убегающий взгляд, выпытать нечто, что путало Бомгю. С чем связана его изворотливость: со строгой религиозностью или неосведомлённостью в собственных предпочтениях?       — Я не знаю… В моей семье положено поститься, — пояснил Бомгю тихо, виновато, будто оправдываясь.       Ёнджун вновь раскрыл рот, чуть ли не спустив скептическое: «А сестра в семью не входит?» — но сразу прикусил язык. Вовремя заткнуться оказалось задачей не из лёгких. От хлестающего волнения спину обдало ледяным потом, жажда никотина била по вискам. Но пока упёртость побеждала.       — Ладно… — выдохнул спокойно Ёнджун. Теперь он обдумывал и тщательно подбирал слова, чтобы вновь не стать причиной тихой капели и бегущих трещин. Хотелось искать альтернативы, хотелось раскрыть противоположный спектр эмоций Бомгю. — Тогда… Тогда, может, попробуем вместе найти то, что тебе нравится?       На него бездыханно уставились — то ли недоуменно, то ли восторженно. Скудная мимика Ягнёнка интерпретировалась тяжело, но Ёнджун начал улавливать тонкости, различать на бледном мраморе кожи лёгкий оттенок смущения — спелая, ароматная клубника. Во рту завязалась слюна — пришлось шумно сглотнуть: звериные реакции никуда не исчезли, но пока человеческое в Ёнджуне преобладало. Последний поход в «Содом» полностью насытил его низменную жадность…       Тогда почему же всё равно хотелось сократить расстояние, рассмотреть клубничный румянец, собрать кончиком языка жар с любимым конфетным вкусом? Откуда это неясное притяжение, граничащее с ребяческим любопытством?       Мучительную жажду приходилось подавлять иначе. Ёнджун вслед за леденцами вытянул новую упаковку пластырей и как можно отстранённее, стараясь не выдать внутреннего маньяка, бросил:       — Пора бы сменить.       Ёнджуна охватывало трепетным предвкушением, равно как и в первый раз. Дыхание спирало, стоило Ягнёнку вверить ему собственные пальцы, демонстрируя покорность. Удивительно: ни тогда, ни сейчас он не задавал вопросов, не капризничал и сам стал беречь руки по наказу лаборанта. Будто ему нужна была точная команда, чтобы начать действовать.       Неумело обклеенные пальцы умиляли, вызывали невольную улыбку. Ёнджун даже не скрывал её, когда ловил на себе затаившееся наблюдение. Казалось, Бомгю мог в любой миг податься назад: он боязливо застывал и каждый раз вздрагивал, когда их пальцы соприкасались. Ёнджун замечал это, но предпочитал не реагировать: акцентирование сделало бы их взаимодействия ещё более напряжёнными.       Стараясь лишний раз не дотрагиваться, он осторожно стягивал отсыревшие пластыри и аккуратно клеил свежие. Вслушивался в прерывистое дыхание Бомгю, подмечал, как тонкие иссушенные пальцы мелко дрожали. Ему, очевидно, было некомфортно, — тогда почему же безропотно подчинялся и терпел? Почему не противился? Потому что богослужение и праведность выдрессировали его или демоническая привязанность стала исключением? В глубине души Ёнджун наивно надеялся на второе.       Воспалённые раны, сорванные заусенцы и выеденная кожа обдавали нездоровой температурой, обжигали через пластыри. Вероятно, касания ощущались болезненно и неприятно, но Бомгю терпеливо позволял демону идти против собственной сути, не задавая вопросов о мотивах. Не кривился, не шикал, не отдёргивал руку, а в конце робко и искренне пролепетал:       — Благо дарю…       Ёнджун испытывал какое-то странное удовлетворение. Странное потому, что было нефизическим или объяснимым хотя бы логикой. Скудные разговоры, короткие касания, осторожные взгляды — вот что пугало и будоражило. В один миг беззащитный Ягнёнок, которого хотелось проглотить целиком, обратился в неприкосновенное божественное существо.       Всё с самого начала было не так.       Если подумать, между ними выстраивалась связь, основанная не на дружбе, приятельстве или симпатии. И даже не на острых темах, терзающих нутро, не на разрушенных личных границах, демоническом любопытстве или ягнячьем слепом доверии. Она держалась на нерешительных касаниях во время замены пластырей, принятии сладких леденцов, сохранении обоюдной тишины, разделении скромного подстольного убежища. Теперь, посещая его и опускаясь на один уровень, лаборант подмечал, как более слышимой и разборчивой стала казаться речь Бомгю. Или, может быть, сам Ёнджун стал говорить вкрадчивее и спокойнее?       Учебные будни наполнились ожиданием. Голова перед сном — планами и ребусами, а при встрече — звенящей пустотой. Язык немел, не желал развязываться и излагать что-то внятное. Ёнджун не понимал, откуда внутри появилась смута. Эта лёгкая дезориентация после случайных пересечений в корпусе, спутанность мышления на лекциях, когда темы даже отдалённо напоминали о главной загадке в виде Ягнёнка. Хотя профессор Чхве Субин наверняка обозначил бы это долгожданным эмоциональным штилем.       Совместного обеденного часа и немного времени после пар не хватало, чтобы Ёнджун мог насытиться. Теперь посетители его кабинета воспринимались почти враждебно, удовлетворение низменных потребностей ушло на второй план. Стало гораздо интереснее завести разговор ни о чём или просто разделить тишину. Дышать витающей пылью, отсиживать ноющий зад на грязном полу и молча наблюдать, как медленно и нехотя заживают пальцы. Как они стискивают ручку, давят у основания и туго выводят по бумаге крошечные буквы.       Пока Ёнджун мог лишь таскать с собой леденцы, курить за пределами кабинета, напоминать измученному работой профессору про обещание и заботиться о тонких пальцах, до которых больше никому не было дела. При этом принимать взятки в виде дрочки или минета в присутствии Ягнёнка, не находить прощальных слов, когда он по истечении времени покидал кабинет, не исцелять нечто куда более израненное и болезненное. Ёнджун едва ли был на что-то годен, но… спасение начинается с малого. Так же Субин говорил?

