harness your desire

      Иступленно целуя серебряный крест, старый, поцарапанный временем и впитавший в себя мудрость поколений, целуя свои руки, мозолистые, молодые, покрытые пылью земли и комьями времени, целуя воздух вокруг, промахиваясь сухими растрескавшимися губами, когда пальцы трясутся, не в силах удержать всё, что остаётся от веры, целуя невидимый облик того, что манит, губит, заставляет вкусить собственную жизнь и вкушать жизнь чужую, целуя то, что Илай одухотворённо называет блажью, путаясь в словах и предложениях, целуя, наконец, и при этом упав на колени и измазав их в грязи, целуя создание греха, создание греховное, создание грешное, он вовсе не верит в то, что взваливает этот самый грех на свои плечи.       Перед глазами его — кромешная темнота. Ни луча света, только пятнистые круги на фоне черни, расходящиеся, как будто кто-то бросил в зияющее ничего камень и это ничего отозвалось водой, омутом, затянувшим с головой. Тупая боль в его голове смешивается с болью душевной — так сильно ему хочется убедить себя в собственной чистоте — и в борьбе боли с болью побеждает наслаждение. Но только тогда, когда перед широко распахнутыми веками мелькают голубые огни-проводники, а серебряный крест сокрушительно падает вниз, к сырой земле, и остаётся там на долгие годы.       Она простит его, Она поймёт его, Она узнает, что такое соблазн и что такое противостоять соблазну. И Илай ответит совершенно искренне — противостоянию его жизнь так и не научила. Запрокинув голову высоко к небу, наблюдая за полетом ночных хищниц — среди них обязательно найдётся одна с именем Брук, та, которая разделит с ним его падение, — позволяя спасть с его головы одеянию и трепетно, боязненно, сокрушившись со своих же действий, прикоснувшись к заклеймённой шее… Не подыскав достойного оправдания, Илай делает шаг вперед. Второй, такой же трудный, как первый, сопроводится его вздохом, третий — уханьем совы, четвертый — стрекотом сверчков, а пятый — стуком сердца в ушах. Шестой и последующий шаги Илай не будет слышать так же, как не слышит голоса разума, как не слышит господни просьбы и молитвы всех, кто остался к храме позади него.       Красный — война, страсть, война, обладание, война с самим собой, саморазрушающее чувство желанности и всё та же уничтожающаяя живое война. Красный — цвет глаз, цвет души, цвет одежд, цвет клейма на шее и цвет поражения. Когда Луна — его Госпожа, его Богиня, Та, кто своим белым, голубым, серым, бледным светом спасала и наставляла — окрасится красным, мир Илая окончательно рухнет. Красный — цвет его жизни, его мечтаний, его скитаний, его обретений.       Красный — цвет нечеловеческого, цвет убийства, цвет любви.       Красный — цвет Наиба. И никак иначе.       Иступленно целуя серебро волос на его голове, мягкое, густое, горько пахнущее кровью, целуя свои руки, мозолистые, молодые, чистые для прикосновений и грязные для невинности, промахиваясь влажными искусанными губами, когда пальцы трясутся, не в силах удержать остатки собственной веры, целуя физический облик столь манящего, столь желанного, столь опасного, вкушающего его собственную жизнь, обреченную на падение в бездну, целуя то, что Илай безбожно называет своей любовью — своим любовником — и путаясь в словах, в мольбах, в стонах и вздохах, целуя, наконец, при этом приправ губами к чужим губам, примявшись к ним, путаясь в боли, дарующей сладость, целуя создание порока, создание, принадлежащее ему, создание, имеющее его, он клянется матери-луне: этот грех останется на нём на всю его скоротечную жизнь.       Перед глазами его глаза чужие. Ни луча света, только красный, пропитанный страстью и желанием обладать, вместо зияющего ничего — всеобъемлющее желание обладать всем миром, всеми богатствами, всем Илаем. Боль на шее — двойное клеймо, нить багряной крови и вкус серебра в уголке губы — боль скорее душевная. Пропасть поглотила его окончательно. Перед глазами больше не маячит спасительный голубой свет, голубые огни не ведут его назад, крест, оставленный на земле, не слышит молитв.       Она его не простит. Она его не поймёт. Она не узнает, что такое соблазн. Она его причина. Противостояние, обреченное на погибель Илая, который тут же сдастся под натиском чужих рук. Его будут гладить, будут целовать, будут сжимать так крепко, так сильно, так с содроганием и обожанием, что, когда он запрокинет голову высоко — не к небу, к расписанному потолку — он увидит только застывшую в памяти картину похоти. Собственной похоти и собственного забвения. Первое движение Илай встретит с выжиданием. Второе — со вздохом, третье — вцепившись пальцами в крепкие плечи, четвёртое — одиночным кроватным скрипом, пятое — стуком сердца в ушах. Шестое и последующее движение Илай будет помнить одним целым — стоном, который заглушит в нем желание молить о великодушии богов и просить прощения перед неоправданной верой.