Леденящей ночью

      Ночи в пустыне слишком холодные, чтобы проводить их в одиночестве, и всё же Эва оказывается одна, окружённая лишь бесконечным песком и ледяными ветрами. Сбегая из деревни впопыхах, она не успела продумать план действий. Счёт шёл на секунды — беги, или умрёшь; не оборачивайся, не жалей, не ищи, не думай. На это просто не было времени. А теперь, когда она оказалась посреди неизвестности, когда времени была целая колесница, девушке оставалось лишь молиться. Она чувствовала себя полной идиоткой, бродя по неизвестности без ничего, в одной накидке шезму. В горле пересохло, ноги горят от боли, голова разрывается от мелькающих картинок прошлого и не такого уж и многообещающего будущего.       Ещё вчера тёмная ткань была для неё убежищем. Уже сегодня её хочется разорвать на тонкие лоскуты и бросить гнить в песках.       Интересно, как долго она сможет протянуть в пустыне без еды, воды и плана действий? Если чудом останется в живых, как долго сможет скрываться от Амена и его людей? Сможет ли избегать Сета — Бога, кому отдана! — всю жизнь?       С каждой секундой таких вопросов становилось всё больше. С каждым вопросом отчаяние становилось всё вязче. Вероятно, ещё пара часов, и она поглотит Эву полностью, точно зыбучие пески. Останется обжигающими следами на щеках, дрожью в пальцах. Поставит на колени, а затем окутает лёгкостью, в которой девушка и останется навсегда.       Но, пока время не вышло, пока у Эвтиды ещё остаются эти злополучные пара часов, она будет идти наперекор. Будет греться гневом и обидой, будет пить боль и страдания, будет питаться сожалениями и печалями. Будет жить.       — Куда путь держишь, шезмочка?       Или не будет.       В мужском голосе не слышится ни грубости, ни упрёка, и всё же от него всё внутри замирает. Девушка останавливается и закрывает глаза. Сердце стучит где-то в горле, вызывает тошноту. Она не хочет его видеть. Не хочет оборачиваться, не хочет смотреть в красные глаза. Боится. Не гнева Бога, нисколько. Только лишь собственных мыслей, всплывающих в голове от одного взгляда на Сета. Только терзаний совести от предательства. И хочется упасть в ноги, просить, вымаливать прощения. Не у Бога, нисколько. У беловолосого охотника, чьи уста ещё недавно шептали о любви, чьи руки так бережно касались груди, живота, бёдер. Чьё имя срывалось с губ сладкими стонами.       — Неужели ты и вправду думала, что побег решит все проблемы? — Сет уже прямо за спиной. Так близко, что слова разбиваются камнями о нежную кожу. Так близко, что Эва чувствует тепло его тела. Хочется прижаться, согреться. Позволить себе немного наглости в последние минуты перед тем, как отправится на суд Осириса. И всё же продолжает стоять, как вкопанная, дрожа не то от страха, не то от холода, — Чего же ты молчишь?       Он ждёт секунду, две. Стучит указательным пальцем по руке, с упоением разглядывая загнанную в угол шезму. На губах играет расслабленная улыбка. Ему так нравится, как она от него бегает. Он готов потратить свою вечность на эти догонялки, потому что знает — ей хочется обратного. Ей хочется к нему, и она уже просто не может сопротивляться этим порочным желаниям. Он знает, она знает — принадлежит ему душой, принадлежит ему телом. Принадлежит ему целиком и полностью.       — У меня кончается терпение.       — Я не смогу отдать свой долг, — всё же подаёт голос Эва. Внутри всё клокочет, рвётся, но она упрямо раскрывает глаза и поворачивается, сталкиваясь с Сетом нос к носу, — Я не смогу.       — Жалко возлюбленного, да? — красные глаза, кажется, отдают слабым свечением в ночной мгле, — Занятно.       