До Луны и до Солнца

Когда я ложусь вечером на диван, и вот звуки, как старший играет в ноут, младший сопит в кровати, и запах постельного белья и сашкиного курева, тогда я знаю, что все хорошо, я в безопастности дома.

Лиса, 38

~~~       — Никакого больше отпуска. Всё. В задницу эти ваши отпуска, блядские переезды, блядские перелеты, эти блядские… Всё это, блядское, в задницу.       Джеймс говорит так, заваливаясь первым в их со Стивом квартиру ещё четыре года назад. Они тогда на половину августа улетают в Европу. Садятся на хвост Наташе, которая летит с очередной миссией, высаживаются где-то в лесах Испании и заранее договариваются — если не она подберет их на обратном пути, то им точно перепадет джет-другой, чтобы вернуться.       Фьюри говорит, что проблем не будет.       Фьюри говорит, что у них договоренность с ЕС.       По возвращении из отпуска Стив орет на него так, что его крик слышно и на четырех соседних этажах Птичника.       Отпуск выходит славный. Они заранее бронируют небольшую виллу в Валенсии, на берегу и неподалеку от пары рыбацких домов. От том, что в тех домах живут рыбаки, Брок узнает постфактум: когда случайно теряет Джеймса на территории виллы раз, второй, третий, и когда Стив, наконец, говорит — Джеймс у соседей, помогает с лодками. В какой момент он успевает подружиться с соседями, Броку понять так и не удается. Это просто случается. Вероятно, так же естественно, как луна движется по небосводу.       А отпуск… Все ведь получается славно, да? Он оказывается необходимостью, потому что до этого, в июле, Джеймса глючит на миссии во второй раз. Из-за его заторможенности подстреливают Родригеса и под ударом оказывается Джек. Брок вмешивается достаточно, чтобы все остались в живых, но тем же вечером, когда они возвращаются с миссии, его вызванивает Кейли. За три сломанных ребра Джека Брок едет к волчьему лесу, на северный его край, и полчаса объясняется перед Кейли. Стиву и Джеймсу, конечно, лжет, что ему нужно ещё раз проведать Родригеса в больничном крыле и привезти ему какие-то вещи из дома, потому что Мэй отказывается отходить от него и на шаг.       Естественно, это правда. Он заходит к Родригесу, он привозит ему какие-то шмотки, заодно прихватывая одежду для Мэй на ближайшие пару дней. Выезжая из Птичника вновь, уже за полночь, едет на встречу с Кейли.       И Кейли ему говорит: если Брок, будучи командиром, не в состоянии обеспечить Джеку безопасность, то он должен его уволить.       Потому что сам Джек не уйдет. Потому что и гнать его словами бессмысленно. Либо Брок принимает меры — либо увольняет Джека.       Кейли отказывается иметь дело с трупом своего мужчины.       Брок бы, конечно, мог соврать ей, — что о миссии, что о причине чужих сломанных рёбер, — но волчья честность идет впереди него. Да к тому же сам Джек успевает сказать ей по телефону между делом: там, на миссии, всё пошло по пизде, но он жив.       Он жив, но всё пошло, пошло, пошло… Джеймса глючит тогда. К настоящему моменту уже даже не получается вспомнить, что это была за миссия, кажется, они отбивались от четверых или пятерых волков, прорвавшихся сквозь стену Канадской резервации, но сам миг Брок помнил отчетливо — он отдает приказ об отступлении Родригесу, а после поворачивает голову в сторону Джеймса и видит.       Каменное, замершее изваяние.       Стеклянный взгляд.       После той их миссии кто-то точно знатно проорался на группу военных, которая в том дне охраняла участок стены между Оттавой и Монреалем. А сложившаяся ситуация была проста, что вся мировая история — кто-то отошел поссать, кто-то заигрался в карты, кто-то забыл вовремя посмотреть на камеры и скоординироваться со своими же по рации… Вылетать пришлось экстренно. И СТРАЙКу, и паре других групп огневой поддержки ЩИТа. В общей сумме там было порядка двадцати волков. К удаче самого Брока им выпало разбираться не с теми, что обратились, да и глюк Джеймса остался незамечен другими агентами.       К неудаче Родригеса и Джека — в человеческой форме волки были такими же сноровистыми и меткими, как и всегда.       Оружие спиздили у охраны, пока пробирались по коридорам стены. Тех, кто мог обратиться, выслали вперёд, чтобы расчистить дорогу прочь от стены. Те, кто мог стрелять, отправились следом, отстреливаться. Уже после, обсуждая произошедшее со Стивом, Брок пришел вместе с ним к одинаковому выводу — попытка прорвать целостность стены была запланирована ещё год назад, если не больше. И она бы точно случилась раньше, но планы подпортили те новые ошейники, которые по заказу Стива создал Тони Старк. Маленькую волчью революцию пришлось отложить на месяцы.       