Дневник моих грехов

      «Господь Всемилостивый, мой Покровитель, мой Отец Отца…       сегодня мой жалкий, дрожащий голос вновь не достиг Тебя. не знаю, зачем мне писать о том, чему Ты являешься свидетелем каждую субботнюю ночь, но демон сказал… о, Господь, Ты бережёшь меня от искушения, но, кажется, этот демон совсем не желает мне зла. или я уже ослеп и не вижу дьявольского умысла в его кротких касаниях? может, это потому, что они не делают больно?       признаюсь, Господь, мои мысли спутаны, я перестал различать градации боли — всё смешалось воедино, стало перманентным, как зуд на груди и шее, как несходящие синяки. не подумай, что я жалуюсь. я научен терпению и понимаю, что Твоё расположение достигается через страдание. поэтому каждую субботу Отец помогает мне приблизиться к Твоему прощению. Он говорил, что этот молибельный ритуал особенный, что именно Ты поведал о нём в одном из пророческих снов.       «нет любви крепче кровной. только родитель укажет к Богу самый короткий путь». Отец часто повторяет это мне, хотя я никогда не забывал. неужели рассмотрел во мне некое сомнение? может, потому, что я стал омывать тело дольше положенного? или потому, что сбиваюсь во время молитвы? или потому, что весь мученический образ Иисуса, на который мне стоило бы равняться, давно стёсан об эмаль? заметил ли Отец, как мой голос испуганно дрожит, когда скрипит кровать под Его весом, когда меня накрывает плотной величественной тенью, когда серебряный крест опускается меж моих лопаток? слышит ли, как скрипят мои зубы, когда Он… когда… † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † † †       Господь… Ты действительно выслушаешь, если я вновь во всём сознаюсь? в моих мыслях так много скверны, так много горького сожаления, так много мольбы о прощении — наверняка Ты устал от такого никчёмного земного сына, как я. прости, что позволяю себе плакать, думая, как долго я истязаю Тебя своим тяжким грехом.       знаю… знаю, что заслужил наказание. но продолжу излагать свой грех на бумаге, так, чтобы однажды моё раскаяние коснулось Твоего вселюбящего сердца. и если нужно пройти через это вновь, излить вместе с плачем, я приму такой шанс с благодарностью.       Господь, помоги мне найти в себе решимость, чтобы начать. и прошу: не гневайся на демона, оберегающего меня, прояви и к нему Своё милосердие. я чувствую, Господь, что за грязными деяниями и пороками он скрывает нечто светлое и достойное Твоей любви. как бы я хотел приобщить его к нашему вероисповеданию, раскрыть глаза на божественное, но он слишком упёрт и своеволен. прямо как…       именно поэтому мне не стоит ничего ему говорить, верно? чтобы и ему не было больно       хочу найти иной способ нести Твоё слово. подобно моей матери, давно пребывающей в Твоём Вечном Царстве, что передавала благодать и прощение через ласку. тогда я действительно признавал Твоё присутствие, почему же всё изменилось?       почему старания Отца ни на семейной исповеди, ни на субботней молитве меня не излечивают?               †       я знаю почему †       †       Господь, только дай мне знак, святое знамение, хоть что-то… хочу, чтобы демон раскрыл Тебе свою душу и очистился. или, может, я просто сам хочу узнать, что лежит у него на сердце? откуда сколько отметин на коже, почему он так неподходяще одинок, почему он так отчаянно жаждет смерти? могу ли я… хоть как-то хотя бы в этот раз помочь?»

༺♱༻

treha sektori — vocerah

      Впервые Ёнджун провёл выходные в стенах собственной общажной коробки. Соседи по комнате испарились под вечер пятницы и с пьяным воем завалились ночью в воскресенье, которое обратилось в банальный день недели. Ни величественный мост, раскинутый над мрачными водами, ни слепящие прожектора, свист колёс и лавовые океаны фар не вспыхивали в голове назойливыми образами. Ни один шёпот из прошлого не достиг измученного разума, не напомнил про синдром отложенной жизни, пока Ёнджун сплетал воедино первоисточник чужой. Пока позволял невидимому лезвию скатываться по коже вместе с ледяным потом, пронзать болезненно скованное и ухающее сердце.       Два дня прошли в лихорадочном изучении Чхве Бомгю — настоящего, изуродованного. Того, кто с помощью кругов и крестов рассказал о себе больше, чем за всё время их скудного общения. Вслепую поглощая дешёвый кофе и лапшу быстрого приготовления, Ёнджун до рези в глазах пропускал через себя чужое откровение. С затаённым дыханием вёл пальцами по буквам, будто учился читать заново, вникал в тайные шифры, хаотичные знаки, их наклон и частоту. Каждая деталь обладала смыслом, а сам Бомгю был пугающе честен: вероятно, боялся божьей кары за ложь. Потому что, по его мнению, на плечах и так был возложен непосильный крест, в избавление от которого он категорически не верил.       Тестирование давало чёткий ответ: Ягнёнок был не просто в отчаянии, скорее до смерти измучен, а его представление о мире и самом себе — искалечено. Подавляющая часть вопросов о досуге, общении с друзьями и эмоциональном развитии была отмечена бледным «не знаю». Ёнджуна не удивило отсутствие нормальной социализации: Бомгю напоминал мальчика, выросшего в стерильном вакууме. Даже его робкой невинности нашлось подтверждение — «324. Я никогда ни в кого не был влюблён». Ответ «да» был заключён в неровный, задумчиво-медленно выведенный тонкий круг. Будто Бомгю долго пытался понять значение слова «влюблён», нащупывал в себе его отголоски. Но внутри сквозила сырая, затхлая пустота: вряд ли его сердце предназначалось ещё кому-то, помимо бога.       «312. Мне неприятно быть среди людей». Очередное обведённое «да», несколько небольших крестиков рядом, будто ему стало совестно сознаваться в этом. Разве священные писания не велели возлюбить ближних своих? Интересно, компания набожной родни ему приятнее, чем один болтливый демон? Или же… утверждение могло относиться и к собственной семье? Ёнджун всматривался в метки-кресты, не зная, к какой версии склониться. Но затем вновь путался в размышлениях.       «430. Меня влечёт к лицам противоположного пола». В кривом овале робкое «не знаю». В голове лаборанта — каша из догадок: либо Ягнёнок не распробовал прелестей полового созревания, ночной поллюции или утренней эрекции, либо… действительно никогда не испытывал влечения. Наверное, подобные, вполне естественные реакции организма он тоже относил к греховной похоти и игнорировал всё, что могло бы вызвать интерес. Или же… в его семье воздерживались не только от еды, насыщенной сахаром и быстрыми углеводами, но и от низменного удовольствия.       Несколько базовых утверждений также привнесли больше понимания. Оказалось, что ягнячья кожа необычайно чувствительна к прикосновениям — об этом говорило жирно обведённое «да», напоминающее крепкий рыцарский щит. Исходя из тестирования, стало известно и о его эпизодических сновидениях, но какого они рода — травматического? — ещё предстояло выяснить. Лишь одна причина, разгладившая сморщенный от мыслей лоб, — это выявленная, тянущаяся с детства тесная связь с женщиной. И конечно, Ёнджун подумал о сестре, которой праведный Бомгю таскал конфеты. Единственное допущение, дозволенное в обход божьему уставу. Лаборант даже улыбнулся против воли, представляя, как юркая непоседливая девчонка носится вокруг брата и клянчит клубничные леденцы.       Больше умиляться оказалось нечему.       «97. Временами я испытываю непреодолимую потребность причинить кому-нибудь вред или сделать что-нибудь неприличное». Наслоённая на «да» спираль из колец разного диаметра, рамка из крестов вокруг слов «причинить» и «вред». Очередной ответ, который Ёнджун из прошлого никогда бы не предугадал. Сейчас же он был напрочь запутан. Виски неистово пульсировали, усталость резала глазные яблоки, а кофе заменил слюну. Спустя двое суток всё, что осталось от прежнего святого образа, — это лишь ягнячья шкура с распахнутой молнией и невесомая, зависшая туманной дымкой мольба о помощи.       «325. Я напуган тем, что совершил кое-кто из членов моей семьи». Еле различимая кайма затесалась в буквах «Д» и «А», будто её пытались спрятать, потому что боялись понести наказание. Осуждающие свидетели-кресты — длинные, опасно-острые; кровавые ссадины на бумаге, места жертвоприношения. Ёнджун не смел предполагать что-либо, сомневался в компетенции, сомневался в выводах и в глубине души хотел бы ошибаться. Может, его интерпретация в корне неверна? Может, деструктивный образ жизни и суицидальные наклонности искажали восприятие чужой действительности? Неизвестно, пугал ли кто из родственников бедного ребёнка ради шутки. Это объяснило бы и эпизодические сны, и вспышки ненависти к близким. Можно было построить массу нейтральных, приемлемых теорий относительно результатов тестирования, интерпретировать всё иначе без попытки найти второе дно. Но Ёнджун не смог оторваться от усеянного крестами погоста — пустого, безжизненного. Единственное утверждение, на которое не решились оставить ответ: «17. Мой отец — хороший человек». Бумага шла безобразными волнами, выдавая критическую тревожность. Хаотично расставленные, искажённые, перевёрнутые перпендикуляры. Бомгю так и не смог решиться — оставил небрежную точку чернил между «нет» и «не знаю». И за каждое сомнение хоронил себя, вбивая поверх уродливый крест.       Ёнджун устало растёр стеклянную пыль в глазах, тихо заскулил под бас из соседней комнаты. Опустил кипящую голову на сложенные руки, тяжёло вздохнул. Всё стало куда запутаннее, чем до этого. Приоткрывшееся таинство не дало необходимых ответов. Ёнджун понял лишь то, что ни до разговора с Субином, ни сейчас ничего толком о Бомгю не знал. А собрать разбросанные осколки было слишком страшно — осталось рассматривать груду битого стекла и пытаться в искажённых отражениях уловить суть. Что же Ягнёнок прятал под запретом, о чём не поделится даже с алым дневником? Каким предстаёт перед зеркалом, что видит в ликах самых близких, какие болезненные образы его преследуют? Хотелось бы задать каждый вопрос напрямую и не утаивать любопытства, но имел ли Ёнджун право хотя бы посметь раскрыть рот? В его руках — конфиденциальная информация, которой Бомгю вряд ли хотел делиться. Оставалось гадать, какое чудо должно свершиться, чтобы он доверил свои страхи Демону.       «Начни говорить первым», — пронеслось в мыслях профессорское наставление. Из-за него виски сдавило сильнее, и Ёнджун болезненно застонал. Всё, что мог воспроизводить его речевой аппарат, — это гадости, пошлые каламбуры, предложения потрахаться и сотни способов стрельнуть сигарету. Без алкоголя душевный разговор не строился, а трезвая совесть была слишком бдительна. А Бомгю — не Субин, чтобы вынудить Ёнджуна разоткровенничаться. Тупиковая ситуация.       Они вдвоём совершенно бездарны в общении. Как им построить банальный диалог из пустоты?       «Вдвоём… Из пустоты…» Ёнджун вдруг нервно хмыкнул, вновь оглядел бумажное кладбище. Если в момент признания бог не покидал Бомгю, то почему бы не позвать его снова?       «Исповедь, да? — размышлял Ёнджун по пути до скрипучей койки. — Не пора ли мне действительно покаяться?»       Бредовая идея улетучилась, как только прогнулся матрац под упавшим телом. Коснувшись головой худой подушки, лаборант моментально погрузился в глубокий сон.