༺♱༻

      В ближайшем магазине, в котором лаборант обычно брал электронные сигареты, а теперь и пластыри, образовалась очередь. Судя по горе из продуктов на кассе, кто-то решил закупиться на несколько недель вперёд, поэтому Ёнджун бестолково пялился на полку акционных товаров и притоптывал ногой. Бомгю уже должен быть на месте, и их драгоценное время тратилось на пиликанье считывающего аппарата. Взгляд бесцельно гулял по консервам, банкам кофе, пачкам сахарного печенья, газировкам в ярко-отталкивающих расцветках. Зацепила одна из баночек с самой неприметной этикеткой. За полупрозрачным пластиком различалась сливочно-йогуртовая муть — именно такую обычно в барах смешивали с соджу. Ёнджун вдруг подумал: если бы Бомгю был напитком, то чем-то подобным — мягким, с обволакивающим вкусом и отличительным, запоминающимся запахом. В абсолютно неприглядной обёртке. Рука сама потянулась к баночке — чек покупки повысился. Деньгами Ёнджун похвастаться не мог, поэтому в очередной раз решил отказаться от приторного никотина. Обойдётся. Неважно, что он шёл исключительно за ним, а опять уходил с пачкой пластырей, да ещё и с чёртовой газировкой. И с наивной надеждой, что Бомгю согласится её попробовать.       Перед университетским корпусом удалось стрельнуть сигарету в привычной манере: ярко-пугающее появление наподобие атомного гриба, бьющая по эмали сладость в голосе, атакующая просьба прикурить. Застать врасплох, чтобы подчинить растерянный рассудок, — рабочий метод по добыванию табака. От него хотели сбежать из-за страха испачкать белоснежные халаты, вывернуться из наигранно кокетливых пут. Сделать всё возможное, чтобы избавиться от девиации в лице лаборанта. Проще было дать то, что требовали. План, который всегда работал.       Жадно скурив сигарету, Ёнджун торопливо забежал в корпус, слыша, как бился в пластике молочный напиток. Как его иссушенные табаком лёгкие сипло испускали воздух при подъёме на лестницу, как он уже привычно предвкушал уединение с Ягнёнком. Раньше Ёнджун был рад некоторым постояльцам, знающим про правило «два поворота из трёх». Удовлетворял не только низменные потребности, но и нечто глубинное, подсознательное. Он использовал людей так же, как и они его, — всё честно. Лаборант понимал суть таких мимолётных встреч, потому что сам придумал правила. Но может, физическая близость — это ещё не всё, к чему он неосознанно тянулся? Задуматься об этом помогли не те, кто мимоходом заглядывал к нему и обменивал рот на зачёт, а тот, кто тихо сидел под столом, коротая драгоценный обед за богослужением. Может, хотя бы немного Бомгю тоже ждал их встречи?       Дверь кабинета хлопнула, леопардовое пальто опустилось на спинку стула, а по скрипучему паркету послышались крадущиеся шаги. Ёнджун не хотел звучать громче шариковой ручки, которая выдавала резкость и дёрганность владельца. Ягнёнок под полотном хмурой тени напряжённо закусывал губы и нещадно пропитывал чернилами бумагу — не похоже на обыденный почерк. Кажется, его что-то гложило.       — …И тебе привет, — хмыкнул Ёнджун, ныряя под общий с некоторых пор стол.       Поёрзал на месте, устраиваясь удобнее, облизал вдруг стянувшиеся сухостью губы, пытался вести себя естественно и невовлечённо. Но каждое действие разоблачало внутренний трепет.       Бомгю наконец оторвался от записей — почти насильно — и сфокусировался на собеседнике. Вместо приветствия он коротко кивнул, опустил дрожащую руку на разворот блокнота, чтобы выровнять листы, — тот болезненно хрустнул от давления. Судя по бегающему, обезвоженному взгляду и истерзанной, рельефной от чернильных шрамов бумаге, он был в отчаянии получить благословение.       В Ягнёнка въелось истощение. Под глазами, и без того оттенёнными дымкой сонливости и беспокойства, сейчас мрачными дугами пролегла глубокая тревога. Осунутое, измученное лицо, скрюченные, подрагивающие от постоянного письма ветви пальцев в тканевых перевязках, небрежно взлохмаченная копна хаотично завитых в разные стороны волос. Будто они прослеживали пути бредовых мыслей о неискупляемом грехе, размазанном по страницам.       Ёнджун хотел быть банальным и спросить, отчего Бомгю выглядел так измученно, что его так одолевало и загоняло в капкан лаборантского кабинета. Хотел бы перекричать внутренних демонов, собственные сомнения и гордыню. Хотел бы, подражая Субину, деловито сложить руки и начать правильный диалог. Но вместо этого он неумело брякнул:       — Для этого… — Небрежный тычок пальцем в записи. — Твои сверстники обычно используют «Твиттер». — Ёнджун нервно усмехнулся, видя пустой, отсутствующий взгляд, и сымитировал печать на клавиатуре. — «Твиттер», смекаешь? «Тви-ттер»… Разжигание войн из-за ста сорока символов, мамкины философы, познавшие жизнь, прежде чем вылезти из пелёнок, ненависть вместо развлечения… Что, никогда не слышал?       Бомгю лишь отрицательно мотнул головой.       — А про «Тамблер»? Может, про «Бранч» или «Невер Блог» что-то… нет? — Усмешка быстро увяла, а вот бровь скептически вытянулась. Даже Ягнёнку стало неловко от такого допроса: он поджал к себе ноги и начал теребить краешки пластырей, пытаясь отыскать в сплетении нитей подсказки. Но их не было, равно как и божьего ответа. — …Ты знаешь хоть что-то про социальные сети?..       — …В т-теории, — тихо выдавил из себя Бомгю под давлением требовательного взгляда.       — «В теории», значит, — на выходе вторил ошарашенно Ёнджун. Он неосознанно поболтал бутылку газировки в руках, представляя праведника, ведущего прямой эфир, или блог церковного пастора. Бесспорно, такие есть, но Бомгю казался слишком диким и отрезанным от реальности, чтобы нуждаться в цифровой социализации. Поэтому лаборант по итогу хмыкнул: — В целом неудивительно… Но знаешь, тебе бы было полезно, ну… расписывать всё более структурно и осмысленно. Действие, эмоция, вывод. Чтобы отследить, откуда в голове образовалась свалка. А не так, как ты это делаешь… что бы ты там ни делал. В общем-то… — Под конец тирады голос Ёнджуна стух, и он скорее бурчал под нос, болтыхая газировку в бутылке. К счастью, активный плеск мутно-молочной жидкости привлёк чужое внимание. — О, а это, кстати, тебе. Попробуй, должно быть не приторно и вкусно.       Но Бомгю заторможено помотал головой.       — Мне нельзя. — В противовес словам его заинтересованность пробежала по протянутой бутылке. — Уподобляться ч-чревоугодию — грех. В моей семье принято пос…       — Да-да-да, поститься, это я уже слышал, — парировал Ёнджун, настаивая на своём. Он открутил крышку, рывком сорвав контрольное кольцо. Плечи Бомгю дрогнули, но он отпрянул лишь на мгновение — любопытство влекло его к источнику сливочно-йогуртового аромата. Ёнджун расплылся в довольной улыбке. — Вот только здесь, кроме нас, никого. Нет ни родителей, ни правил, ни поста и прочей… — Он вовремя прикусил язык и продолжил: — И прочего. Никто же не принуждает тебя злоупотреблять чем-либо, да и в каком таком священном писании запрещают «пробовать»?       — Но… Чем же это не искушение? Я не должен поддаваться сладострастию, иначе Господь… Он… — Сиплый вдох вместо продолжения, пальцы впились в грудь в бессознательных поисках.       Ёнджун думал, что у парня вспыхнул невропатический зуд, но тот, нащупав нечто сквозь горчичную ткань, сковал это в дрожащем кулаке.       «Крест?» — предположил лаборант, подмечая, что предполагаемый религиозный атрибут не работал как положительный триггер: не помогал ослабить хватку, не выравнивал хриплое, увядающее дыхание.       — …Он и т-так… м-меня… не слышит…       Соревноваться с самим богом в способности утешения Ёнджун не рискнул бы. Он не имел ни влияния, ни авторитета в глазах Ягнёнка и не считался спасителем, чтобы предложить свои уши на замену божественным. Но кое-что он знал точно: Бомгю, тушась от прикосновений, смолкал, но всегда с затаённым дыханием следил за новыми появляющимися пластырями. Пусть его реакция на тактильное взаимодействие была неоднозначной, даже пугающе неловкой, и вызывала ряд неуместных вопросов, задать которые Ёнджун не был вправе, но, главное, Бомгю переключался. Может, хотя бы этим лаборант был полезен.       Он деликатно подхватил тонкие, забинтованные пальцы свободной руки, чем вызвал предсказуемое вздрагивание. Выстроил зрительный контакт с лихорадочно блестящей почвой, оставляя ладонь раскрытой, а свои намерения — непринуждающими. Не позволил большего, чем это осторожное прикосновение — мягкое и ненавязчивое, будто готовился сменить пластыри. А сам, замерев на томительно тягучее мгновение, мысленно молил Ягнёнка не отдёргивать руки.       Ёнджун не мог внушать доверия, как бы ни старался.       Но Бомгю, как бьющийся в агонии бражник, отчаянно хотел поверить во что-то. В добрых демонов, чудотворное спасение, искупление собственного греха, даже если это было соприкосновение с запретным. Будь то сладко пахнущий напиток или… розововолосый бес.       Ёнджун, не дыша, перебирал чужие фаланги, делая вид, что рассматривал потрёпанные пластыри и чернильные пятна ручки. А сам трепетно ловил каждое покалывание на коже, стирал мелкую дрожь и переплетал их папиллярные узоры на кончиках пальцев.       — …Может, всевышнему нужно дать иное? — развеял он щекочущую неловкость и нелепо улыбнулся. — Не просто расписывать раскаяния и мольбы о прощении, а… углубиться в свой… «грех»? Начать с самого начала, вдумчиво и постепенно выложить всё как есть. Может, именно это он хочет услышать? Этого от тебя ждёт?       Наставление Субина по поиску подхода давало плоды, хоть и скудные. Бомгю, перестав сжимать крест, тихо вторил:       — «Начать с самого начала»?..       — Именно. Попробуй начать с источника «греха», предпосылок. Перенеси на бумагу всё последовательно, подробно описывая мысли и чувства — любые. Углубись в детали.       Ёнджун пытался придать голосу повседневной беззаботности, но всё равно звучал деловито, как на лекции. Прямо как профессор Чхве Субин после трёх стопок сливового соджу. Или нескольких оргазмов в «Содоме» и поделённой пополам сигареты. Избыток дофамина не только разоблачал его план в психотерапии, но и не давал лаборанту сопротивляться. Или Чхве Субин продумал и это тоже? Ёнджун мотнул головой, сосредотачиваясь лишь на лёгком прикосновении, на невесомом перебирании фаланг. Дрожь Бомгю стихла, но он не сразу убрал руку, а затаившись, присматривался. Но розововолосый бес обнажал только зубы в улыбке и черновик уже собственной психологической сессии.       — И станет ясно, что ты всё осознаёшь в полной степени — всю, так скажем, «тяжесть вины». Уверен, так бож… богу будет гораздо интереснее.       — Господь и так… всё знает, всё видит и всё… всё понимает… — И без того тихий голос, полный горечи и отчаяния, почти смолк. — Нет необходимости…       — …А ты? Ты уверен, что понимаешь?       Ёнджун упорно акцентировал внимание Бомгю на собственном проявлении, а не божественном. Потому что, казалось, того самого «греха» — застарелой гнойной раны, продолжающей нарывать и отравлять истощённый организм, — Бомгю себе простить не мог. Вместо этого послушно ожидал небесного суда и очевидной кары, наказания и расплаты, — кто же взрастил в нём такую тряпично-кукольную безропотность, такую жертвенность?       Вероятно, только знак свыше мог считаться прощением. Великое знамение даровало бы мгновенное спасение — и никаких алых дневников, мученически сложенных ладоней. Был бы бог так ценен, если бы лишился способности внимать? Что бы Бомгю делал в этом случае?       Смотря на мерцающие крупицы почвы, трепет ресниц и абсолютную потерянность, Ёнджун пришёл к удручающим выводам. Стоило признать, что, как бы спорна и неоднозначна ни была религия, она дарила обречённому надежду. Давала шанс быть услышанным, разделить боль и уверовать в духовное исцеление. Внутри Ёнджуна нечто откликалось на подобные сладко-искушающие перспективы, нечто тоже хотело вырваться наружу из когтистых лап прошлого и наконец найти утешение. Но он предпочёл сделать первый глоток сливочно-йогуртового напитка, чтобы унять этот порыв. Искупление в его случае наступит лишь на дне реки Хан — вот во что ему стоило верить.       Удивительно, как в этом они с Бомгю были одинаковы — в своём категорическом убеждении в безысходности.       На языке осталась приятная сливочная вязкость и покалывание от газирования, а на кадыке — след от наблюдения. Бутылка была вновь протянута тому, кто бесшумно сглотнул.       — На, попробуй и не сверли во мне дырки. — Он заискивающе хмыкнул, крутя перед носом Ягнёнка булькающим напитком. — Самообман и ложь куда греховнее, как по мне, чем дегустация обычной газировки.       Бомгю подбирал слова для контраргументов, даже строго свёл брови, намереваясь повторно отказать и остаться послушным любимцем бога, которому нет до него дела. Но, распахнув рот, так и застыл обескураженно немой. Не собираясь признавать, что поддался уловкам Демона, Ягнёнок крепко стиснул пальцы на коленях и поджал алые от трещинок губы. Борьба между двумя пристально давящими взглядами продолжилась бы и дальше, как вдруг в кабинете скрипнула дверь.       — Э-э… Простите?.. — притворно робко огласил своё присутствие некто и, дважды повернув замок, прошёл вглубь. — Никого нет, что ли?       Лаборант встрепенулся, прислушиваясь к медленно перемещающимся по паркету шагам. Под чужими пальцами хрустела папка документов — её явно использовали вместо веера. Но не из-за жары, которая была присуща ушедшему сезону, а наверняка из-за затхлого запаха с примесью благовонных масел. Ёнджун же воспринимал пряности, воск и травы частью своей рутины, но всё равно не мог ими надышаться, даже находясь в критической близости. Эту странность лаборант легкомысленно относил к своей маньячной стороне, игнорируя, что из «маньячного» в ней лишь жадность.       Собираясь покинуть убежище и принять взятку в виде экспресс-минета, Ёнджун приложил палец к губам, будто Бомгю мог разразиться криком. Даже сама вероятность этого потешила. Но Ягнёнок выглядел серьёзно озадаченным, когда лаборант двинулся в сторону. Не сколько внезапное сопротивление удивило, сколько другое — ожог от судорожно обхвативших запястье пальцев и твёрдый отрицательный кивок.       Ёнджун, поледенев и вспыхнув одновременно, смог лишь приподнять бровь в непонимании. Скосил глаза на место, где его удерживали, чувствуя, как грудь распирало от жара. Впервые Бомгю касался его сам, тушуясь, но не отступая. Его била крупная дрожь, горячая ладонь прела от волнения, а сам он, не попадая зубом на зуб, еле шептал:       — Прошу: не надо… Не ходи…       Видимо, бог не слышал не только оды, которые Ягнёнок посвящал ему письменно, но и молитвы за грешную демоническую душу. И тот решил действовать самостоятельно — словесно и тактильно, лишь бы уберечь от пагубной похоти. Глубоко впечатлённый Ёнджун, осознав, сколько смелости Бомгю вложил в протест, остро возжелал расцеловать каждую его кровоточащую трещинку на губах, впалые щёки и трепетно-дрожащие ресницы. Такой своеобразный вид щенячьей благодарности был отнесён к маньячной части личности, как и все остальные отклонения от нормы. Стоило отрефлексировать позже, может, даже обсудить свою неуместную тягу к невинному Ягнёнку с одним больно умным профессором, но гордыня не позволяла самому приглядеться к неоднозначным симптомам.       