Но все же она случилась. А Джеймс просто замер. Из-за его глюка подстрелили Родригеса, знатно влетело Джеку и планы пришлось менять так же экстренно, как до этого вылетали на миссию.       Ни СТРАЙК, ни Джек, ни Кейли, никто, в общем-то, после так и не спросил, сколько времени у Брока было на выбор — потому что Джеймс замер чуть ли не посреди перекрестного огня и в десятках шагов перед одним из волков. К удаче Джеймса у волка кончились патроны.       К неудаче Брока — он родился под определенной звездой.       У нее было определенное имя. У нее был контекст обстоятельств. А выбор ведь и правда был, да-да, посреди той миссии или же посреди мгновения, в котором Джеймс заглючил, там был выбор, и он был чрезвычайно прост — Брок рявкнул Таузигу закрыть уже упавшего Родригеса, выслал Мэй к Джеку на помощь, а сам кинулся к Джеймсу. Он стоял ближе Стива. На ровной, пересеченной местности равнины, да-да, именно там, прямо перед стеной, он оказался к Джеймсу ближе Стива, но, в общем и целом, Стив мог бы выстрелить сам…       Времени на обсуждение не было. Осталось секунды три на приказ. И Брок отдал его Таузигу, Брок отдал его Мэй, а после кинулся — себе самому приказ отдавать не пришлось. Видя, как волк отбрасывает прочь автомат и щерится всем телом, пытаясь обратиться, Брок просто выстрелил. Единственной удачей была чужая проблема с обращением, потому что все остальное удачей не было. Оно не могло называться так в принципе.       Это был геноцид.       Брок стоял ровно поверх его границы, где бы она ни пролегала.       Кейли ничего не спросила. И Джек после отмолчался. СТРАЙК — тоже. Пожалуй, если бы кто-то решился спросить с Брока за мораль, он бы не смог ответить. Ему было предоставлено несколько секунд на выбор: между парой и правдой. Он выбрал пару. Он выбрал Джеймса, добежал до него, уже слыша, как со спины несется Стив, а после дернул его за плечо и отшвырнул назад. Тратить драгоценное время на то, чтобы привести его в себя, было глупо. Пока Стив тащил его прочь, Брок просто прикрывал их обоих, отстреливаясь.       Без мыслей. Без чувств. Без — осмысления.       Это было неправильно до основания. Это же было самым правильным из возможного. Если бы кто-то спросил с него за мораль, он точно смог бы отбрехаться и парностью, и большой стаей, и необходимостью сохранять тайну о своей сути… Он мог бы сказать сотни вещей в свое оправдание. Ни одна из них не была бы такой же правдивой, как внутренний волк, смолкший тогда на полторы будущие недели.       Или ощущение личного, глубинного предательства? И без объяснений с Кейли было понятно, что нужен отпуск. Не Стиву, конечно. Да и не самому Броку. Но Джеймсу — он был необходим. Отвлечься, разгрузиться, сменить обстановку… Потеря Родригеса, как боевой, активной единицы, стала предлогом. Они собрали вещи на следующий же день, Стив съездил в Птичник, чтобы оформить отпуск и отдать отчеты по прошедшей миссии. Наташа подвернулась под руку крайне удобно, но об удаче говорить уже не приходилось.       Все, чего Броку хотелось, это спать. Не открывать глаза, не бодрствовать, ни в коем случае — не мыслить.       Хотел бы он вырасти таким волком?       Хотел бы стать одним из тех, кто волков отстреливает в угоду человеческой жизни?       Та миссия была его поражением, как животного, мыслящего существа. Подобно палке, стреляющей раз год, за все время его наемничества или работы в ЩИТе она осталась единственной таковой. СТРАЙК, в общем и целом, никогда не стремился маяться с волками и волчьими проблемами. Они блюли терроризм, они зачищали территории от человеческого смрада. Ещё, конечно, ездили в патрули по Вашингтону в полнолуния — нигде больше с волками они не сталкивались. Со здравомыслящими и адекватными. Не с теми, которых ГИДРА давно уже превратила в безумный суррогат изначального существа.       Да-да, у них ведь были такие миссии. И до Стива, и после прихода Стива. Именно эти миссии Брок называл про себя волчьими. Зачистить очередную базу, — чью же интересно, она ничейная, наверное, ой, как удобно, — отстрелить очередной набор подопытных, обезумевших особей… На этих волчьих миссиях его волчье нутро никогда не откликалось на выстрел в цель так, как тогда, потому что те волки давно уже не были волками. Отдел мозга, отвечающий за осмысление, был выжжен. В самой их сути не осталось уже ничего, кроме ярости и необходимости разорвать в клочья каждое живое существо, которое попадется на глаза.       