Улыбка становится шире, напоминает хищный оскал, и Эвтида инстинктивно тянет руку вперёд, хватаясь пальцами за край плаща.       — Не надо.       — Может, мне всё же стоило разобраться с ним раньше. До того, как он решил, будто может покуситься на моё.       — Прошу, Сет!       — Тебе понравилось? Скажи-ка мне, — мужчина шагает вперёд, оказывается так близко, что ощущает биение сердца на своей коже, — Понравилось, как он касался твоей шеи? Груди?       Эва втягивает воздух сквозь зубы, стоит почувствовать тёплые пальцы на себе. Сет издевается над ней, ломает на мелкие кусочки. Трогает невесомо, медленно, едва-едва ощутимо. Проводит линию по ткани, опускается ниже вдоль живота. К разрезу ткани на ноге.       — А может, здесь?       Девушка вцепляется в его руку мёртвой хваткой, не дожидаясь продолжения. Тело отзывается на ласку, требуя продолжения, из груди рвутся тяжёлые вздохи. Она склоняет голову, упирается макушкой в мужскую грудь, пряча раскрасневшееся лицо. Её уже не пугает ночной мороз — она плавится под внимательным взглядом, сгорает от стыда. Всё внутри погружается в языки пламени. Красные, точно мягкие волосы Бога. Ей хочется-хочется-хочется. Так тянет к нему, что хватит одного поцелуя; одного приказа; одного зрительного контакта, чтобы внутренний стержень сломался, остался пеплом в бескрайней пустыне. Хватит одной секунды, чтобы позволить делать с собой всё, что душе угодно. И она может сколько угодно проклинать себя, сколько угодно взывать к совести — сил сопротивляться соблазну всё равно окажется недостаточно.       Сет подхватывает её на руки, направляется дальше, к заброшенному домику в километре отсюда. Молчит, наказывая Эвтиду за неповиновение, но держит крепко, осторожно, как нечто очень хрупкое и дорогое. Он ещё не решил, как именно относиться к её связи с эпистатом. То ли это его злит, то ли будоражит. То ли тянет убить, прижать обоих к стенке и слушать, как они кричат в агонии; то ли порывает покрыть женское тело поцелуями, приласкать, остаться красными следами на коже прямо поверх чужих. А Эва всё льнёт к нему ближе, прячется носом в изгибе шеи, щекочет горячим дыханием. Обвивает руками крепко-крепко, словно ослабь хватку хоть на чуть-чуть, и Бог снова оставит её одну. Словно беззвучно умоляет его не исчезать.       Полуразрушенное здание посреди пустыни принимает путников с распростёртыми объятиями. От прошлых жильцов не осталось ничего в напоминание. Ни мебели, ни штор… ни крыши. Одни только стены, которые того и гляди развалятся, стоит начаться песчаной бури. Сет помогает Эве усесться на песке, сам остаётся напротив, не желая терять девушку из виду. Она беспомощно жмётся к стене, хватается руками за согнутые в коленях ноги, отводит глаза. Хмурится — безотрывный взгляд и бездействие действуют на нервы.       — Чего ты от меня хочешь? Я ведь уже сказала, что не смогу отдать долг.       Раздражение в голосе отскакивает искрами от глиняных оград. С каждой минутой становится всё сложнее держать себя в руках — подвешенное состояние уже не столько пугает, сколько бесит. До сжатых в кулаки пальцев, до головной боли.       — И что, я теперь должен забыть о нём? — усмехается Бог, — Тебе не удастся отделаться так просто, шезмочка. Долг платежом красен.       — Мне нечем отплатить тебе.       — Это моя проблема?       Эвтида прикусывает губу, загнанная в угол. Это и вправду только её проблема. Но что она может отдать Богу? Что вообще Бог согласится принять от неё? Из неё не вышло ни подруги, ни сестры, ни шезму. Даже простого писаря из неё не слепить. Разве есть в ней что-то, что может пригодиться Сету?       