Вместо согласия, которым хотелось растечься у ног святого существа, Ёнджун кивнул в сторону отставленной газировки. Далее читали по губам, плавно расплывшимся в сладострастной улыбке:       — Отдавай — и тебе воздастся.       Унылые лекции по теологии и психологии верующих ещё никогда не применялись в подстрекательстве последних. А для Бомгю толкование Евангелия, даже Демоном, казалось неоспоримой аксиомой. Сомнение проскользнуло сначала по сливочно-йогуртовому напитку, потом отразилось в неуверенном согласии.       Оставалось лишь дождаться, пока терпение незваного гостя лопнет. Тот не стал терять время зазря и довольно пробубнил:       — …Кажется, оно?.. Второй курс… И группа моя, бинго!       На столе разразился вандализм: распороли связку проверенных лабораторных, насильно вживили новую и судорожно затянули хирургический узел. Счастливец явно давил широкую улыбку.       — Вот же повезло! Будто меня и не было! — пропел он и поспешил испариться из кабинета.       Когда его торопливые шажки скрылись за дверью, оставшиеся одновременно сделали полноценный вдох. Но уже через секунду Ёнджун сунул газировку в чужие ладони.       — Вперёд.       Бомгю, замешкавшись, несмело принюхался и чуть сморщил нос от яркого запаха. Неуклюже придерживая полулитровую бутылочку руками, прильнул к горлышку и пригубил. Слизал йогуртовый вкус с трещинок, пропадая в новых ощущениях. Глаза живо поблёскивали, растекались по этикетке в любопытстве, а лицо выражало полную растерянность. Брови задумчиво свели к переносице, а в голове с трудом сплеталось описание испытанного.       — Ну и как? — не выдержал Ёнджун, присаживаясь вплотную. Их ноги соприкоснулись.       — Это… странно… — мямлил тихо Бомгю, крутя бутылку. — Очень странно, и мне… язык покалывает…       Скомканная речь и блёклые описания собственных ощущений шли вразрез с липким интересом и сиянием породы под навесом густых ресниц. Бомгю явно был приятно впечатлён, но не мог выразить этого, не знал, как и какие слова использовать.       — Слишком сладко для тебя? Не хочешь попробовать ещё раз?       На оба уточняющих вопроса робко кивнули и сразу выбивали дух виноватым:       — …Прости.       Брови Ёнджуна удивлённо поползли.       — И за что ты просишь прощения?       — Наверное, ты разочарован… моей реакцией.       Повисла неловкая пауза.       — …Чего, блять? — выдавил Ёнджун, моментально захлёбываясь смехом. Приложился затылком о стол из-за бесконтрольного хохота, шикнул, но не стих полностью. Казалось, он не слышал ничего забавнее.       — Не сквернословь… — Лепет Бомгю был еле различимым на фоне чужой истерики. Лаборант со сбитым дыханием вытирал выступившие слёзы. Последнее дуновение осталось незамеченным. — Не больно?..       — Поверь: ты не можешь меня разочаровать, — сквозь смешки заверял Ёнджун. — Напротив, сегодня мы немного сузили круг того, что могло бы тебе понравиться, — и это точно не сладкая газировка.       Бомгю въелся в него земельной крошкой — долго и таинственно. Обдумывал что-то, и неясно, испытывал ли облегчение или растерянность. Соотносил сказанное с остатком лёгкой, невраждебной и естественной демонической улыбки, будто пытаясь подловить на лжи. Почему Ягнёнку так сложно принять действительность? Потому что с ним говорил лукавый бес или же унылый внутренний голос, пронизанный неисчерпаемой виной?       Сколько раз в нём по-настоящему разочаровывались?       Ёнджун не стерпел — отвёл взгляд первым, нырнул рукой в карман, чтобы найти купленную пачку пластырей. Иначе бы застрял в собственных бесконечных размышлениях о природе божественного существа, его тайных сигналах и импульсах. Прямо сейчас он подавал новый — несмело протягивал кисть в ответ на потрошение бумажного протектора. Ёнджун сглотнул, наблюдая, как мемориальная статуя, которую напоминал Бомгю, медленно пришла в движение. Это сработал рефлекс или желание? Он вынуждал себя быть послушным, при этом подсознательно отторгая касания, или сам ждал этого ритуала? Окончательно запутавшись, отчаявшийся лаборант понял: следующее, что он приобретёт в ближайшем алкомаркете, — сливовое соджу.

༺♱༻

      Первые заморозки напали в середине осени и рассыпались по пешеходным дорожкам снежными лужами, тающими ближе к обеду. По утрам Ёнджун успевал застать их эфемерное проявление, чувствуя, как медленное рождение зимы покалывало лицо и заползало под воротник леопардового пальто. Прошлые года в самые заснеженные сезоны его мысли были куда скучнее и однообразнее: каждое воскресенье он провожал кружащиеся в морозном январе хлопья во мрак водной глади и завидовал, как просто и непринуждённо они исчезали. Хотелось прикинуться хрупкой льдинкой с незамысловатым узором, шагнуть следом и раствориться в тёмном потоке. Смелости не находилось даже в блаженном созерцании этого явления.       Сейчас же, топча снежную пыль, Ёнджун на удивление думал о другом. Холодный белый цвет напоминал ягнячью шерсть, румяные от стужи щёки — прикосновения к ней. Свою одержимость святым существом, приютившимся в лаборантском кабинете, он, как и все остальные неклассифицированные отклонения, списывал на маниакальную часть личности.       soob.in.cares:       Получилось выкрасть немного времени!       Сходим в «Содом»? 😋

ygum:

давай в другой раз? занят

      Позапрошлым вечером он был слишком увлечён тем, в чём никогда не признается Субину. Например, о многочисленных вкладышах от жвачек между страниц Case Files Psychiatry — эта книга раньше служила подпоркой для двухъярусной кровати. Или о поглощении «Когнитивно-поведенческой терапии для чайников», оставившей досадное послевкусие: половину материала Ёнджун уже знал от болтливого профессора. Или же о том, что после каждого безмолвного прощания с Бомгю время катастрофически замедлялось.       Их сосуществование превратилось в эксперимент: сможет ли Ёнджун построить дорогу к недосягаемости, оправдав этим своё отложенное освобождение? Он продолжал заботиться о чужих пальцах — тех самых, что теперь подавались рефлекторно, как только вскрывались пластыри. Приносил небольшие сладости: драже, орехи в глазури, печенье и шоколадные конфеты — и глупо радовался тому, что прежде безэмоциональное лицо стало чуть заметно кривиться или вытягиваться от новизны. Бомгю упорно продолжал извиняться каждый раз, когда возвращал непонравившееся угощение, и коротко молился, перед тем как провести дегустацию.       Ёнджун по-актёрски вздёргивал брови, плотно складывал ладони и присоединялся к обряду очищения от греха, но получал по окончании строгое и нравственное:       — Хён, пожалуйста, не богохульствуй.       Лаборант в такие моменты с трудом подавлял умилительную улыбку.       