Пускай волчье нутро не реагировало на их смерть, сам Брок после таких вылетов еще день или два мысленно повторял: это было милосердие. Убить их, измученных опытами. Освободить их от въевшейся в плоть и шерсть человеческой жестокости. Подарить им покой.       Без боли.       Без страдания.       Без любой угрозы стать подопытными зверьками вновь, только теперь уже в ЩИТе.       Стиву, конечно, не нравилось, что они убивают всех, перечеркивая приказ о возвращении с хотя бы одной живой особью на руках. Но его недовольство было как будто базовым — таким же, как и всегда, когда дело касалось волков. Вероятно, Стив и сам прекрасно понимал, что ставить под удар жизнь человека, в попытке забрать себе пару-тройку волчьих особей, та ещё нелепость. Разве же, разве же, разве же можно сравнить волчью жизнь аж с человеческой? Вот это — шутка смешная, очень хорошая. Самое время захохотать.       А отпуск выходит славным. Брок спит почти сутки напролет первые дня четыре или три, но объясняться ни перед кем не приходится. По документам ему тогда, года четыре назад, уже сорок один с половиной. У него работа стрессовая. А старость — очень близка. В реальности? Это такая же нелепость, как и сравнение веса жизней разных особей. Люди, вон, и до восьмидесяти доживают, и даже больше сотни временами землю топчут. О волках здесь, естественно, говорить не приходится, потому что ни Стиву, ни Джеймсу знать этого не обязательно, а за возраст Брок с ними ни единожды не говорит. Ещё в начале первого года отношений Джеймс месяца полтора пытается травить какие-то шутки, — и о сквозняках, и даже о ревматизме, — но реакции не разыскивает. Да и Стив его одергивает.       При всей любви к нему, шутки и остроты Джеймса против почти английских манер Стива никогда долго не живут. Хотя… Английскими эти манеры называть, конечно, очень большое одолжение Стиву.       Или все-таки Англии?       Броку тогда сорок один с половиной. Он тратит четыре дня или вроде того, чтобы отоспаться за прошедший год, если не больше. Он же заведомо отказывается таскаться со Стивом по музеям Валенсии, — чтобы по случайности не спиздануть какой-нибудь факт, за знание которого после придется объясняться, — но музеи приходятся по вкусу Джеймсу. Точно так же, как их соседи. Точно так же, как фрукты, помощь с починкой лодок и… Там ведь происходит что-то ещё, верно? Ну, в том самом отпуске? Две недели сливаются словно бы в один день или полноценное столетие. Они гуляют по улочкам Валенсии на закате, проводят вместе время, занимаются сексом и, кажется, занимают себя игрой в карты.       Джеймс проигрывает Броку половину своего будущего годового жалования.       Стив поступает разумнее — после пятой же проигранной партии со смехом отказывается от новых.       Они говорят, что Брок слишком хорошо блефует. Брок отвечает, что просто хорошо разбирается в мимике суперсолдат. Переиграть его становится идеей-фикс для Джеймса, но у него так и не получается. И он старается снова. И он проигрывает. И он старается снова. И он… Последняя их партия случается дня за два до обратного вылета. Она становится таковой, только потому что Стив говорит чётко и коротко — если Джеймс проиграет ещё единожды, никто не будет его обеспечивать.       Влюбиться в наносную суровость Стива оказывается так же просто, как и в Джеймса, который вновь да вновь шепчет Броку с хитрой усмешкой: у него есть деньги. У него этих денег ещё куча. Он вообще-то — замужем за самым богатым человеком в Вавилоне.       Что ж, в какой-то момент этот самый богатый человек выбирает скупость. Последним, что Джеймс обещает Броку под конец крайней партии, становится банальное — однажды придет день, и он обыграет Брока.       Разденет его догола и буквально, и метафорически.       Отпуск выходит настолько славным, что следом за этой фразой Брок даже не думает — однажды придет день, в котором Джеймс его убьет, и он случится раньше новой карточной игры. Да-да, тот самый отпуск, их первый общий отпуск, он не становится последним. Они арендуют небольшую виллу на берегу, подальше от оживленного центрального пляжа. Они гуляют, загорают, Джеймс помогает соседям-рыбакам с лодками, Стив поглощает один музей за другим, а Брок просто… Он спит, не тянется к телефону и временами, на какие-то мгновения, действительно забывает, что его реальная жизнь выглядит не так.       