Она осмеливается взглянуть на нависшего над ней мужчину. Лицо не отражает ни одной эмоции. Спокойный, с лёгкой насмешкой на губах, как и всегда. И только глаза блуждают по изгибам тела, забираются под ткань, рисуют узоры. Жадно, нетерпеливо. С привкусом неприязни на кончике языка.       Она замирает. Не смеет даже вздохнуть. Осознание пробегает мурашками по телу бесконечные секунды спустя: в ней нет ничего, что могло бы пригодиться Сету, но есть что-то, от чего он не сможет отказаться.       — Это наша общая проблема, — шепчет девушка, чувствуя нарастающую тяжесть в низу живота.       Тёплая ладонь ложится на ногу, гладит, будоражит разум. Необычно нежно и ласково, совсем не под стать красноволосому Богу, заставляя утопать и возрождаться вновь и вновь. Эва откидывает голову, глядит в ночное небо, усыпанное миллионами звёзд. Завывания ветра становятся громче, разрываются словами, предложениями, обещаниями. Слух точно взаправду улавливает голос Амена: такой бархатистый, укутывающий теплом и спокойствием. По щеке стекает одинокая слеза сожаления.       Сет медленно, с особым наслаждением задирает низ накидки, упирается взглядом в покраснения на бёдрах, в которых отчётливо угадываются засосы и мужская пятерня. Он проводит по ним большим пальцем, надавливает, вызывая вздохи боли и наслаждения одновременно. Воспоминание сцены, немым зрителем которой он стал, отзывается покалыванием на затылке. Как беловолосый эпистат трогал её тело, ласкал языком, как девушка с наслаждением принимала его прикосновения, упивалась собственной наготой. На губах появляется натянутая улыбка, а затем пальцы забегают дальше, останавливаясь на чувствительной точке. Эва тут же выгибается дугой, вытягивает ноги. Разводит колени, невольно прося зайти дальше.       — Какая же ты ужасная, Эвтида, — имя срывается с губ резко, остаётся хлёсткой пощёчиной, — Что бы сказал твой дорогой эпистат, увидь он тебя сейчас?       Эва сглатывает ком в горле и льнёт ближе, игнорируя ноющую боль в груди.       Он бы возненавидел. Проклял бы, приставил острое лезвие к горлу и без сожаления лишил жизни. Он бы не простил.       — Тебе ведь понравилась ваша маленькая шалость у реки, да? — Сет придвигается ближе, нависает над девушкой. Губы оставляют тёплые следы на линии декольте. Тихие, невесомые; обжигающие, колющие. Тяжело представить, как мужчина может быть таким нежным и грубым одновременно. Вероятно, так умеют только Боги, — Может, ты и сейчас предпочла бы оказаться не в моих объятиях, а в его?       Эва с удивлением улавливает нотки ревности, и отчего-то это заставляет её сердце забиться птицей в клетке. Вопрос в итоге так и остаётся без ответа, затерявшись в поцелуе — Сет берёт её за горло, притягивает к себе, приникает к губам. Целует ярко, быстро, будто и не желает вовсе. Вот только тело выдаёт его с потрохами. Ведь даже сжатые на шее пальцы не причиняют боли, ведь даже укусы доставляют одно лишь удовольствие. Эвтида блуждает руками по его плечам, гладит шею, подбородок, зарывается в красные волосы. Отвечает неловко, как умеет, пытаясь выразить все противоречивые чувства, все мысли и страхи быстрыми прикосновениями. Она всё льнёт ближе, инстинктивно обвивает ногами талию. Не думала, что так умеет. Что может кусаться в ответ, царапать спину, двигать бёдрами навстречу. Что может хвататься за плащ мёртвой хваткой и стягивать его с мужчины.       Сет нехотя отрывается от припухших губ и наконец стягивает с девушки чёрную ткань. Властный, одурманенный, он хватает её за тонкие запястья, не позволяя скрыться, и смотрит. Нет, не просто смотрит — разглядывает с восхищением, с предвкушением. Засматривается на грудь, на тонкую талию, плоский живот. Очерчивает каждый изгиб, точно художник, а затем переходит на холст и рисует, рисует, рисует. В этот момент Эва — с проступившими капельками крови на губах и красными щеками, распалённая до предела — кажется ему самой прекрасной женщиной на свете. В этот момент он даже рад, что именно её ему преподнесли в дар.       