༺♱༻

      Ёнджун сделал несколько крепких затяжек и закашлялся: явно успел отвыкнуть от рези в горле. Половина сигареты полетела в мусорное ведро. От гуляющего ветра не спасло ни леопардовое пальто, ни медицинский халат, который надели как-то спонтанно, лишь в качестве утепления. Недосып и накопленная усталость дали о себе знать наутро, розовые пряди непослушно топорщились, синяки просматривались под тональником, а блеск с шиммером не помог выглядеть целостнее. Его Ёнджун слизал ещё по дороге до университета, потому что остро чувствовал на губах что-то инородное. Вероятно, тоже последствия недосыпа.       Собственное отражение серой тенью проскальзывало на периферии, в панорамных окнах корпуса, зеркалах, на плитке и глянцевом полу. Подступала тошнота — смесь никотина с выпитой кружкой растворимого кофе. Лаборант привычно думал о самоотвращении, нежели о скудном завтраке. Нужно было переключиться, перестать находить лики тех, кто по случайности устремил на него взгляд. Иначе в белом шуме различался бы потусторонний шёпот, который благодаря Бомгю ненадолго затерялся. Но оставался.       Внутренний голос неумолимо следовал, гадко посмеивался над игрой в любительскую психотерапию и находил в слабостях Ягнёнка собственные. Ёнджун тоже не знал, как охарактеризовать своего отца. Для всех и каждого он считался образцовым: твёрдая походка, ровная осанка, величественный строгий взгляд. Скрытые под фуражкой смоляные жгучие волосы, тяжёлые бровные дуги, напряжённый лоб, опущенные уголки плотно сжатых губ, очерченные желваки. Идеально выглаженная форма, пёстрые погоны, ряд вычурных медалей на груди, начищенные сапоги. Преследующий призрак прошлого сопровождал его вплоть до моста. Только там он останавливался, стоял в стороне и ждал, ждал, ждал… Отцовский взгляд не менялся, когда его нерадивый сын перелезал через перила обратно и трусливо бежал в общежитие. Разочарование запомнилось лучше всего: выжженное на коже клеймо — уродливое и незатягивающееся.       Туманный рассудок не прояснялся. Монотонный голос лектора баюкал, укладывал голову на парту, но Ёнджун стойко держался, растирая до боли глаза. Мысли хаотично бегали внутри черепной коробки, где-то в подсознании блеял одинокий ягнёнок с переломанными ногами. Вырисовывалось мрачное кладбище с перевёрнутыми крестами. Звон в ушах сменился хоровым песнопением и плачущим орга́ном. Дремота затягивала в водоворот из гнетущих образов и религиозных символов, и, чтобы не поддаться ей, Ёнджун разблокировал мобильник и открыл переписку с Чхве Субином. Как-никак понедельник.

ygum:

я всё ещё здесь. но лучше бы сдох, как спать хочу

профессор, снимите меня с пар на сегодня, пожалуйста. в долгу не останусь 🍆🥵

      Ответ обдал руку вибрацией, когда лаборант повторно клюнул носом:       soob.in.cares:       Я рад, что ты здесь.       Профессор продолжал что-то печатать, и Ёнджун старательно сфокусировался на анимации бегающего карандаша. Она гипнотизировала: изображение плавно двигалось — то влево, то вправо…       soob.in.cares:       Ты либо был без меня в "Содоме", что вряд ли, либо маниакально анализировал MMPI. Ну и как, поделишься результатами, коллега? 😏😏😏       soob.in.cares:       И без шуток могу снять тебя с пар, если согласишься съездить со мной на конференцию от "Жизнь после". Решайся! 💪 Будет тебе официальный отгул и немного опыта в профессиональной среде.😎🔥

ygum:

я не разглашаю конфиденциальную информацию, коллега. и всё гадаю, что же подбило вас преступить это правило…

ygum:

давай на чистоту, ты не по доброте душевной отдал мне тестирование. это что, тоже часть твоего коварного плана?