В его реальной жизни этого безбрежного, будто бы вечного счастья нет.       Почему у Джеймса не получается попробовать испанский инжир, до сих пор остается загадкой. То ли из-за обилия всех новых впечатлений, то ли по причине кучи лодок, музеев и других вещей… Эта мечта — личная мечта Брока, — остается таковой и к вечеру их последнего дня в Валенсии, и до сих пор. Он так и не рассказывает Стиву с Джеймсом, что его родители родились в Испании. Он не рассказывает им, почему они мигрировали на юг Канады в конце девятнадцатого века. Он не рассказывает им о том, как сильно Волк скучал по вечному солнечному теплу и как Волчице не хватало обилия специй. Ничто из того, что Стиву и Джеймсу знать не обязательно, они так и не узнают.       Славный, столь необходимый отпуск заканчивается облегчением отдохнувшего Джеймса, заряженным на работу Стивом и — проблемами. Естественно. Иначе ведь и быть не может? Наташа за ними не прилетает. С другими джетами тоже оказывается напряг, из-за новой попытки волков прорвать оборону стены Канадской резервации — на ее защиту ЩИТ перебрасывает почти все силы.       Стив говорит тогда:       — Долбоебы.       И вздыхает так тяжко, измучено, как будто мир совершенно не меняется. Стоит ему уехать на две недели и все, снова апокалипсис, ведь так? Больших волнений чужие проблемы не вызывают так же, как и спешки. У них все еще отпуск. Голодным до работы Стив перестает быть ровно в тот момент, когда оказывается найден Джеймс. Нет, конечно, он остается трудолюбив и старателен, но грызться с ними за выходные хотя бы для СТРАЙКа Броку не приходится больше ни единожды. Рабочее и личное Стив умеет разделять идеально.       По крайней мере — в те времена.       Свободных билетов в Штаты в ближайших аэропортах не оказывается. К удаче, а может и нет, у Тони Старка где-то во Франции припаркован частник, потому что Пеппер — то ли его ассистентка, то ли любовь всей жизни, черт его знает, — прилетает на неделю моды. Естественно, Тони соглашается поделиться. Если бы Брок попросил, скорее всего, его бы послали нахуй. Они ведь даже не знакомы. У Джеймса в этом плане ситуация проще, но и ему Тони точно сказал бы отвалить.       Со Стивом так не получается. Ни у кого. Тони здесь даже не исключение. Просто у Стива просьбы всегда однозначные — они являются приказами.       По итогу сдают виллу, арендуют какой-то джип, выезжают уже в новом дне, чтобы не тащиться среди ночи. Ехать не так много: одна граница, больше похожая на пропускной пункт, и несколько часов в машине. Все должно пройти спокойно, хорошо и без лишних передряг.       К тому же — у них есть договоренности с ЕС.       Эта фраза Броку не принадлежит. Ее говорит Фьюри, когда Стив подает прошение об отпуске ему лично, словами и глаза в глаза. А Фьюри верить можно, он лицо доверенное, проверенное и… Ну, типа. Их начинают пасти от самого пропускного пункта, уже на французской территории. Джеймс замечает хвост первым, но скорость решают не сбавлять. Минут пять тратят на обсуждение — заезжать ли в Тулуз? Изначально они собираются заехать, да. Пообедать там. Может, немного прогуляться.       Но пасти их начинают от самого пропускного, пограничного пункта, который состоит из банального шлагбаума. В Тулузе, достаточно большом для такой передряги городе, их скорее всего остановят, либо просто загонят. Вопрос зачем остается открытым, конечно, но Стив говорит — они ничего не сделают.       И эти его слова звучат так, будто всюду, где ступает его нога, есть его территории.       А Броку никогда не было близко размышление о том, что у него плохой вкус. Нет-нет, это было слишком глупое для него, взрослого волка, размышление. Потому что у него долгое время был Патрик, потому что у него всё ещё были его волчицы… С волчицами, конечно, вне волчьей вязки он не спал, но само присутствие симпатии — оно ведь было важным, верно? А у него был хороший вкус. На умных, рассудительных и здоровых особей.       Его внутренний волк истекал слюной на больных на всю башку — волчьего палача и волчьего охотника. Ситуация, конечно.       В быту они были сладкими, тактильными. В работе — бешеными. Но все-таки именно там, в работе, если только отвернуться от всей жестокости, в чьем ритме бились их сердца, они были привлекательными тоже. Холеные, резвые, острые, что те же наточенные ножи Джеймса, а ещё… Они оба были оторвами, пожалуй. Без оглядки на их ненависть к волкам, это их свойство было слишком привлекательным, чтобы можно было упустить его мимо взгляда.       