Темы для скудных диалогов оставались поверхностными и однобокими. Ёнджун искал нити, при натяжении которых разойдётся полотно загадки. Но разговоры об отношении набожного Бомгю к паллиативной медицине или патологиям новорождённых, очевидно, оставляли лёгкий душок пренебрежения. Лаборант уже пытался разоблачить напускную святость, да вот та оказалась настоящей — больше не было смысла сеять зёрна сомнения. Но что-то не давало покоя. Кажется, в глубине пород уже прорастало нечто таинственное и необъяснимое. Оно отчётливо проявлялось в задумчивом туманном взгляде, в дёрганом зуде в районе креста, терзании пластырей, пропадании между страниц алого дневника. Осталось загадкой, прислушался ли он к совету Демона, но писать стал неторопливо и вдумчиво. Ёнджун старался не рассматривать его в такие личные моменты, но, как бы ни пытался, не удавалось. Собственный гаджет в руках отвлекал от любования с периодическим успехом — уже не играми, а новыми абзацами электронного пособия. Среди множества описанных клинических случаев Ёнджун самостоятельно искал недостающие части иконописи, покрытой старинными кракелюрами и ранами утраченного левкаса. Но, блуждая между пугающими диагнозами с похожей симптоматикой, он возвращался к новостному мусору и бесцельно пролистывал свежую сводку. По крайней мере, она куда эффективнее помогала завязать хоть и краткий, но разговор.       — «Трилемма Эпикура: Является ли Бог Богом?» Тысяча четыреста тридцать один комментарий. М-да, больше секса человек может любить только споры, — зачитал Ёнджун монотонно, скашивая глаза на Ягнёнка. — Слышал про такой парадокс? Довольно дискредитирующий…       Бомгю безучастно мотнул головой, не отрываясь от медленной записи. Тема религии изо рта Демона не сулила ничего разумного, но тот уже научился терпимости. Как минимум убрал из речи брезгливое «божок», а как максимум… хотел бы сам его заменить. Стать тем, кому Бомгю мог бы доверить свои грехи.       Но пока, прокладывая путь всё ближе и ближе, Ёнджун терялся в направлениях.       — Суть парадокса заключается в поиске ответа: почему зло существует в мире, где господствует бог? — пояснял лаборант спокойно, без присущей ядовитой эксцентричности. Видя, что рука Бомгю замерла над бумагой, а сам он прислушался, продолжил: — Например, если бог всемогущий, то почему не искоренит зло? Не хочет? Значит, и сам не отличен от зла. Или не может? Тогда и вовсе не всемогущий. Типа того…       Под конец голос Ёнджуна стих из-за позднего понимания. Любое проявление скептицизма в божественное всесилие и абсолютности воспринималось верующими довольно остро. Поэтому стоило замять тему и выбрать что-то более приземлённое — в буквальном смысле. Но было неясно, что могло понравиться Бомгю, помимо разговоров о боге или с богом.       Но неожиданно сбоку прошелестело:       — Господь не должен искоренять зло. — Вразрез размеренному тону Ягнёнок беспокойно чиркал нечто по бумаге. Раз-два. Раз-два. — Свобода, которую дарует нам Господь, требует возможности сотворения и зла. Последствия нравственных выборов лежат на совести человека, и Господь в это не вмешивается.       Ёнджун неприкрыто усмехнулся.       — Дети, умирающие в утробе матери, тоже делают нравственный выбор?.. — И сразу откашлял лезущий наружу яд, стёр с губ иронию и вернул серьёзность. Но несправедливость чужих суждений не давала рту захлопнуться: — Неужели в твоей жизни не происходило зла, которого ты не заслуживал?       Бомгю плутал взглядом в алом блокноте, в исписанных страницах, будто между строк затесалось несколько примеров. Горестно поджал губы и, явно припомнив что-то, сник мрачно. На мгновение в его глазах отразилась синева собачьего силуэта, проблеснула детская заколка, неживой пуговичный взгляд. Ёнджун воздержался от уточняющих вопросов и просто наблюдал со стороны, хотя крайне хотелось полюбопытствовать. Узнать об игрушечном псе, нелепом, совершенно неподходящем украшении и возможной связующей истории. Но горло перетянуло невидимой удавкой — и лаборант остался нем, боясь любым звуком развеять этот слабый просвет.       Вероятно, благодать ощущалась именно так, как момент долгожданного доверия.       — …Зла не было, как и того, чего бы я не заслужил, — шептал Бомгю еле различимо, с тягостью выдерживая паузы. Медлил, решался, невыносимо хмурился, будто гортань полосовало битым стеклом. — Только… любовь.       В кожу неприятно впились ледяные иглы мурашек. Ёнджуну казалось, что следующий вдох разорвёт в клочья лёгкие, а из сдавленной клетки рёбер сбежит ноющее сердце. Слово, уже фигурирующее в алом дневнике, совершенно не отражало вложенного смысла. Изо рта Бомгю оно лишилось нежности, трогательности и важности, исказилось в значении на нечто противоположное, тёмное и мучительное. Ассоциация со злом не могла здравомыслящего человека привести к антониму — благоухающему, как цветущие сады, и греющему, как объятия любящей матери. О таком не говорили со страдальческим выражением лица, с нарастающим тремором, который пытались скрыть в нервном трёпе пластырей, с силой закушенными губами, будто те выдали нечто порицаемое. Ёнджун хотел бы сменить тему, откатить время назад и выбрать другой новостной заголовок для обсуждения. Хотел бы отшутиться, опошлить или обесценить как раньше — да что угодно, лишь бы утихомирить гулкий вой в груди. Ёнджун привык жалеть только себя, и ему казалось, что с хронической бесчувственностью сострадание атрофировалось.       Прямо сейчас оно молило укрыть лихорадочный тремор чужих рук своими. Но лаборант развеял это наваждение и прочистил горло.       — …А выглядишь так, будто не про любовь говоришь, а про… типа… люболь. Лю-боль. Смекаешь? — Беззаботный каламбур не подкрепился усмешкой.       Ёнджун не сумел выдавить улыбки, чувствуя тяжесть собственных бровных дуг. Было так нестерпимо видеть подтверждение в обращённом взгляде — распахнутом, поверженном. Так страшно оказалось узреть рассечённые в кривой линии сухие губы с лопнувшей ранкой от резкого натяжения.       — Лю… боль? — повторил Ягнёнок сипло, искусственно и ломано улыбнувшись. — …В этом и правда… есть смысл.       Сейчас Ёнджун почувствовал привычное отторжение. Захотелось сразу сбежать из крошечного укрытия, поделённого на двоих, и забыть ломаную линию с рубиновым блеском. Стереть диалог из памяти, стереть желание нырять глубже в чужое бессознательное и раскрывать по крупицам суть. Избежать боли, которая настигла следом, запить её абсентом, лишиться мыслей в комнате наслаждения или наконец рвануть с моста. Кажется, мотивации теперь было достаточно.       С этими разрывающими чувствами метания и раздробленности он держал путь в аудиторию, за окнами которой уже сгущался плотный сумрак. Последняя пара профессора Субина приходилась на вечер, что было на руку: любопытных зевак в стенах учебного заведения осталось втрое меньше. А иные свидетели из преподавательского состава могли лишь в шутку припомнить подобное на корпоративных застольях, потому что и сами не отличались добропорядочностью.       Безгрешных людей — мало. Остальные либо скрывали пороки, либо отказывались их признавать.       Субин, закинув галстук на напряжённое плечо, деловито перелистывал преподавательский журнал. Его небрежно взлохмаченная укладка и глубокая задумчивость заставили Ёнджуна неподдельно улыбнуться. Профессорская очаровательность проявлялась даже в тех мелочах, что обычно считались в обществе банальными, но у лаборанта было своеобразное представление о прекрасном. Чего стоила одна необъяснимая тяга к болезненным губам Ягнёнка…       — Мне подождать, профессор? — окликнул льстиво он, отвлекая трущего лоб Субина. Морщинки моментально разгладились, хмурость и усталость спали, а яркие ямочки на щеках обнажились в приветствии.       — Прости, не слышал, как ты вошёл! Но встречу нашу крайне ждал, правда. Ты меня ужасно заинтриговал! — Он оживился, захлопнул журнал, широким движением сдвинул всё в сторону, с довольством наблюдая, как Ёнджун тащил к нему один из ближайших стульев. Увы, молча. — Ну, не томи! Впервые на приглашение в «Содом» я получил от тебя отказ. Что же изменилось?       — Ничего, закатай-ка губу. Просто обстоятельства… — Ёнджун нервно взбил розовую вату волос, прочистил горло, звякнул содержимым чёрного пакета. В этот раз угощал он, но проявлять инициативу в диалоге не собирался. Подсознательно догадывался, что Субин уже и так всё понял.       — «Обстоя-а-ательства», — протянул нараспев профессор, мягко проминая взглядом.       Подопытный пока не был настолько гибким, поэтому пришлось нырнуть под стол, в глубину полки, и вытащить две звонкие рюмки с соблазнительно поблёскивающими гранями. Ёнджун, не ведясь на своеобразное кокетничество, откупорил первую бутылку соджу и полностью сконцентрировался на разливе. Никакой информации он пока не собирался выдавать, поэтому Субин начал готовить почву.        — Кстати, насчёт обстоятельств! Со мной тоже кое-что забавное приключилось. — Его палец дотянулся до журнала и постукал по нему. — Помнишь, я упоминал Камал Хюнин Кая? Так вот, наш местный белокурый Нарцисс, в отличие от тебя, составил мне компанию в «Содоме». — Сладкий тон сразу стушевался. — Но только по выпивке…       Ёнджун не был удивлён, но фальшиво вздёрнул бровь, будто не знал о чужих предпочтениях.       — Не понимаю: тебе совестливо или обидно? — хмыкнул он, ставя перед профессором полную рюмку. — И как же тебе так счастливится развращать собственных студентов?..       — Это уже сделали до меня. И мне любопытно понять, каким образом, — парировал Субин, легкомысленно отмахнувшись. Хотя в первую интимную близость выглядел куда потеряннее и праведнее — тогда казалось, что и правда испытывал угрызение совести. Или это тоже часть хитроумного плана? Профессор продолжил: — И между прочим, мы действительно только выпивали. Он был так пьян, что его друг — или партнёр — буквально отрывал его от барной стойки. Хотя точно не друг, раз вместо дома они спустились на подвальный этаж.       — А что, друзья не могут потрахаться по пьяни? — усмехнулся Ёнджун и первым опрокинул в горло алкоголь.       Не хотелось видеть этого довольного выражения лица и проводить очевидные параллели. Он не знал, как классифицировать их с Субином отношения, и определял их скудным «рабочие с небольшим нюансом». Отношения с Бомгю вообще не поддавались интерпретации.       — …Знаешь, было любопытно увидеть самоуверенного, харизматичного и успешного сына высокопоставленных людей в подобном месте, да и ещё вусмерть пьяного. Угадай, что он слёзно промямлил, когда я просто поздоровался с ним?       — «Господи, это вы, профессор Чхве Субин, надеюсь, вы трахнете меня прямо здесь», — предположил Ёнджун, хихикнув. Рюмки повторно наполнились, а на лицах двоих осел лёгкий румянец.       — Если бы, — горестно выдохнули, но неизвестно почему. — «Пожалуйста, только не сообщайте моим родителям» — вот что он сказал. Забавно, но выглядел так, будто искал не одноразового секса, чтобы сбежать из реальности, наполненной страхом и ответственностью, а банального разговора. Но и его он боится не меньше. Любопытный случай. — Субин в этот раз перехватил попытку студента пить в одиночестве и легко стукнул своей рюмкой по чужой, подытоживая: — Прямо как ты.       — Не преувеличивай, — юлил Ёнджун и отсалютовал выпивкой, перед тем как махом её проглотить. Слова с трудом покидали рот, жирно обведённый блеском. Субину оставалось дождаться, когда и эта часть маски сотрётся.       — И не думал. Я объективен. Кажется, ты даже делаешь успехи, — мягко, интимно хвалил профессор, саморучно обновляя алкоголь. — Ты ведь не потерял интереса к результатам тестирования Чхве Бомгю? Что-то мне подсказывает, что вы сблизились.       — Не уверен… То есть не то чтобы я рассчитывал на что-то, — оговорился Ёнджун, метясь взглядом по аудитории. К сожалению, ничего не изменилось: всё те же бледно-голубые стены с идеальной шпаклёвкой, проекционная доска, широкий профессорский стол и одинокие парты-слушатели. Только два человека напротив друг друга, объятые пара́ми сливового алкоголя. — В общем, ты должен мне три утверждения. Не увиливай.       — Даже не собирался! — засиял Субин белозубой улыбкой и нырнул в свой кожаный дипломат. Выудил тонкую папку и раскрыл её перед собой так, чтобы заёрзавший студент не увидел ни буквы. Только вызов в хитром встречном взгляде. — Ну что, поиграем в бинго? Ты мне — номер утверждения, я тебе — ответ.       На дерзкое предложение моментально вспыхнули:       — Что?! Их больше пяти сотен! Думаешь, я вызубрил их?!       — Уверен, ты вспомнишь те, что наиболее интересны. Изначально лишённый результатов, разве ты не пробовал их предугадать? — издевательски тянул Субин, держа перед носом Ёнджуна желаемое. Обкусанные от наглости профессора губы капризно надулись.       — Чёрт с тобой! Тогда пятьдесят третье утверждение, просто чтобы убедиться.       — Отличный выбор. Итак… — Субин, найдя в папке нужный пункт, артистично откашлялся. — «Я верю, что прикосновением руки и молитвой можно вылечить болезнь». Что ж, есть догадки, коллега?       — Очевидное «да»: он же помешан на боге, — фыркнул Ёнджун, самоуверенно оправляя сахарные волосы.       Алкоголь окрасил щёки в привлекательно-розовый и вновь расплескался по рюмкам. На одной из них медленно отпечатывались новые слои липкого блеска. Кажется, лаборант намеревался торжественно запить попадание в яблочко. Но Субин пресёк это, хмыкнув:       — Говорю же, что делаешь успехи: уже не «божок». Но с утверждением мимо. — Ёнджун, только успев прильнуть губами к выпивке, застыл, комично хмурясь. Он в недоумении скривился. — Наш милый Чхве Бомгю ответил чёткое «нет».       — Да быть не может… Ну тогда сто пятьдесят седьмое утверждение: «Я считаю, что меня часто незаслуженно наказывали». Там определённо ответ «да». У Бомгю ярко выраженная диссоциация и хроническое чувство вины. Уверен, в его псевдоправедной семейке практикуются насильственные наказания. — Он махом опрокинул рюмку, чуть жмурясь от сладости и крепости одновременно.       Субин, томя с результатом, последовал примеру, не скрывая удовлетворения от игры. Ёнджун вовлёкся самостоятельно, имея позитивную мотивацию — разгадать маленькую загадку чужой психики. И возможно, помочь своей. Но Субин с распирающей от гордости грудью не смягчил отрезвляющего:       — Снова мимо.       Профессор, несмотря на ложные выводы лаборанта, наслаждался бурной реакцией. Не наигранная эмоциональность подкреплялась медленнорастущим градусом и чередой неудач, но даже они имели ценность. Не лишали рвения добраться до правды.       — Да ты, блять, шутишь! — вспылил лаборант, чуть ли не подпрыгнув на месте. — И что же он ответил? Образцовое «нет»? Да он просто боялся, что его результат окажется в родительских руках, говорю тебе!       — А шкала L показывает обратное: он был достаточно искренен. И чуть позже я докажу тебе это. — Кивок на свою пустую и явно заскучавшую рюмку. — А пока…       Пыхтящий Ёнджун, чрезмерно убеждённый в своей правоте, заляпал брызгами алкоголя преподавательский стол. Слишком много разочарования для нескольких не угаданных пунктов. Разве он не был проницательнее до этого? Разве не считывал сигналы чужих тел и мимики, не имел достаточного личного опыта, чтобы сказать, что Бомгю не в порядке? Неужели даже не был близок к истине?       Эта горестная мысль встала в горле комом — и Ёнджун, только-только разделив с профессором немой тост, закашлялся. Обтёр губы от сладкого спирта вместе с блеском и твёрдо начал:       — Триста тридцать девять.       — О, показательный пункт. «Большую часть времени я желаю себе смерти». Думаешь приобщить Бомгю к еженедельным походам к реке Хан? — хмыкнул Субин, пролистав несколько страниц. Но как только он вновь сфокусировал взгляд на лаборанте, то воздух разом потяжелел, загустел, будто перетекал вязким желе.       Ёнджуну стало тошно при упоминании об отложенной смерти. Он заязвил:       — Ага, хочу понять, насколько мы с ним совместимы. Ну и?       — Никаких предположений? — уточнил Субин, рассматривая в искривлённом лице лаборанта что-то, но то оставалось растерянно-обеспокоенным. Это не была жажда подкрепить догадку относительно суицидальных наклонностей — это была попытка опровергнуть её.       — Никаких… — буркнул тот, потирая вдруг повлажневшие ладони.        — Тогда что думаешь насчёт его ответа: «Не знаю»? — Улыбка Субина не казалась настолько лучезарной, как прежде. Он печально выдохнул, разделив небольшую паузу с собеседником. Ёнджуну тоже потребовалось время собраться с мыслями.       — «Не знаю» — то есть «Я не думал об этом»? Или «Я думаю об этом слишком часто, но мои религиозные убеждения сдерживают меня»? Твою мать… — Последний намёк на блеск был стёрт с губ, пальцы зарылись в волосы, голова потяжелела от груза тревожных размышлений.       Как мог набожный Бомгю, назидающий Ёнджуну о греховности воскресных вечеров, сам вкусить запретный, гнилостный плод? Почему не страшился божьего суда, представ перед ним с самодельной удавкой на шее? Что при жизни подталкивало к седьмому кругу ада — в мрачные леса из сухих, обезвоженных деревьев, пожираемых гарпиями? Знания о Бомгю были настолько поверхностными, что Ёнджун уныло взвыл, не скрывая разочарования. Субин лишь молча налил ему соджу и жестом указал опустошить её вне очереди. После чего обновил алкоголь, но уже обоим.       — Рано отчаиваться, коллега. Несмотря на то что вашей близости не хватило, чтобы составить общий психологический портрет, ты проявил необычайную инициативу и вовлечённость. За это можно похвалить. — Субин подбадривающе салютовал рюмкой. — Как говорится, отсутствие результата — тоже результат!       — Вот уж, блять, спасибо, — саркастично пробурчал Ёнджун, но своеобразный тост подхватил.       Ударная порция алкоголя вскружила голову и не позволила той переполниться и распухнуть — градус притупил горечь неудачи. Но досада настойчиво скреблась изнутри, капризно скулила и обвиняла гордыню в чрезмерном самомнении. Одна лишь проницательность не приоткрыла тайны, скрытой на страницах алого дневника. А лаборанту же думалось, что он приблизился к Ягнёнку вплотную, рассмотрел белоснежные вихры шерсти, нежно-розовую кожу, девственные ясные глаза, но, кажется, всё это время обманывался вымышленным образом. Собирательным и совершенно неподходящим.       — Ну а теперь поговорим немного серьёзнее и откровеннее, — произнёс спокойно Субин, не поменяв тона голоса. Но собеседник заметно напрягся. — Не все твои предположения были далеки от истины. Насчёт хронической вины ты действительно прав. — Взгляд профессора вновь запрыгал по строкам чужого тестирования. — На двести девятое утверждение: «Я уверен, что моим проступкам нет прощения» — жирно обведено «да». Кстати, по поводу жирно обведённого и… других своеобразных отметок. Как думаешь, что это? — Он доверительно обратил кладезь тайных знаний в сторону невольно отстранившегося Ёнджуна.       Создалось ощущение, будто он заглянул в чьё-то окно и увидел нечто интимное, но затем жадно прильнул к раскрытой папке. На листах с тестом — то тут, то там — хранились маленькие кровавые мазки, местами бумага шла буграми из-за взволнованности. Некоторые ответы отличались особым почерком — густым чернильным выделением как подтверждение истинности, откровенности, и… пересекающимися штрихами, двумя перпендикулярами. Импульсивно высеченными крестиками.       Раз-два. Раз-два. Раз-два…       Этот религиозный атрибут сопровождал такие утверждения, как триста тридцать девятое, но и густо окружал другие, в которые Ёнджун не успел вчитаться из-за растерянности. Субин резко развернул папку к себе, веселясь над чужой реакцией — по-детски капризной гримасой и недовольным бурчанием. Затем откашлялся, напоминая о концентрации, и махнул ладонью в требовании ответа. Но лаборант лишь пожал плечами, теряясь в предположениях.       — …Понятия не имею. Может, так лучше чувствует единение с божественным? Я подмечал, как он черкает что-то подобное, когда жалуется богу на свою жизнь или меня — не знаю.       — «Единение с божественным»… во время допущения мысли о суициде? Не могу согласиться, коллега. — Субин лениво переворачивал страницы папки, рассматривая небольшой хаос из крестов, кровавых печатей и вдавленных, пропечатывающихся сквозь бумагу обводок. Как вдруг остановился, хлопая по найденному пункту. — Вот, например, двести восемьдесят два. Посмотри сам.       Удочку вновь закинули. Ёнджун прильнул к обёрнутой папке как изголодавшийся зверь. Терзал искусанные губы, въедался глазами в буквы, впитывал запретное, восполнял жажду. Но чем больше поглощал, тем больше ощущал колючий мороз по коже, перебивающий даже жар от алкоголя. Из-за непонимания тело сковывало липким страхом.       Это точно… тестирование Чхве Бомгю?       Двести восемьдесят второе утверждение: «Временами я испытываю ненависть к членам своей семьи, которых обычно люблю». Пугливое, бледно обведённое «да». И опоясывающая рамка из сгустка крестов, как кладбищенский ландшафт.       Ёнджун стёр ладонью выступивший на шее пот и с трудом выдавил из себя единственное предположение:       — Не всегда лишь у подростков бывают проблемы с родителями, верно? В его семье принято поститься, значит, не исключены и другие религиозные правила. Может, это его временами… душит? — произнёс лаборант и сразу опроверг собственные выводы: — Блять, но тогда почему он жалуется богу не на тоталитарный контроль, а наоборот, на чрезмерную любовь?       — Это хороший вопрос. Может, пора его задать пациенту, но только в более лояльной форме? — усмехнулся Субин, захлопывая папку перед самым носом студента. — Вы же с ним так и не наладили диалог, я прав?       — Я лишь рассказал, как стоит вести дневник, и… и всё. — Ёнджун устало выдохнул, роняя голову.       Его плечи понуро опустились под тяжестью беспомощности. Он не знал, как заговорить с Бомгю по-человечески, потому что никто из них толком не умел этого делать. Ягнёнок, казалось, до Ёнджуна общался лишь с собственной тенью и богом — в абсолютном безмолвии. Чтобы перевести его внимание от пастыря, приходилось искать смежные с религией темы. Иначе, когда разговор становился слишком личным, Бомгю замыкался, и удивительно, как подобное начало волновать Ёнджуна только сейчас.       Неужели он стал дорожить этой хрупкой, отторгаемой разумом связью?       