      Лаборант язвил, мысленно коверкая слово «коллега». Прятал за дерзостью собственную растерянность и спутанность. По правде, он хотел бы вновь погрузиться в обсуждение Чхве Бомгю с тем, кто лучше понимал хитросплетения психики. Но капризное эго, ущемлённое заблуждениями, требовало второй попытки. Ёнджуну хотелось разобраться в этом самостоятельно, проигнорировать неопытность. Это больше не казалось проблемой: желание стремительно неслось впереди разума.       soob.in.cares:       Я хотел бы ответить согласием… Но, как я и говорил, результаты Чхве Бомгю просто должны потеряться. 😖💦       На протяжении следующих минут Ёнджун по-рыцарски боролся с дремотой, пока не поступил объёмный ответ:       soob.in.cares:       Не так давно зашёл в преподавательскую и увидел, как Пак Чхэксу отстранённо перебирал бумаги на моём столе. Совершенно один, в полной тишине. 🤔 А когда я спросил, что же он так целенаправленно ищет, он даже и бровью не повёл, не вздрогнул от испуга, а непринуждённо бросил, что в группе лечебки не хватает результата одного студента. Так и было, ведь результаты Чхве Бомгю хранились в моём портфеле. Не ты один тратишь ночи на утоление спортивного интереса. 😊😉       soob.in.cares:       Поэтому я сказал первое, что пришло в голову: "Потерял".       Вот поэтому и пришлось в действительности "потерять". 🤗✨       Ёнджуна передёрнуло от связки Бомгю и Пак Чхэксу в одном сообщении. Кажется, последний проявлял неподдельный интерес к первогодке: сначала выведывал об учебных успехах, затем — о психологическом состоянии. Либо в их клубе «Любители святых ягнят» пополнение, либо Пак преследовал другие цели. Наверняка эта неоднозначность и перевалила чашу весов в вопросе, кому же достанется тестирование. Выбор из двух зол.       soob.in.cares:       Так что насчёт конференции? 🥰💐💋       Проигнорировав попытки приобщить себя к чему-то благому, Ёнджун отложил мобильник, опустил голову на пустой разворот тетради и погрузился в серый кисель мыслей под монотонную лекцию о недоношенных младенцах. Равнодушная классификация недоразвитых детей, обречённых на страдания, врождённые патологии, уродства, мутации, с которыми нужно уметь работать, чтобы продлить и без того мученическую жизнь, — от этого Ёнджун пытался абстрагироваться. Не вслушиваться, не сравнивать с тем, кто, скрючившись под столом, напоминал брошенный эмбрион с кровавым дневником вместо сердца. Бомгю тоже напоминал того, чья жизнь давно была оборвана, но оболочка продолжала существовать. Его профиль легко дорисовывался рядом — на мосту. Взгляд устремлён в глубины тёмного течения. С жаждой. С предвкушением.       По коже пробежал колючий холодок. Ёнджун так и не нашёл покоя в дремоте, поэтому начал бездумно чиркать закорючки в тетради. На проекторе жирным заголовком значилась «Неонатология», на листе — вихры ягнячьей шерсти, круглые невинные глаза, узкое лицо, истерзанные губы, вырез растянутого кардигана и ворот горчичной водолазки. Оттенки дорисовывало воображение, когда реальность представляла собой монохромный кривоватый эскиз. Что же, Ёнджун был далёк от изобразительного искусства, но даже такая грубая, изломанная карикатура в чёрно-белых тонах передавала обречённость. Рука сама вывела бессмысленное: «В чём же ты провинился?» — вопрос, который он никогда не осмелится задать вслух. Субин был как всегда прав — стоило готовиться к разговору, в чём грешен сам Ёнджун.       Время до обеда прошло в сонной задумчивости. Ватные ноги по инерции несли в кабинет. Внутри первое, что встретило, — новая стопка бумаг, очередные лабораторные работы.       Не осознав, что витающий запах благовоний не фантомный, а настоящий, ютящийся под столом, он принялся за дело, стараясь закончить как можно быстрее. Пальто небрежно полетело на спинку стула, рукава медицинского халата слились с титульным листом первой лабораторной. Ёнджун смотрел на собственные кисти отстранённо, как на чужие. Ничего, кроме смеси из белого шума и навязчивого шёпота, не осталось — лишь борьба с ускользающим временем и сонливостью. Как только он закончит, сможет поговорить с Бомгю, и тогда… Тогда что?.. Он действительно решится вскрыть перед ним свои раны первее, чем спрыгнет с моста?       Отгоняя от себя тревожность, Ёнджун сосредоточился на проверке, используя контрольный лист с ответами и расшифровкой. Спустя несколько работ он заучил бы его полностью, если бы не был прерван робким дуновением.       — …Х-хён? — Кто-то будто пытался тихо и неуверенно задуть свечу. — П-прости, ты не откликался.       Ёнджун с трудом отлип от работы, выплыл из сгустка мыслей и осознал, что бредит. Бомгю собственной персоной возник рядом мраморной статуей. Алый дневник был прижат к груди крепкими объятиями, фигура чуть сгорблена, будто на неё навалился потолок. Землистые глаза виновато плутали то в ногах, то в сизых тенях чужой усталости. Ворот кардигана неряшливо съехал вбок, колени заметно тряслись, будто сам Бомгю мог сорваться и убежать в любой момент. Но он стойко цеплялся за проясняющийся рассудок лаборанта.       — …Я п-прислушался к твоему совету и з-захотел рассказать Богу больше и о тебе, поэтому… н-не мог бы ты… — Он робко мялся, выдавливал слова. С трудом выстраивал предложения, будто делал это впервые. Скрёб грудь и ключицу частично перебинтованными пальцами. Осязаемая неловкость взбодрила Ёнджуна. Все его органы чувств в момент сфокусировались лишь на шелесте истерзанных губ. — …Не мог бы ты н-назвать своё имя?       Тонкий писк пронзил разум. Показалось, что реальность раскрошилась на осколки, а лаборант резко полетел вниз, сквозь пол.       «Имя?» — мысленно повторил он, так и не поняв значения. О чём Бомгю просил его, если они уже давно знакомы?       А знакомы ли? Даже если Субин представил незваного гостя, это не значит, что тот охотно представился бы сам. Вероятно, Ёнджун и не узнал бы чужого имени, а звал бы ехидным «малыш» или «шизик». Смог бы он тогда коснуться израненных рук, если был бы так беспечен? Смог бы первым решиться на человеческое знакомство, если бы не заменившее его грехопадение? Проявил бы Бомгю интерес раньше, если бы лаборант не вёл себя как конченый кретин?       