Но не оглядываться вновь и вновь, конечно, не получалось.       Пять лет прошло, так? Брок потратил их на то, чтобы не оглядываться. На то, чтобы питаться громадными хлебными крошками. На то, чтобы лгать, юлить, притворяться, а ещё блефовать. Теперь они расстались. Нужды заниматься всем этим в прошлом объеме уже не было. Оставалось лишь чувствовать, как изнутри на поверхность всплывает это удивительное, внутреннее двуличие… А, впрочем. Волчий вой был столь громким, раненным и вышвырнутым, что за его спиной сложно было разглядеть что-то ещё.       До момента, когда он затихнет и станет видно всё, Брок очень рассчитывает просто не дожить.       Именно сейчас. Но вот тогда… Как давно это было? Прошло всего пять лет, но они ощущались годами и десятилетиями теперь, после того, как все закончилось. С первого общего на троих отпуска и подавно прошло около четырех. Они тогда в Европу полетели. Джеймс вспоминал, что такое социальные навыки, Стив бродил по музеям, а Брок то ли отсыпался, то ли жил свою лучшую жизнь. Да-да, прямо самую лучшую. Обсуждать то, как Джеймса заглючило посреди миссии, они так и не стали, но на пару недель Джеймс стал заметно ласковее, чем был до. Возможно, чувствовал себя виноватым. Брок бы и уделил внимание, но вначале был слишком занят попыткой спастись от реальности через сон, а после как-то… Чувствовать по утрам среди дремы, как Джеймс подкатывается под руку, мягко облапывая со всех сторон, или же просыпаться ближе к вечеру, чтобы найти в кухне не поцелуи, нет, простую записку на холодильнике — ушли в тот музей или в этот, завтрак на плите, обязательно вернутся.       Записки, конечно, всегда были написаны почерком Стива.       И ниже всегда была броская, на скорую руку приписка Джеймса. С рожицей. Или со словами о том, что завтрак готовил он, а не Стив, так что там точно все вкусно. А ещё временами с обещанием — зайти на рынок на обратном пути и принести ему какое-нибудь хорошее мясо, от которого Брока не будет тошнить.       Стоило бы рассказать им, что все мясо Валенсии было пропитано аконитом тогда, четыре года назад? Брок так и не рассказал. Знать об этом ни Стиву, ни Джеймсу было не обязательно.       По итогу, на пути до аэропорта и после обсуждения хвоста, в Тулуз все-таки заезжают. Естественно, их останавливают ещё где-то в пригороде. Их там уже ждут. У них проверяют документы. Очень внимательно, напряженно косятся на Стива. А после сопровождают их почти без кортежа и, конечно, не до парижского аэропорта.       Общая ситуация выглядит нелепой до абсурда. Броку бы рассмеяться, но он держится молодцом, держит лицо, а еще старается сильно глубоко не дышать — от Стива начинает пахнуть бешеной яростью еще когда их только тормозят на въезде в город. Это не дела ЩИТа. С ЩИТом у ЕС, вероятно, и правда есть какие-то договоренности. Но вот личная инициатива служащих, которые много ниже рангом… Местное отделение полиции по ощущениям походит на картонный домик. Их досматривают, разделяют и разводят по трем допросным.       Первое, что Броку хочется спросить у детектива, который заходит к нему — откуда у них, в таком крошечном картонном домике, столько допросных.       Но он не спрашивает.       От детектива смердит волчьим родом, волчьим племенем и всем волчьим в частности.       Его зовут Жак. Достаточно тривиально, пожалуй. Но он не носит усы, пускай и выглядит возрастным. Да-да, на вид ему лет шестьдесят. Значит в реальности — сто пятьдесят человеческих, или календарных, или световых… Стоп. Световые года ведь так считаются? Брок не знает. Все, что ему известно, так это то, что волчий вой никогда не дотянется ни до луны, ни до солнца. Все дело в дистанциях космического пространства. Все дело в атмосфере, а ещё в линии Кармана.       В картоном домике полицейского отделения Тулуза оказываются на удивление толстые стены. Или же его сопровождают сразу в волчью допросную. Этот вопрос точно задать стоило бы так же, как и всякие другие, разные, но Брок отмалчивается. С приходом Жака отключаются две камеры, находящиеся в разных углах, под потолком. Имя у него, конечно, тривиальное, в то время как сам он знатный громила. И рост, и ширина плеч — это точно порода, да к тому же чистая, не разбавленная.       