Глупо отпираться от неё, когда один покосившийся стол скрывал в своих пыльных недрах уже двоих. Когда в угоду чужой нравственности Демон отказывался от искушения в виде навещающих студентов и получал в награду за сдержанность одобряющий кивок и сияющие топазами глаза. Или когда принесённые Ягнёнку дары окупались живой эмоциональностью — эквивалент диковинной роскоши. Или когда он тянул руки первым и позволял позаботиться о ранах, затягивающихся с трудом…       Но постепенно, медленно и неохотно исцеляющихся.       — Без диалога наша специальность не имеет смысла, коллег…       — Твоя! Твоя специальность, Субин! — вспылил раздосадованный Ёнджун, хлопая по столу. Пустые рюмки завибрировали, кровь прилила к лицу — то ли от злости, то ли от стыда. Лаборант не разобрался в источнике своего гнева, но слепо целился в профессора, скрестившего пальцы и внемлющего даже сейчас. Терпеливо и внимательно. — Я — не ты! Я не имею никакого отношения к психотерапии и не вправе ставить диагнозы! У меня нет глубины знаний, помимо семестра детской психологии, половину которого я благополучно проспал. У меня нет багажа опыта, как у тебя! Я не вижу, блять, людей насквозь, понимаешь?! Всё это время моё представление о Бомгю было ложным! Так чем же я, сука, помогу, когда заговорю с ним? Скажи — чем?!       Субин молча разлил алкоголь по гудящим от хлопков рюмкам. Сверхэмоциональность не страшила, а напротив — её проявление у лаборанта считалось хорошим знаком, поэтому на губах прослеживалась лёгкая, даже расслабленная улыбка. Профессор позволил Ёнджуну закончить, отдышаться после тирады, залпом опрокинуть алкоголь в горло и вновь натянуть пренебрежительный вид — такой, будто секунду назад на багровом лице не раздувались ноздри, а жалость к себе не текла потоком.       А затем, развеивая стыдливую тишину, начал издалека:       — Ты же помнишь, как мы познакомились?       — Я-то помню, профе-е-ессор, — язвительно протянул Ёнджун, утыкаясь взглядом в сторону. Его язык стал заметно заплетаться.       — Прекрасно. А помнишь, что мы делали после «знакомства»? — Теперь Субину пришлось стыдливо прокашляться, прослеживая на себе насмешливый взгляд.       — Ну, допустим. Курили, болтали, снова траха…       — Прошу тебя… — Профессор, крайне смущённый подробностями, выставил ладонь. — Не в учебном учреждении. И не вслух.       — Да-да, профе-ессор, — дерзил Ёнджун, заметно успокоившись. — Ну и к чему это?       — Как ты сказал, мы болтали. И разговор наш сложился довольно лично и непринуждённо. Знаешь почему?       — Потому что ты, мать твою, клинический психолог? — моментально выдал Ёнджун, на что получил отрицательный кивок. Пришлось пораскинуть мозгами. — …Потому что мне понравился твой чл…       — Нет! — выше обычного воспротивился профессор и, подхватывая рюмку, строго скомандовал: — Думай.       Пока Субин жадно запивал смущение, Ёнджун тёр подбородок, пытаясь вспомнить ощущения первой встречи. Алкогольный дурман, многократный оргазм и ватное, блаженное, мокрое от пота тело. Озадаченный красавчик, оказавшийся знакомым профессором, который умилительно лепетал что-то о правильности. Поделённая сигарета, непринуждённая шутка и это странное чувство… умиротворения и безопасности, взявшиеся из ниоткуда. Ёнджун не понимал причин их возникновения.       — …Да не знаю я. Мы начали говорить — слово за слово и… — Он беспомощно развёл руками. — Мне просто показалось, что я могу тебе рассказать. — Концовку приглушили тыльной стороной ладони. — Не было страха сделать это.       — Уже близко. Не было страха довериться, так? Но вряд ли это потому, что я действующий психолог и использовал на тебе особые техники коммуникаций, — с усмешкой подметил Субин, видя напротив бьющие искры интриги.       Ёнджун прожигал профессора глазами, будто разгадка заключалась где-то во внешнем проявлении — локоне или ткани рубашки.       — Ну и почему тогда? — сдался он в итоге.       Мысли бурлили от спирта и хаотично метались — то к ломаному и неправильному образу Бомгю, то к говорящему загадками профессору. Горечь досады осела на корне языка: в подсознании жалобно блеял покалеченный Ягнёнок, взывающий к перманентному чувству вины. Если бы только Ёнджун мог понять, ощутить, разглядеть лучше, чтобы иметь возможность стать на шаг ближе.       Соджу помогло не отрицать, что этот шаг действительно хотелось совершить. А Субин закрепил результат их нестандартной терапевтической сессии:       — Потому что ты уже знал о моих недостатках и слабостях. Ты видел меня растерянным, даже в каком-то смысле беспомощным. Кто же будет бояться после этого показаться таким же? — многозначительно хмыкнул Субин, готовя заключительный тост под разлив остатков алкоголя. — Если не знаешь, как начать диалог с тем, кто предпочитает молчать, раскройся первым. Позволь ему почувствовать себя защищённым — так, словно его откровения будут обоюдно разделены, а не односторонне.       Ёнджун потерянно смотрел на плескающуюся в рюмке жидкость, когда ту пододвинули к нему. Нашёл желание воспротивиться, даже распахнул рот, скривил скептически брови, но извергнул из себя лишь поверженный выдох. В нём не осталось сил отпираться от необходимой помощи и оспаривать нечто логичное и действенное. Субин в «Содоме» раскрыл именно ту сторону, что так запала в душу, и ни телесная близость, ни высокий градус не имели значения. Доверие оказалось заразным, может… Бомгю тоже захочет его разделить?       — Иногда мне кажется, что даже наша встреча — это часть твоего гениального плана, — пробубнил Ёнджун под нос, игнорируя лучезарную улыбку и углубления ямочек на румяных щеках.       Профессор и раздражал, и восхищал одновременно — непонятно, стоило ли выражать хоть одну из этих эмоций. Поэтому лаборант отстранённо запил их, стараясь не обращать внимания на чужое ликование.       — Думаешь? — щебетали от радости и совершенно себя разоблачили этим. Утробно хихикая, Субин медленно, будто невзначай подтолкнул папку с тестированием в сторону лаборанта, пробующего скрыть своё присутствие за отрешением. Пока не скосил цепкий взгляд, в котором отражалась выведенная поверх надпись: «Чхве Бомгю, первый курс, группа «ЛД-24», лечебное дело». — Забирай, притворимся, что я потерял это где-то. — Он одобрительно кивал и всё подталкивал папку к Ёнджуну, видя небольшое сопротивление проснувшейся врачебной совести. Лаборант вновь удивился её наличию у себя и внезапному отсутствию у того, кто когда-то отстаивал чужую конфиденциальность.       — Но ты говорил…       — Я не отказываюсь от слов — просто… пусть это будет твоя награда. Я же должен найти для тебя позитивную мотивацию. Разве ты не рад? — беззаботно улыбнулся румяный Субин, деловито скрестив руки.       К папке неверяще и заторможенно потянулись. Лаборант осторожно подхватил титульный лист. Внутри был целый неизведанный мир — чёрно-белый кладбищенский лес с жирными торфяными болотами. Ёнджун утопал в засасывающих водоёмах, блуждал в густом мху, обступая могильные кресты, и с замиранием сердца шёл по протоптанной дороге из ягнячьих копыт.       Субин сам произнёс ответ на свой вопрос:       — Ты рад.       И подпёр щёку кулаком, любуясь въевшимся в бумагу детским любопытством. Будто ребёнку подарили красочный атлас о далёких космических просторах. Сияющий взгляд, замершее дыхание и очарованность таинственностью — Ёнджун не мог скрыть очевидного, когда вынужденно оторвался от папки.       — …Иди к чёрту, — лишь подтвердил он.