Столкнула бы их судьба, если бы не стороннее вмешательство?       — …Ты спрашиваешь это спустя почти три месяца? — в противовес размышлениям выпалил он, вытянув бровь в изумлении. Но сразу отмахнулся, будто собственное имя потеряло какую-либо ценность. — …Чхве Ёнджун. Если собрался жаловаться, не стесняйся в выражениях: меня вполне ёмко можно описать «мудак».       Растерянность на лице Бомгю сменилась назидательной строгостью.       — Не сквернословь, и… я не собирался ж-жаловаться. Напротив… — залепетал он с придыханием на опережение скованности. Но под конец губы вновь поджались, а скул коснулись пятна клубничного румянца.       — «Напротив»? — выпытывал Ёнджун, сдерживая расползающуюся улыбку. Безуспешно.       — Н-напротив. — Ягнёнок поставил точку в разговоре и торопливо скрылся под столом.       Не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать провожающий в спину прищур. Ухмыляющийся Демон, чьё имя стало известно, не растерял сил. Скорее даже наполнился ими, думая о расцветающем краской лице, пластырях, которые необходимо заменить на свежие, и немного о губах, припухших из-за новых трещин. Есть ли способ исцелить и их?       — Вот и познакомились, — хмыкнул Ёнджун, с большим рвением погружаясь в работу.       В тесном убежище и обращении к богу нашлось для него место. Может, и в мыслях Бомгю тоже найдётся?       Пока внутренние голоса продолжали глумиться, гиеноподобно хихикать во мраке подсознания, Ёнджун неторопливо сокращал расстояние, подмечая реакции собственного тела. Как оно остро отзывалось на случайные прикосновения, как пересыхало горло при рассматривании Бомгю. Протёртые на тощей заднице штаны, тонкие запястья с очерченными жилами, сторожевой пёс на рюкзаке у плотно поджатых ног. Праведная сосредоточенность.       Иногда алый дневник сменялся пухлыми тетрадями, исписанными объёмными лекциями. Бегающие по тексту землистые глаза завораживали, будто покачивающийся маятник, и Ёнджун поддавался этому гипнотическому эффекту. Откладывал в сторону телефон и, перекатывая очередной, заменяющий никотин леденец во рту, рассматривал ветвистые сосуды на складчатых веках, по-кукольному густые ресницы. Калейдоскоп переливающихся прожилок в радужке: мягкие ириски, глина и душистая корица. Чуть оттопыренные губы, которые лениво теребили ногтем. Иногда лаборант порывался оттянуть руки от свежих ранок, но так раскрыл бы собственное прилипшее наблюдение. Хотя стоило ли бояться этого, когда он собирался с духом поведать о первородном грехе?       Пока смелости хватало лишь на то, чтобы предложить Бомгю очередную авантюру: солёные крекеры в виде динозавров, фруктовый мармелад, карамелизированный арахис — новые вкусы и эмоции, которые Ягнёнок мог бы в себе раскрыть. Ёнджун разбавлял серую повседневность иными красками, отличными от кроваво-алого: яркие упаковки снеков, бьющая по рецепторам сладость, перебивающие благовония ароматизаторы. Всё, что могло хотя бы на мгновение вытянуть Бомгю из его потустороннего, приближенного к богу мира.       Никто на удивление не сопротивлялся. Ягнёнок послушно подавал руки, перебарывая вздрагивания от соприкосновений. Увлечённо следил за тем, как открывалась упаковка детского пластыря, спрашивал о нарисованных персонажах. Ёнджун охотно пересказывал сюжеты мировых мультфильмов, что знал каждый ребёнок. И старался, правда старался не удивляться тому, что взрослый парень перед ним не знал ни пресловутого Микки-Мауса, ни Эльзу, ни Джуди Хоппс.       Никого, кто бы ассоциировался с беззаботным детством.       Зато Бомгю знал об испытании Авраамовой веры, о возвращении иудеев из Вавилонского плена, цитировал Нагорную проповедь Иисуса и был глубоко тронут его искупительной жертвой во спасение человечества. Пересказывал пророчество Исайи о страдающем рабе как нечто исторически подтверждённое и неоспоримое. Видел в Христе не только Мессию, забирающего людскую боль, но и ролевую модель, которой необходимо следовать для достижения благодати. Обмен земных мучений на вечный покой казался Ягнёнку равноценным. Ёнджуну, стискивающему зубы, приходилось сдерживать негодование по поводу чужих фантазий о жизни после смерти. Он хотел бы захлебнуться в водах Хан и пропасть в небытие, а не продолжать существовать в какой-либо духовной форме. Но убеждать Бомгю в обратном бессмысленно: в моменты скудных диалогов о возвышенном и праведном иссушённые глаза Ягнёнка наполнялись искренним сиянием. Поэтому Ёнджун хранил молчание и покорно складывал ладони к губам, когда после очередного сквернословия его вынуждали раскаяться. Слушал тихие молитвы, посвящённые ему, и вверял Бомгю собственную сгнившую душу. Не было ни шанса, что та исцелится высшими силами, но старания предельно сосредоточенного и одновременно чувственного Ягнёнка подкупали. Ёнджун придерживался своей немой роли в этих небольших спектаклях, украдкой подсматривая за процессом. В ритуале не содержалось ничего увлекательного, но маньячная часть Ёнджуна находила истерзанные губы Бомгю, лепечущие святые писания, и его невинно дрожащие ресницы крайне привлекательными.       Идея застать парня врасплох и украсть первый поцелуй с трудом перебарывалась, перетиралась мотивацией посетить «Содом» и выпустить накопившийся пар. Осквернять Ягнёнка таким образом больше не казалось легкомысленной забавой. Даже лишнее соприкосновение вызывало неестественную растерянность, будто каждое пропитывало молочную кожу Бомгю трупным ядом. А если он подкрадывался к лаборанту во время работы, чтобы одолжить ручку или спросить разрешения приоткрыть окно, последний боялся, что до чужого обоняния наконец дойдёт зловонный запах разлагающейся плоти. Любой, даже малозначимый шаг ближе, сделанный ягнячьим копытом, воспринимался пугающе остро. Хотя наверняка Бомгю не видел в их «общении» что-то особенное — вероятно, считал его вынужденным. Ёнджуна одновременно успокаивала и расстраивала эта мысль.       Хотя он затруднялся ответить, почему ускорял шаг по пути в личный кабинет, почему вместо дешёвого никотина приобретал сладкие снеки с пластырями и почему, лишившись дыхания, становился таким безвольным, когда ловил на себе кроткий землистый взгляд.