За стол Жак садится спокойно. Укладывает на него сплетенные в замок пальцы вместе с локтями. Уже после Стив расскажет, что спрашивали про разрешение на въезд, про визы, а ещё про подтверждение личности Капитана Америка. И Джеймс, в общем-то, расскажет то же самое. Брок ответит им — да-да, спрашивали такое же, да-да, он тоже сразу стал просить адвоката и отказался отвечать на вопросы… Естественно, он соврет.       А они — услышат, как у него дрогнет сердечный ритм.       Посмотрят на него оба. И Стив спросит:       — Почему нас отпустили на самом деле?       Он будет очень внимателен. Но его запах, переполненный довольством, скажет много больше — Брок-человек соответствует им, суперсолдатам, и Стив знает это. У Брока-человека есть статус, у Брока-человека есть репутация, а ещё есть связи. И Брок-человек ответит ему с самодовольной усмешкой:       — Не хочешь знать ответ, не задавай вопрос, Стив. А ты, будь уверен, не хочешь знать ответ.       Его сердце не вздрогнет. Стив просто кивнет. На протяжении всего оставшегося пути Джеймс выстроит порядка десяти теорий, опираясь на все то, лживое или да, что о Броке знает.       Ни одна из его теорий удачной не окажется, но Брок промолчит. О Тулузе, или об этом полицейском управлении, или о Жаке? Он, в общем-то, узнает его имя, потому что детектив представляется. Да-да, усаживается за стол, опускает руки поверх и говорит: он — Жак. Его французский окажется чистым, врожденным настолько же, какой является и порода. А ещё от него не будет пахнуть ни гонором, ни желанием кинуться… Он альфа. И альфой он является в первую очередь много больше, чем детективом, человеком и дальше по списку. Все его, альфье, пахнет необходимостью убедиться в сохранности его территорий против лица той угрозы, которой в границах Франции быть не должно.       Брок, скорее всего, в этой истории оказывается залетным. На пограничном пункте камеры засекают Стива, а все остальное, побочное, большой роли не играет.       И обретает эту роль мгновенно — волчий палач едет в одной машине с волком. Почему их отпускают из Тулуза без разбирательств и на самом деле? Жак приходит в допросную почти сразу. Усаживается за стол. Представляется. Брок просто кивает, с необремененным спокойствием. Ему бояться нечего. Он этот карточный домик и в человеческой форме на уши сможет поднять без напряга. Делать этого, конечно, не придется, потому что Стив взбрыкнет первым и вряд ли без повода — по воле существования Джеймса.       От того начинает пахнуть нервяком, ещё когда оказывается замечен хвост, потому что у них с собой нет ни достаточного количества оружия, ни экипировки. У них, вообще-то, отпуск, ладно? Они улетают в него, потому что Джеймса глючит второй раз, и по вине сбоя в его сознании подстреливают Родригеса, а ещё ранят Джека. Им не нужны проблемы здесь. Они не на службе. И они точно не собираются проблемы нести — но.       Стив взбрыкнет первым, как только уровень нервозности Джеймса пересечет черту. Ничто из этого, конечно, так и не происходит. Жак приходит в допросную к Броку. Молча смотрит на него минут пять. А после произносит только одно:       — Вербовка?       Если Брок солжет, он услышит. В допросной стоит глухая, почти вязкая тишина. Карточный домик на поверку оказывается наделен толстыми, крепкими стенами. И Жак спрашивает… Стоит бы рассмеяться, но Броку не хочется. Его разве что жалит тонкой иглой боли изнутри — с одной стороны существует Наташа, которая никогда за него не впряжется, и это все они, волки, и все они такие теперь.       Но с другой стороны существует Жак, и это все они тоже. Они такие до сих пор.       Кто бы на какой стороне ни был, расчет на волчью верность своему роду то ли интуитивный, то ли взращенный на фундаменте инстинктов.       Да к тому же, если Брок солжет, он ведь услышит? Брок просто качает головой. И отвечает, не отводя глаз:       — Пара. Оба.       Его французский не такой чистый, потасканный годами. Но замирает Жак вряд ли по вине произношения. Вздрагивает, столбенеет в том же положении, в котором сидел, а кивает только минуту спустя. Он смотрит Броку в глаза, не пытаясь выискать что-то в глубине зрачка. Просто смотрит. Просто видит — все дело в звезде неудачника, все дело в ситуации, все дело в чем угодно, и жизнь Брока такова.       От него пахнет альфой большой стаи. А ещё большим дурнем.       