В этот момент мысль о том, что кто-то ещё прикасался к ней также становится невыносимой.       Он хватает плащ с пола и отрывает тонкую полоску. Завязывает Эве глаза.       Кромешная тьма окутывает невесомостью, обостряет ощущения до высшей точки. Она не видит — чувствует, как Бог прикусывает кожу на груди, как хватается руками за бёдра, ягодицы, как сжимает кожу до скрипа, до красных пятен. Из груди вырывается стон наслаждения, и Эвтида окончательно обмякает, позволяя делать с ней что угодно. Глаза Сета горят ярким пламенем: сегодня он заберёт свою плату.       Она не видит — слышит, как ткань скользит по чужому телу, а затем летит в песок.       — Ты ведь думаешь о нём сейчас, да? Об этом охотнике?       Казалось, его голос доносился отовсюду одновременно. Эва хотела было возмутиться на столь бестактный вопрос, за отрицать, но стоило открыть рот, как чужие пальцы легли на талию и надавили на живот. Было не так уж и больно, но девушка всё равно зашипела, не ожидая подобного. Она внимала каждому действию партнёра, ощущала его каждым сантиметром тела. Его губы, зубы, пальцы, его дыхание и пульс. Даже взгляд, казалось, оставлял тёплые следы на теле, заставляя то и дело вздрагивать и покрываться мурашками.       — Ты думаешь о нём?       Прозвучало скорее не как вопрос, а как утверждение. Горькая правда, которую Эвтида уже не осмелилась отрицать. Ведь и вправду, тело отзывалось как в тот день с Аменом. Оно ещё помнило его тепло, его ласку и умелые движения. Голову начало кружить, а перед глазами вместо красных волос появились белые локоны; вместо привычной ухмылки — сомкнутые в тонкую полоску губы; вместо Божественной ауры — расчётливый взгляд охотника.       Сет начинает терять терпение. Грубо прижимает девушку к стене, ласкает грудь руками, проводит языком по шее. Выискивает чувствительные места постепенно, то сжимая и царапая, то целуя и кусая. Воздух разрезают похотливые вздохи, тихая брань. Хрупкое женское тело извивается под ним, то просит и умоляет, то дрожит и боится. Становится душно, громко. Мучительно. Эве кажется, что она сойдёт с ума: едва разбирая, где находится Бог и что он предпримет дальше, она всё пытается вытеснить образ эпистата из головы, но снова и снова проигрывает. Грубые руки бегают по животу, спине, рукам. Она чувствует прикосновения всюду, а в какой-то момент и вовсе понимает — в бурной фантазии их теперь трое.       Сет одним только взглядом выжигает на ней клеймо, Амен потирает запястья, сканируя девушку с головы до пят. Смутные очертания мужских тел, однако, вызывают однозначную реакцию. В груди всё горит от частых вздохов и выдохов, низ живота сводит от сладкой боли. Она прикусывает губу, когда охотник встаёт перед ней на колени, нависает сверху и целует внутреннюю часть бедра. Касается то мягко, то нахально, щекочет кончиками пальцев ягодицы. А затем касается языком клитора, и сердце юной шезму взрывается яркими искрами. Красноволосый Бог подсаживается к ней рядом, кладёт себе на грудь, сжимает мягкую грудь. Она чувствует его тело, каждую напряжённую мышцу. Чувствует, что он возбуждён не меньше, чем она сама. Сдерживать стоны становится уже невозможно.       — Не забывай дышать, шезмочка, — шепчет он прямо у самого уха, с наслаждением наблюдая, как Эва ублажает саму себя. Мог ли он представить, насколько порочными были желания девушки?       