༺♱༻

      — Это… что? — спросил Бомгю, когда эксперименты с вкусовыми предпочтениями привели Ёнджуна сначала к карамелькам с кислой шипучкой, тягучей лакрице и, наконец, к морозно-мятной жвачке. Пришлось самостоятельно вложить в руку голубую подушечку и предвкушать реакцию.       — Пробуй! — воодушевлённо командовал лаборант, из-за жестикуляционной экспрессии вновь приложившись затылком о стол. Пространство под ним, казалось, постепенно уменьшалось, сдавливало с боков. Или это из-за того, что его два постояльца сидели впритык друг к другу и общались на полутонах? Ёнджун, потирая ушибленное место, продолжил уже тише: — Ничего запрещённого, обещаю. Пробуй давай.       Жалостливый взгляд, прикованный к искривлённому от тупой боли лицу, с трудом отлип и вернулся к очередному демоническому опыту. Несмело покрутив дар между перебинтованных пальцев, Бомгю разомкнул губы и впустил в себя мятное проклятие. О том, что это было именно проклятие, он догадался, когда пожевал нечто недолгие полминуты. За это время его беспристрастное, изваянное искусным скульптором лицо комично скривилось и напоминало капризного подростка, выпившего горький сироп от кашля. Он старался скрыть недовольство, пряча за ладонью брезгливость и нехотя передвигающуюся челюсть. Но наблюдающий за мучением и так задыхался от смеха. Даже повторная встреча затылка и стола не обуздала его: Ёнджун разразился хохотом до выступивших слёз. Кажется, у Бомгю, сморщенного от ударной дозы сводящей зубы мяты, они тоже выступили.       С трудом отдышавшись, Ёнджун протянул ладонь.       — Ладно-ладно, — сипло-высоким тоном щебетал он, улыбаясь от уха до уха. — Видно, что это точно не твоё. Давай её сюда. Да, прямо выплёвывай!       По жалостливому ягнячьему взгляду стало понятно, что отвращение пересилило скованность. Искалеченное жвачное тело, покрытое слюной, вытолкнули на подставленную ладонь. Бомгю отпрянул, с колоссальным трудом сглатывая ледяное послевкусие.       Ёнджун, стараясь не заострять внимание на чужих влажных губах, шутливо произнёс тост:       — Ну, с нашим первым бесконтактным поцелуем!       И чтобы отбросить похабные мысли, связанные с уязвимо привлекательным видом Ягнёнка, закинул мятный труп себе в рот.       Шоковая терапия привела Бомгю в чувства: к нему вернулся хоть и слабый, но дар речи:       — Но… это не гигиенично.       — А я не брезгую. Да и чем я могу от тебя заразиться? Святостью? — хихикнул довольный Ёнджун, вычурно чавкая.       Бомгю неверяще смотрел на активно работающие челюсти, будто лаборант жевал цианистый калий. А затем заученно проговорил:       — Через слюну передаётся множество болезней, такие как вирус папилломы человека, герпетические инфекции, ОРВИ…       — Да-да, спасибо, мистер медицинская энциклопедия, — перебил Ёнджун, закатив глаза. — Воздушно-капельным путём тоже много чего передаётся, — может, и дышать не будем? — Бомгю потупил взгляд в сторону, задумавшись над сказанным. Ёнджун подытожил: — Не стоит окружать себя бессмысленными страхами: так и до паранойи недалеко.       — Иногда страх — единственный путь к спасению, — монотонно проговорил Бомгю подобно очередной медицинской справке. Так же заученно и сухо.       Это заставило не на шутку напрячься: чавканье прекратилось, дыхание на мгновение замерло. Будто Ёнджун оказался у границы чего-то запретного и личного. Коснулся холодного стеклянного купола, который навис над Ягнёнком, и почувствовал зловещую вибрацию изнутри. Смелости хватило лишь на уточнение:       — И боль? — Голос чуть хрипел от напряжения.       Землистые, высушенные глаза смотрели сквозь лаборанта — туманно и отрешённо. Сначала сухие губы безмолвно разомкнулись, а затем издали глухо:       — И боль. — Так, будто сам Бомгю должен был разрыдаться после сказанного, но его лицо осталось эмоционально атрофированным.       Мятный, осевший на языке привкус больше не волновал его, не выдёргивал из засасывающей воронки мыслей о боге, и он достал алый дневник, прервав только зародившийся полуразговор. Ёнджун хотел остановить Ягнёнка, выдернуть в действительность — в узкое пространство под столом, где был он, Розовый Демон, детские пластыри, дурацкие разговоры и спектр недостающих эмоций. Но скудная смелость исчерпалась раньше, чем он успел спросить про источник пугающих установок.       Ёнджун почувствовал себя отвратительно беспомощным. Отодвинулся к противоположной подпорке стола, давая Бомгю больше пространства, и молча уткнулся в телефон, чтобы не мешать. На страницах явно изливали то, к чему он не решался подвести, не мог подобрать слов или грамотно выстроить диалог. Но и раскрыть собственное нутро, разъеденное трупными опарышами, не торопился по той же причине. Не знал, как начать.       «О, кстати, у меня ведь тоже с папашей проблемы! Хочешь, расскажу?» — это крутилось на языке. Абсурдно и неуместно. Ягнёнку не нужно было знать, что в руках Демона хранилось несколько маленьких ключиков, к которым стоило бы подобрать замочные скважины. Но лаборант продолжал оттягивать этот момент, завидуя чёрной завистью чёртовому алому дневнику.       Въевшаяся досада вынудила купить пачку самых дешёвых сигарет. С отвращением выкурив две подряд, Ёнджун поднялся по обшарпанной общажной лестнице в комнату и застал соседей за распитием чего-то забористо-крепкого. Внутри стоял плотный запах перегара и табака: видимо, осмелевшие второкурсники поняли, что пожарный датчик давно вышел из строя. За единственным столом троица бурно обсуждала что-то на неразборчиво пьяном языке, ярко жестикулируя и заливая поверхность каплями химозного алкоголя. Сомнительный состав в пёстрых алюминиевых банках, в себестоимости которых дизайн явно брал большую долю.       Стараясь не заострять на себе внимание, Ёнджун прошёл мимо. Хотелось зарыться в подушку, притвориться мёртвым и сладостно грезить о новостных сводках о студенте-утопленнике. Интересно, что бы почувствовал Бомгю, когда узнал бы о его смерти? Стало бы ему хотя бы немного тоскливо?       «Вряд ли», — злорадно рассмеялся внутренний голос, вторя компании соседей.       Кажется, слиться с фоном не удалось: на периферии Ёнджун услышал что-то похожее на «Опа, пидорок вернулся» и искромётное «Чё такой грустный? Хуй сосал невкусный?» — ничего нового, кроме гогота и насмешек. Это уже давным-давно перестало задевать, но почему-то внутри кольнуло желание залезть под стол и спрятаться. Коснуться пальцев Бомгю и самому найти в этом утешение. Мысли о нём ударили молотом: где-то под табачным пеплом, крошками снеков и липкими следами выпивки осталась ценная папка с тайными знаниями. А метнув взгляд на ржущих и на место их безудержного веселья, Ёнджун убедился, что на титульном листе уже красовались круги Эйлера от банок. Холодная ярость окатила всё тело — расстояние сократилось за несколько шагов. Ёнджун вырвал из-под выпивки папку — пьяный смех обратился в звенящую тишину. Звенящую от алюминиевых перекатов и вытекающей жидкости.       Один из наиболее дерзких сожителей вскочил с места и заголосил, брызжа слюной:       — Ты чё, хуила раскрашенный, совсем ёбнулся?!       — Нехуй чужое имущество портить, долбоёб, — скрежетал в ответ Ёнджун, тыча измазанной папкой соседу в лицо. То побагровело от злости и градуса.       Очевидно, аргументов в защиту не было, и притихшие компаньоны, поняв это, попытались усадить того на место. Но механизм уже был запущен.       — Да мне по хую! Стол общий — чё хочу, то и делаю! Уяснил, пидорок?! — выплюнул он и, одёргивая руку Ёнджуна в сторону, враждебно приблизился. Но ему не уступили — шагнули навстречу с гадкой змеиной улыбкой.       — Я сейчас твою задницу общей сделаю, хочешь?..       За мгновение усмешка окрасилась рубиновым: смазанный удар пришёлся по челюсти, ненадолго выбив Ёнджуна из колеи. Но его сознание осталось ясным, несмотря на лёгкий звон черепной коробки и жжение в уголке губ. Слизнув выступившую кровь, лаборант приготовился к следующему удару, от которого не уберегли даже встрявшие собутыльники, не желающие привлекать внимания коменданта дракой. Но в пьяном и глубоко оскорблённом бунтаре не осталось ни капли рассудка. Он ринулся на Ёнджуна с кулаками — правда, тот, в противовес своему сладкому и субтильному виду, несколькими успешными захватами повалил нападающего на пол. И сделал это с такой непринуждённой лёгкостью, что наблюдавшие синхронно сглотнули, перехотев заступаться.       Годы в кадетском училище не прошли даром. Кто бы знал, что базовые приёмы самообороны и хапкидо пригодятся Ёнджуну не в армии, а в студенческом общежитии. Хотя он прекрасно понимал, почему в то время хорошо усваивал такие дисциплины… Об этом внутренний голос тоже любил напоминать.       Пьяный сосед взвыл от боли в скрученных конечностях, но продолжал в отчаянии скалить зубы и раздувать ноздри. Остальные наконец опомнились и начали разнимать сцепившихся.       — Бля, да забей. П-пошли лучше к нашим, забьём калик, переведём дух, — тянул один своего товарища, пробуя отвлечь от розововолосой проблемы.       — Да-да, пошли, у нас и так два, ик!.. Предупреждения уже… — аргументировал второй, подхватывая рвущегося в бой соседа.       Ёнджун же вытянул в усмешке кровавый уголок губ, манерно перебирая пальчиками на прощание. Сорвавшегося с цепей бунтаря еле уволокли из комнаты вместе с собранными наспех остатками алкоголя. Но ни его химозный душок, ни липкие следы на титульном листе, увы, не исчезли. Как и звон в голове от пропущенного удара, как и жгучая ссадина на разбитой губе. Касаясь её пальцами, Ёнджун прикидывал, каким бы тинтом замаскировать завтра рану, но она не принесла столько боли, сколько круги, смазавшие святое имя. Теперь папка ютилась под кроватью, между страницами профильного учебника. Субин не стал бы жаловаться на испорченную бумагу: титульный лист можно перепечатать и заменить. Но тогда почему сам Ёнджун отреагировал так остро, так по-собственнически, будто тестирование принадлежало именно ему? Не являлся ли блестящий от крови уголок губы доказательством крепкой привязанности, которую он старался в себе не замечать? Всё, что касалось Бомгю, обретало ценность. Даже обычная белая бумага с его именем, даже банальный блокнот с красной обложкой, синий пёс, детская заколка, пластыри. Кружащаяся пыль на свету, обоюдная тишина, шелест ручки и незначимые разговоры. Его печальный, одинокий вид, напоминающий Ёнджуну собственное отражение — только без прикрас косметики, бижутерии и вычурной одежды. Бомгю оставался якорем, переносящим воскресные планы. Стал эпицентром крошечного мира, существующего под старой партой. И малейшим движением, и доверчивым, коротким, робко изучающим в ответ взглядом лишал дыхания того, кто не мог найти тех же будоражащих ощущений в чёртовом «Содоме». Какая ирония.       «Надеюсь, это не… Нет. Точно нет», — отмахнулся Ёнджун от неуклюже сформировавшейся бестолковой и ненужной мысли.       Вероятно, и в этот раз он запутался, или удар в челюсть отдался в больную голову. Очередная ошибочная интерпретация — только на этот раз собственных атрофированных чувств. Ёнджун уже однажды влюблялся, но лучше бы не помнил этого…       «З-заткнись», — традиционно рыкнул он разуму, разбушевавшемуся от внутренней смуты. Демоны впивались костлявыми пальцами и выползали из злачной червоточины подсознания.       Образ святого Ягнёнка, обращённого с молитвой к богу, спас и в этот раз, когда вместо сна Ёнджун утопал в эпизодах прошлого. Он мысленно возвращался к запаху благовоний, дрожащим ресницам и таким ясным, распахнутым глазам, с которыми Бомгю впитывал рассказы о диснеевских персонажах. К звучанию собственного имени с его губ, похожему на мягкую, утешающую колыбель. Разум с благодарностью обернул себя фантомным присутствием, тело рефлекторно приняло позу эмбриона, и, повторяя в голове тихие молитвы Бомгю, Ёнджун, утомлённый, уснул.       Утро не стало приветливее. Мышцы ныли от резких захватов, разбитая губа припухла и болела, никакие блески и помады не скрывали увечье. Пришлось маскироваться обильнее: крупные стразы на скулах, сияющий шиммер на нижнем веке, акриловые серьги с красноречивым лозунгом Fuck off. Вычурный лимонный топ, на плечах — откровенные вырезы, которые, правда, закрыл белоснежный халат. Но в личном кабинете от него намеревались избавиться. Всё внимание окружающих лаборант надеялся сконцентрировать на пёстром фасаде вокруг единственной кротовой ямы.       В университете Ёнджуна продолжали не замечать, но иногда любопытные взгляды ощутимо проскальзывали, и это раздражало. Смешки за спиной воспринимались на личный счёт; неразборчивые диалоги, переглядывающиеся встречные — тоже. Все вокруг будто понимали: ссадина на губе — это символ откровенной преданности. Ёнджуну казалось, что каждый видел его сомнения, путаницу из чувств, похожих одно на другое. Трогательную заботу о ранах, до которых явно никому нет дела, интерес ко всему, что изложено в алом дневнике. Желание заменить бога привели к неоднозначности и потерянности.       Наверняка Бомгю не испытывал ничего похожего к порочному Демону. Потому что просто не умел «испытывать».       Ёнджун старался не думать ни о безразличии Ягнёнка, ни о собственных проявлениях чувств. Крутил в пальцах висячие серьги в попытках унять нервный тик. Пробыл весь обед за пределами кабинета, пропустив встречу, к которой обычно готовился. Неловкость — вот что он однозначно испытывал. Неловкость разоблачить свою мягкость к человеку, которому положено его опасаться. Благо не нужно было клянчить сигареты: своя — дешёвая и терпкая — обожгла лёгкие и этим принесла временное облегчение. Но смелости переступить порог кабинета Ёнджун набрался по завершении пар: накопилась работа, которую никто за него не сделает.       Внутри расплавилось утомлённое солнце, проникающее в помещение огненными лучами. Казалось, пахло нагретой древесиной и лаком, за которыми прятался тёплый аромат пчелиного воска и бальзамической амбры. Под столом явно затаились, пока нерешительный шаг, ведущий в противоположную от него сторону, не стих. Ёнджун скинул с себя пальто, халат, надеясь, что маскарад сработает. Или подтвердится равнодушие Бомгю.       В этот раз ему принесли коробки со старой макулатурой с припиской: «Провести инвентаризацию». Внутри — разные годы и курсы вперемешку, разные дисциплины и виды работ: Ёнджун относил этот род деятельности к медитативному и облегчённо выдохнул. Разбирая бумаги по страницам, пробивая уголки степлером и раскладывая по стопкам, Ёнджун отвлёкся от волнения. Либо так действовал тонкий аромат благовоний и явное присутствие Бомгю. Тёплое, осязаемое. Желанное.       — Хён?.. Ёнджун-хён? — Его тихий, бархатный голос разрезал мирную тишину так внезапно, что названный подпрыгнул на стуле. Но испуг подавил растерянность, и лаборант послушно поднял голову.       Глаза Бомгю сразу сосредоточились на разбитом уголке губ. Ни пёстрая мишура, ни провокационные вырезы не были удостоены внимания так, как полученная за героизм ссадина.       «Ему всё равно, ему всё равно…» — повторял мысленно Ёнджун, выдавив из себя лишь вопросительное мычание.       — Прости, что беспокою… — бегло лепетал Бомгю, взволнованно потирая пальцы. Но его речь спотыкалась из-за сбивчивого фокуса, а взгляд, убегающий от скованности в ноги, вновь прилипал к чужому ранению. — …Не мог бы ты… пожалуйста, — продолжал он скомканно, протягивая дрожащую руку.       Один из пальцев, который усиленно тёрли, был испачкан кровью. Вырванный заусенец обнажил воспалённый нежный эпидермис; вокруг — невротические попытки углубить рану, содрать как можно больше огрубевшей, только зажившей кожи. Место убийства — не иначе.       — Мать твою! — ругнулся Ёнджун, паникуя от обилия крови.       Он растерянно осмотрел кабинет на наличие свободных стульев, будто бы те все разом исчезли. Со скрежетом пододвинул один к столу и, проигнорировав слабое «Не сквернословь», за плечи усадил Ягнёнка. Затем хаотично встал перекапывать ящики, пытаясь между пачками презервативов, дешёвых смазок, коллекции пустых электронных сигарет, нескольких закончившихся блесков, канцелярии и бумаг найти хоть что-то полезное. Когда-то же собственные штрихкоды он пытался лечить. Может, на этот раз у него получится залечить чужие.       На дне нижнего ящика нашлись несколько старых спиртовых салфеток. Вскрылись дрожащими пальцами, обволокли протянутые и обильно пропитались кровью. Остатка антисептика на удивление хватало, чтобы очистить рану, а запах этилового спирта не потерял резкости даже по истечении срока годности.       «Разве ему не больно?» — вдруг задался вопросом Ёнджун, тщательно протирая чужие скованно-окаменевшие и неповоротливые пальцы. Бомгю не препятствовал, не вырывал руки и не произносил ни малейшего звука, ни единого шика.       Будто ничего не чувствовал.       — …Болит? — уточнил Ёнджун вслух, потому что боялся расценить молчание Ягнёнка как приближающееся помутнение рассудка. Вдруг он близок потерять сознание — отсюда и резкий ступор.       Но его лицо было призрачно-белым, мраморным, как и всегда. Лишённое мимики и эмоций. Землистые, затуманенные глаза бездумно следили за манипуляциями, а тело не реагировало на прикосновение ни вздрагиванием, ни тремором. Это поведение совершенно отличалось от обычной смены пластырей — более холодное, зажатое и оборонительное. Как в момент их первой встречи.       Если бы Ёнджун застрял в прошлом обличии, то вряд ли уловил бы малейшие детали: неровное дыхание, которое Бомгю и вовсе пытался скрыть, и еле заметный нервный тик на веке. Значит, они оба любили маскировки, но использовали для этого разные инструменты: один — ядовитые краски и отталкивающую вычурность, которая перекрывала трупное разложение; другой — ледяное оцепенение и эмоциональную инвалидность. И всё это ради того, чтобы избежать боли.       