Естественно, после Жак спрашивает о цели визита, о запланированном времени пребывания на территории Франции, и о половине десятка других бла-бла-бла. Играть в прятки или юлить Броку не хочется. Не в присутствии того Джеймса, который пахнет нервяком на протяжении всего пути от границы и до Тулуза. Поэтому правда выкладывается на стол, что лучшие или же худшие карты из тех, которые есть на руке — были в отпуске в Испании, едут до парижского аэропорта, потому что бюрократия работает через жопу.       Жак понимающе хмыкает. И отпускает их прочь, с негласной пометкой: восвояси.       Верно ведь говорят, да? Не хочешь знать ответ… Самолет Тони ждёт их на взлетной полосе. Загружаются быстро, вылетают еще быстрее, но отнюдь не со скоростью любого джета. В полете Джеймс смотрит в окно, то и дело сжимая металлическую руку в кулак, пока от Стива смердит гневом такого уровня сложности, что Фьюри по сравнению с ним и не босс вовсе. Ему ведь тоже прилетает потом, да, уже после того, как они возвращаются, после того, как сбрасывают вещи в квартире и Джеймс посылает нахуй любой возможный отпуск… Конечно, меньше года спустя они летят в него вновь. Там уже все проходит гладко.       Фьюри, конечно, не задаёт вопрос, но ответом ему прилетает так, что эхо крика слышится на четырех соседних этажах. Тем же вечером, как они втроем возвращаются в Вашингтон, ага. Стив пытается уехать в Птичник один, — говорит, что не уснет, пока не переговорит с Фьюри, — Брок вызывается сопроводить его… По итогу едут втроем. Признаваться ни Стиву, ни Джеймсу так и не приходится: ему простого, человеческого хочется постоять под дверью и посмаковать ор Стива, обрушивающийся на Фьюри семиметровой волной цунами.       У них ведь договоренности с ЕС, а?!       О, да. С того момента эти договоренности, вечные, появляются у них на всех уровнях. А извинений достаточно становится вряд ли. Не то чтобы Фьюри действительно извиняется. Он для такого — птица слишком высокого полета. Но, впрочем, он является тем, перед кем Стиву приходится поручиться за адекватность Джеймса… Да-да, Джеймс ведь то ли привилегированная особь, то ли карманная собачка первой леди страны — всё, что нужно, всё, что только может потребоваться или понадобиться, ему обеспечивают всё. Находят психотерапевта, дают возможность обойти все уровни ЩИТа, чтобы он мог знать местность Птичника, снимают со Стива слежку, чтобы ему крепче спалось, а ещё выдают на постоянной основе такое количество оружия, какое СТРАЙКу могло бы сниться во влажных снах.       Будучи Луной, естественно, у Джеймса вся система сходится клином в месте расположения Солнца.       Но будучи Солнцем — Стив перестраивает всю собственную систему, упираясь клином в единственную точку существования Луны.       И Стив говорит: либо Фьюри обеспечивает условия, либо на поддержку Капитана Америка нынешний курс может не рассчитывать. Да-да, Пирс уже успел вякнуть, мол, ему подобное не нравится, да-да, это все излишние траты и преувеличенная опека, но — если им нужен Капитан Америка, значит они будут слушаться его приказов. Если им нужно, чтобы Капитан Америка представлял их страну, их курс, любую их идеологию, значит они будут ходить вокруг на цыпочках. И, конечно, Капитан их идеологию поддерживает, но правда в том, что ему, в общем-то, плевать, он свое отвоевал ещё в прошлом веке, он может говорить любую чушь, какую сказать захочет, и после с этим придется разбираться именно Фьюри, ведь… Именно это, последнее — очевидный блеф. Стив любит свою работу. В сладких, мирных снах Стив видит, как гниют на пепелище волчьи кости, а ещё, как аконитовая вода течет по трубам новым видом воспроизведенного человеком золота.       Джеймса он просто любит больше.       Он увозит Джеймса в отпуск. Чтобы тот мог отдохнуть, чтобы тот мог отвлечься, и дело тут даже не в том, что Джеймс начинает косячить, — этого в отчетах никто не указывает, а значит этого нет, — но все же дело именно в том, что Джеймс сможет усилить их, если они будут о Джеймсе заботиться. Французский инцидент, или же инцидент в Тулузе, или же миг личного, орущего ада Ника Фьюри — ничто из этого заботой не является. Если подобное повторится вновь, Стив вспорет кишки всему их курсу и сравняет политический строй с землей.       Готовы ли штаты к новой Гражданской войне в присутствии напряженных отношений и с востоком, и с Китаем? Готовы ли Штаты разбираться с последствиями своего попустительства? Приход Стива или же его возвращение — к власти или из мертвых, — приносит им новые экзекуции над волками, новый вектор взаимопонимания с другими странами, а ещё союз с Алжирской резервацией. Теперь у них есть новые ошейники для волчьего рода. Вот-вот у них по трубам потечет аконитовая вода. А ещё после того августа быстро и ладно перестраивается вся охранная система стены Канадской резервации.       