Вероятно, мог.       Вероятно, в этот момент ему даже нравилось видеть её такой.       Амен входит внутрь одним пальцем, продолжая ублажать языком. Лёгкая боль отдаётся покалыванием по всему телу, прежде чем на смену приходит воистину Божественное удовольствие. Эва и вправду теряет дыхание на пару секунд, закидывает голову Сету на плечо. Стены едва заметно содрогаются от ритмичных движений, от отскакивающих мячиком всхлипов. Жар мужских тел чуть ли не прожигает до самых костей. Эвтида хватает Бога за руку и сжимает в грубых пальцах свою грудь. От шеи и дальше по плечу струится волна из поцелуев и лёгких укусов, после которой на смуглой коже наверняка останутся чёткие красные засосы.       И, чёрт, как же девушку заводит одна только мысль об этом. Она представляет их следы на ней: от ключиц до бёдер, от спины до низа живота. Ей хочется покрыться ими от и до, хочется разглядывать их потом в отражении водной ряби и краснеть от стыда. Хочется провалиться сквозь землю завтрашним утром от того, насколько прекрасной была ночь.       Сет хватает эпистата за волосы, не позволяя довести Эву до желанного так скоро. Самодовольная ухмылка сталкивается с ледяным взглядом. Амен зло скидывает его руку, едва слышно рычит что-то под нос. С неохотой уступает.       Она не видит — чувствует, как Бог встаёт между её ног, кладёт их себе на спину. Как он водит пальцами по влаге пару секунд, а затем входит в неё членом.       Амен держит её сзади, перебирает волосы, целует в щёку, в подбородок. Она в мгновение теряет весь воздух в лёгких, сжимает горстку песка в кулаках, выгибается дугой. Больно. Больнее, чем пальцами. Мужчина не торопится, позволяя привыкнуть к ощущениям. Кладёт руку ей за спину, прижимает к себе. Затем осторожно двигается, и Эва тут же обвивает его всеми конечностями, упирается носом в шею, втягивает воздух через зубы. Секунда, две. Охотник нетерпеливо изучает её спину, Бог постепенно наращивает темп. Она царапает его; царапает обоих, хватаясь то за плечо первого, то за шею второго. Боль становится меньше с каждым толчком, и, в конце концов, она расслабляется, начинает наслаждаться каждым движением, каждым звуком, каждым прикосновением.       Сами не осознают, как в какой-то момент Эва садится на Сета сверху, покачивает бёдрами в такт. Бог притягивает её к себе, впивается в губы поцелуем. Жадным, страстным, с лёгким привкусом крови и сладости. Резким движением срывает с неё повязку. Наигрался. Теперь хочет видеть её глаза, хочет посмотреть в её опьянение. Хочет заразиться её проклятием. Эвтида не сразу открывает глаза. Фантазия не хочет отпускать — Амен тянет руки, улыбается, уткнувшись носом в мягкие волосы, обнимает за талию. Крепко-крепко. И шепчет-шепчет-шепчет.       А затем она видит свисшие перед глазами красные локоны, ощущает тяжёлое дыхание на груди. И образ эпистата исчезает из головы, оставшись лишь мнимым теплом от поцелуев на коже.       — Как ты, шезмочка? — хрипит Сет, слегка замедляясь.       — Только не останавливайся, — шепчет в ответ девушка, берёт его руку в свою и проводит ею вниз по животу.       Бог ласкает её большим пальцем, водит круги вокруг клитора, вызывая всё более и более громкие стоны. Глаза в глаза, губы в губы, кожа к коже. Прикипают друг другу, становятся одним целым. И биение сердец сливается в один единый пульс.       Ночь постепенно подходит к концу. Спадает ужасный холод, появляются первые лучи рассвета на небе. И только пара самых ярких звёзд упорно держится там, наверху, не желая исчезать так быстро.       — Ты только моя, Эвтида. Моя драгоценная шезмочка, — шепчет Сет, всматриваясь в спокойный сон девушки на своей груди.