Притвориться, что её нет.       Но Ёнджун прекрасно понимал, что заторможенное покачивание головой в отрицании — ложь. Если бы Бомгю дал ответ письменно, окружил бы он крошечное «нет» рамкой из хаотичных крестов?       Лаборант не стал давить и выпытывать погребённые внутри чувства, но и не притворялся слепым идиотом. Решил найти иной подход: заменил окровавленную салфетку на свежую и, перед тем как приложить её к воспалённой пульсирующей ране, как студент выпускного курса педиатрического направления, совершенно профессионально… подул. Глубоко вздохнул, вытянул пухлые напомаженные губы и неторопливо подул, чередуя эту успокаивающую терапию с антисептической.       Пальцы в его руке стали неохотно обмякать, становиться пластичнее, податливее. За манипуляциями пристально наблюдали. Осознанный взгляд Бомгю чувствовался везде: на хмурой складке между бровей, каждом месте прикосновения, вытянутых губах, которые сами нуждались в исцелении. Но лаборант временно забыл о важности сокрытия собственного увечья, пока сосредоточился на чужом. Тонкие запястья и пальцы Ягнёнка казались настолько хрупкими, что было страшно надавить. Ёнджун бережно накладывал пластыри, стараясь не причинить боль. Наслаивал их, перекрывая кровоточащую поверхность, и следил за реакцией Бомгю — та была неоднозначной. Скованное молчание, неловкость вперемешку со спёртым дыханием и беспрепятственностью. Взволнованность от тактильной перегрузки, но не усыпляемая обеспокоенность из-за чужой разбитой губы. Он, кажется, хотел что-то спросить: рвано вдохнул и, так и не решившись, застыл. А Ёнджун тоже не решился уточнить, вскрывая следующий пластырь. Он намеревался сменить остальные — полуотклеенные, полуоторванные, — чтобы ничего не провоцировало Ягнёнка на самоповреждения. Бомгю и так был сплошь покрыт трещинами — физическими и ментальными.       — Ты не обедал или что? Зачем опять себя ешь? — тихо пробурчал Ёнджун, не надеясь получить внятного ответа.       — …Не знаю как… — послышалось лёгкое дуновение. — Я разнервничался, пока писал… и… вот…       Ёнджун понятливо хмыкнул. Очевидно, что пока сам он весь день мучился мыслями о Ягнёнке, тот, в свою очередь, вряд ли заметил пропажу в обеденное время. Лишь провёл долгожданную аудиенцию с возлюбленным богом без посторонних. Почему-то эти ревностные чувства, нахлынувшие из ниоткуда, ужасно взбесили. Как доказательство собственной ненужности, как доказательство глубокой привязанности, пустившей корни глубже. Ёнджун готов был ночи напролёт ломать голову над его душевными травмами, идти на поводу у Субина, менять привычки, уступать и оберегать — всё то, чего он до встречи со святым Ягнёнком не умел. Изменилось ли что-то в жизни Бомгю — пусть не так кардинально, хотя бы самую малость?       Эти истязающие мысли били по вискам, затормаживали, будто отговаривали вскрывать последний пластырь. Мерзотное ощущение никчёмности — привычное, неотторжимое — сейчас душило, распирало гортань. Хотелось сдавленно откашляться, вытолкнуть из лёгких это застрявшее:       «Кто же я для тебя?»       Но только Ёнджун подумал об этом, как обнаружил пропажу: Ягнёнок, воспользовавшись моментом, осторожно перехватил пластырь с мультяшной лисичкой. Убрал бумажный протектор с липкости и, дрожа от неуверенности, заклеил разбитый уголок чужих губ.       Прильнувшая к лицу кровь, казалось, оплавит кожу. Онемевший от удивления Ёнджун с трудом подавил рефлекторное отстранение и позволил Бомгю аккуратно пригладить пластырь и оставаться неприлично близко по собственной инициативе. Его медленное дыхание щекотало; неторопливость и бережность разнежили тревожный разум. Прикрыть бы глаза и позволить Ягнёнку всё, что он захочет, но стоило поддаться этой блаженной мысли, как прикосновения пропали, а вместе с ними и интимная близость. Осталось лишь стягивающее, мешающее и инородное ощущение в уголке рта.       — …А разговаривать-то мне как? — нервно усмехнулся лаборант, пытаясь скрыть взволнованность, осевшую на скулах ягодным оттенком. Но мгновенно скривился из-за пронзившей боли.       — Не разговаривай, — произнёс Бомгю требовательно, чуть сводя брови к переносице. Он даже не догадывался, как распаляло Ёнджуна любое его проявление эмоций.       — Как гру-у-убо, — капризно протянул он, дуя губы. — А мне, может, нравится наше общение. Не лишай меня такого удовольствия, — игриво продолжал он, удерживая визуальный, искрящийся контакт. Озорство заставило непроизвольно обронить то, что стоило похоронить вместе с мертворождёнными надеждами. — А тебе?.. Тебе приятна моя компания? — Собственный голос показался Ёнджуну обречённым, немного сиплым, потухшим в конце.       Даже невосприимчивый Бомгю смог бы заметить его отчаяние, упрекнуть или посмеяться над таким жалким неудачником, надеющимся на нереалистичное «да». Ягнёнок красноречиво закусил губу и потупил взгляд, не намереваясь даже лгать во благо.       Теперь разбитый уголок болел из-за того, что пополз вниз.       — …Ты ведь не сидишь здесь в ожидании последнего автобуса, лишь бы домой позже уехать? — раздосадовано хмыкнул Ёнджун, злясь на себя за противоречивость.       Бомгю не должен оправдываться или объяснять что-либо: он не виноват, что стал интересен маньячной личности лаборанта. По факту они друг другу никто — лишь жертвы случайного обстоятельства. Ни приют в кабинете, ни поделённый стол, ни сменные пластыри, ни ассорти из сладостей и сюжеты мультфильмов не сделают Ёнджуна особеннее в глазах Ягнёнка, не обелят прошлых прегрешений. Стоило заткнуться и оставить его в покое, пока многозначная тишина не сдавила уши.       Лаборант равнодушно отмахнулся, прячась за кривой, болезненной улыбкой:       — Ладно, не отвечай, мне всё равн…       — …Я правда не знаю, — выдохнул Бомгю торопливо, касаясь перебинтованными пальцами чужих лишь на мгновение. Этот порыв вызвал крупное вздрагивание у обоих, но подействовал: остановил лаборанта от ментального бегства, отстранения, наслаивания фальшивых масок. Лихорадочно дрожа, Ягнёнок обхватил его фаланги, будто удерживал рядом, но слабо и нерешительно. Но даже такому незначительному усилию Ёнджун не мог противиться. — П-прости, мне сложно… выражать свои… — Бомгю тяжело сглотнул застрявшие слова, вновь пробуя сосредоточиться на скомканной речи. Но та перешла в еле разборчивый шёпот, будто он боялся быть услышанным, разоблачённым. — …Я действительно задерживаюсь не беспричинно. Здесь мне куда спокойнее, чем где-либо. И это место… ненадолго позволяет забыть про внешний мир… — Вразрез словам его голова виновато опускалась, как будто он признавался в чём-то непростительном. — Иногда я и правда… не хочу возвращаться д-домой… Не хочу снова… — Внутренняя борьба отразилась в нервном мотании головой, тисках пальцев, что Ёнджун чувствовал особенно остро, и режущей хрипотце.       Они приближались к чему-то запретному, личному и приносящему колоссальную боль. Лаборант подумал, что это идеальный момент, чтобы рискнуть.       — У тебя… проблемы в семье? — Если бы их близость походила на садовую тропу, она была бы усеяна сухими ветвями, трескающимися при малейшем давлении. Бомгю осыпался увядающей листвой, лихорадочно трясся, боясь пересечься с Ёнджуном взглядом. Но тот и так догадывался, из-за чего еле блеющий Ягнёнок обращался в абсолютно немого. — Проблемы с… отцом?       То, что он пересёк черту, стало понятно по диаметральным изменениям. Бомгю вскинул голову и застыл. Он испуганно распахнул глаза, обнажив опустошённое болотное дно, и молча задавал лишь один вопрос: «Откуда?»       Его стискивающие до этого пальцы медленно выскальзывали из переплетения, пока Ёнджун не перехватил их крепче, удерживая как спасательный трос. Прильнул и задохнулся от обилия чувств — от сожаления и тревоги до стыда за нанесённые душевные раны, тайное знание, которым обладал по халатности одного профессора. Нужно было что-то предпринять, даже если потребуется вывернуться наизнанку. Продемонстрировать, что от демона — могущественного и устрашающего — остался лишь вязкий перегной.       — У меня тоже!.. — выпалил он, машинально оглаживая чужие пальцы, острые костяшки. Кого конкретно этим успокаивал — неизвестно. — Поэтому и подумал, что, может, мы похожи… в этом плане… — На миг отчаянная улыбка рассекла лицо, прострелила болью уголок губ. Ёнджун скривился, но не из-за неё, а из-за сказочного «похожи». В жизни волк не может надеть овечью шкуру: она придётся не по размеру. Не стоило проводить параллели между чем-то низменным и возвышенным. Может, и точки соприкосновения — это тоже ошибка. Ёнджун отвёл взгляд первым, померк, сдался. — Но если это не так, просто забудь, что я сказал…       Бомгю держался за него. Как новорождённый обхватывает материнский пальчик — цепко, всей крошечной ладошкой. Обхватывает, зная, что перед ним — мирное и заботливое существо, оберегающее его жизнь. Но сам он молчал: не поборол коррозии, поразившие речевой аппарат. Вот только внутри хранилось многое: и горькая надежда, и неизлечимая вина, и отторжение. Ёнджуну до боли в груди хотелось изменить это, но подсознательно он понимал, что не вправе. А потом вновь концентрировался на сцепленных пальцах, которые взаимно ласково и робко поглаживали друг друга, и терялся в мыслях. На предельно искреннем лице Ягнёнка творился хаос.       — Ты… — блеял он, дрожа. — Ты не… — Глубокий сиплый вздох; заметная судорога на нижней губе, припухшей от следов укусов.       Запреты рассыпали на радужке битый хрусталь, который беспомощно пытались сморгнуть. Истина резала гортань и не желала покидать пределы чрева, но Бомгю всё же пробовал, превозмогая, вытолкнуть из себя хотя бы крупицы. Ёнджун был безумно благодарен, просто наблюдая за этим безмолвным откровением.       Всё прервалось резко — два стука в дверь. Не осталось ни переплетённых пальцев, ни искр на подушечках, ни трения. Ни интимного мгновения, поделённого на двоих, ни проглядывающегося доверия — ничего. Бомгю растворился так же, как и появился рядом, оставив после себя лишь пустой стул и горку бумажных протекторов от пластырей. И один — на ссадине Ёнджуна.       Вероятно, кожа вокруг жглась не от воспаления, а от прикосновений Ягнёнка.       Эти щекочущие внутренности мысли прервались появлением гостьи с пирамидкой из коробок. Ею оказалась главная экономистка из научно-исследовательского отдела, в котором любил светиться профессор Чхве Субин, выбивающий финансирование на выездные мероприятия по своему направлению. Аналогичные манипуляции он производил со сторонними организациями и фондами, хотя называл себя просто харизматичным. Все его авантюры — межвузовские форумы по психологическому здоровью, участие в конференциях — добродушно инвестировались руководством. Вероятно, потому, что Субин действительно зачастил в научно-исследовательском отделе.       Женщина не тратила времени на представления и, сдавленно ухнув, опустила тяжесть на свободное место. Хотя Ёнджуну казалось, что свободное место на столе уже кончилось…       — Мне птичка нашептала, что ты сегодня инвентаризацией занят, — с ходу начала немного тучная, возрастная женщина, деловито поправляя съехавшие набок очки. Грозные треугольники бровей, скрипучий требовательный голос. Увидев скованность Ёнджуна, она смягчилась, переходя на заискивающий полушёпот: — Разберёшь и нашу корреспонденцию? Всё с истёкшим сроком — в утиль, остальное — по датам. — А затем аккуратно похлопала по бумагам, стопку которых замыкал тонкий конверт без опознавательных знаков. Он сфокусировал на себе всё внимание лаборанта. Женщина подытожила: — Договорились?       Он кивнул, прекрасно зная, что иной ответ не приняли бы. Да и отказывать не было причин: лишние деньги не помешают. Особенно на более дорогие, крепкие пластыри с ионами серебра взамен обычным, с пропиткой из хлоргексидина.       Женщина, у которой каждая секунда была на счету и имела денежный коэффициент, хлопнула дверью и умчалась по делам. Ёнджун отложил конверт с внеплановой премией в ящик стола и бегло осмотрел верхние распечатки: работа предстояла кропотливая и изнуряющая. Но перед тем как приступить к ней, необходимо закрыть ягнячий гештальт.       Он не стал осквернять подстольное убежище своим присутствием: боялся, что ранее позволил себе чрезмерную тактильность. Сложно признать в себе колючее смущение, вызванное невинными, подбадривающими прикосновениями, но Ёнджуну было куда проще принять мнимое наказание, чем то, что Бомгю не противился. От осознания этого подкашивались ноги.       Лаборант осторожно опустился на пол, подперев боковую опору парты спиной. За противоположной стенкой медленно зашевелились, переместились в пространстве и притихли в непонимании. Кое-кому потребовалось время, чтобы собраться духом.        — …Не знаю, важно ли тебе это услышать, тем более от меня, но… — Ёнджун сглотнул так шумно, что сам смутился. — Я всегда рад тебе. И ты можешь быть здесь столько, сколько нужно, ладно? Придётся, правда, терпеть сожительство с демоном, ну что же поделать… — хохотнул он взволнованно, разглаживая пластырь.       Небольшая порция адреналина от признания придала храбрости встретиться взглядами. Ягнёнок высунулся из-за подпорки стола — и время на мгновение застыло, когда он смущённо улыбнулся. Впервые не вымученно, а естественно и до безобразия очаровательно.       — Для демона ты слишком… добрый. — Деревянная стенка почти заглушила бархатный шелест, но Ёнджун расслышал каждый звук.       Прорези на водолазке не спасли от обдавшей волны жара. Было ли это смущение или гордыня — Ёнджун не разобрал. Он с трудом сдерживался, чтобы не брякнуть легкомысленную фразу: «Таким я стал исключительно из-за тебя», веющую инфантильной мелодрамой. Но удивительно, что «исключительность» собственных чувств уже не отталкивала, стоило им сократить расстояние. Хотелось большего — залезть под кожу, стать неделимой частью и остаться.       Всё-таки искренность имела отдачу, даже небольшую, но значимую. Субин оказался прав — в целом, как и всегда.       Ёнджун задумчиво оглядел разделяющую их стенку.       — …Похоже на перегородку в исповедальне, не находишь? Или там решётки?..       — …Может быть и то и другое, — слабо кивнул Бомгю с истлевшей улыбкой.       Лаборанту пришлось сделать тон мягче, тише, чтобы сгладить острые углы:       — Ты… как-то упоминал семейную исповедь. Вы тоже используете что-то такое?       Он осторожно постучал по стенке, намекая на место таинства. Затем прислонился к ней щекой и, обернувшись всем корпусом к Бомгю, стал отслеживать лёгкие вибрации его голоса. Ягнёнок выглядывал из-за края опоры, оставляя видимой лишь часть лица.       — …Нет, у нас… всё проходит иначе… — делился он нехотя, нервно цепляя ногтем стык паркета.       — …Это секрет, да? — Ёнджун старался не бросаться с любопытством и сделал вид, что ведёт ничем не примечательный диалог. Не помогло: Бомгю еле заметно кивнул, после чего скрылся в недрах стола.       Лаборант дал ему небольшую передышку, обдумывая следующий ход. Будет ли это отступление или нападение? С какой стороны лучше подойти? В навалившейся тишине прослеживались невротические привычки: кто-то вновь ковырял пластырь, а кто-то в хаотичных раздумьях слизывал с губ тинт.       — …Слышал, что глубоко верующие католики могут и каждую неделю причащаться. Не понимаю, зачем так часто это делать. Разве бог не прощает тех, кто искренен?       Следующие секунды казались решающими. Как тикающая бомба и выбор между двумя идентично алыми проводами. Ёнджун резал наугад, готовясь к худшему. Но таймер замер, а вместо хода времени послышался несмелый шёпот:       — Отец говорит, что Бог не может простить того, кого не слышит. Поэтому нужно каяться до тех пор, пока не снизойдёт благодать… — После чего Бомгю горестно выдохнул — по звуку куда-то в поджатые колени.       — Значит, если я покаюсь, то тоже не удостоюсь божьего внимания? — уточнил Ёнджун простодушно, выжидая, когда на приманку клюнут. А на неё не просто клюнули — её проглотили вместе с удочкой.       Из-за боковой стенки вновь показалась голова: каштановые вихры, невообразимо переливающийся топазным сиянием взгляд, вытянутое в неприкрытом удивлении лицо. Это стоило риска.       — А ты… хотел бы исповедаться? — с надеждой выдохнул Бомгю, всё больше и больше выползая из раковины стола. Ещё немного — и он дотянется до Ёнджуна кончиком носа.       Энтузиазм настолько неестественно ярко бил по лаборанту, что он на мгновение засомневался:       — … В-возможно…       — Тогда позволь мне быть твоим духовником! — перебил Ягнёнок, стискивая крест на груди, пылко и небывало чётко изъясняясь. — Я всегда хотел сам принять чужую исповедь и наконец понять!.. Понять почему… — И резко смолк, исчерпав все силы.       Этот тлеющий на глазах запал подстегнул Ёнджуна проявить инициативу:       — А ничего, что я… ну… некрещёный? Да и вообще не верующий. — Фундаментальные уточнения, на которые нашёлся довольно фундаментальный ответ. Святой Ягнёнок почти полностью покинул чрево стола и приложил руку к груди, то ли чтобы коснуться распятия, то ли чтобы усмирить раскочегаренное сердце.       — Господь примет любого, кто будет с ним искренен. Если твоё желание таково, то он обязательно дарует тебе милость, — шептал он воодушевлённо. — Поэтому прошу: позволь мне быть проводником между его словом и твоим раскаянием…       — Да ради бога!.. Э-э, ну то есть… — хихикнул Ёнджун с оговорки и исправился: — Делай что хочешь…       Бомгю так и поступил — разорвал сердце демона в клочья. Светло, облегчённо улыбнулся, неосознанно нашёл дрожащей ладонью чужую и, задыхаясь от радости, пролепетал:       — Благо дарю тебе, хён!