Все это приносит им Стив.       И Фьюри следует помнить, а ещё не следует забывать — так же, как создал это, Стив с легкостью это разрушит, если они не вытащат, наконец, свои головы из задниц.       Орет он знатно, конечно. Почти двадцать минут, бесперебойно и не давая Нику вставить ни единого слова. Агенты из соседних помещений и с соседних этажей пытаются подобраться к кабинету ближе, чтобы подслушать, но, стоит им показаться в коридоре, как каждый из них тут же быстро сваливает прочь. Связываться с Броком, стерегущим вход, им не хочется. Связываться с Джеймсом, сидящим на полу рядом с кабинетом Фьюри и начищающим один из своих ножей, никто не станет даже под страхом смерти.       А Джеймс, к слову, выглядит мирно. Улыбается еле заметно, то и дело умиротворенно покачивает головой. От ора Стива он получается удовольствие даже больше, чем мог бы получить сам Брок.       Броку просто мешает мысль о том мире, в котором Стив точно так же орал бы, но защищая волков. Этот мир невозможен. Ни Джеймсу, ни Стиву знать вовсе не обязательно, что Брок вообще о нем временами думает.       Четыре года ведь проходит с того дня, верно? И даже немногим больше. Вспоминать об этом сейчас, на всем пути до дома Лукаса, ощущается странным, почти абсурдным занятием, но Таузиг садится за руль, где-то на задних сидениях кое-как умещаются остальные трое вместе с Лукасом, и Брок, засевший на переднем пассажирском, позволяет себе — подумать. Хорошие ведь были те две недели, славные. Их первый отпуск. Важная передышка для Джеймса. В чем была причина его глюков, никто ни с кем так и не обсуждает, но после они не повторяются ни единожды. Коридор этажа, где находится кабинет Фьюри, ещё половину недели смердит гневом верховной власти, правления и по совместительству Капитана Америка.       Им приходится смириться, потому что ничего больше не остается — за то время, которое Стив проводит во льдах, своей пропагандой они возводят его геройство и мученичество в абсолют.       Они точно не рассчитывают, что однажды он вернется. Но и палка раз в год стреляет, так ведь?       До дома Лукаса доезжают меньше чем за двадцать минут. Из машины вываливают все вместе, только Таузига оставляют. Впрочем, остаться он выбирает сам. Кто-то ведь должен объездить весь Шеридан и окраину с патрулем, да. Им нужна видимость, им нужно, чтобы отслеживающие устройства, прицепленные к машине намертво, считали маршрут поездки… Им не нужно — чтобы кто-то задавал вопросы.       С этим, с вопросами, правда, приходится столкнуться все равно. Стоит им взойти на крыльцо дома Лукаса, стоит Броку тронуть пальцами кнопку звонка, и дверь открывается меньше чем через десять секунд. Отец с осунувшимся напряженным лицом. Зареванная мать. Они выглядят так, будто в ужасе ждали вестей, но отнюдь не возвращения сына. Что ж. Даже если подобный день когда-нибудь с ними случится — он не сегодняшний. Лукас жив. Лукас в порядке.       О том, насколько он храбр и чью ещё жизнь успевает спасти, его родителям знать вовсе не обязательно.       Брок и не рассказывает. Передает пацана в руки матери, которая тут же уводит его в дом, задыхаясь облегчением слез. Кратко обрисовывает ситуацию… Лицо его отца, что было осунувшимся только-только, разъяряется за мгновение. И он спрашивает — так выглядит их хваленная, национальная защита от волчьего рода? Так выглядит вся их пропаганда безопасности и вся их политика чистоты населения?       Он думал, что его сын мертв. А теперь он узнает, что его сына по ошибке выкрали наемники, торгующие волками. Он будет, будет, будет — жаловаться!       Обтекать под градом чужого ора так же, как четыре года назад только и мог Фьюри, Брок отказывается. Многозначительным движением опускает ладонь на приклад автомата. Улыбается без дружелюбия и укусом. Отец Лукаса давится словами ещё на этом моменте, но Брок добавляет все равно: он может пожаловаться, вот ему адрес филиала ЩИТа, Капитан Америка всё ещё внутри и будет там до самого утра, руки в ноги и вперёд!       Естественно, никто никуда не пойдет. Естественно, всей этой бравады хватает лишь на то, чтобы проораться Броку в лицо. Но расходятся по итогу миром.       Отец Лукаса просто захлопывает дверь перед лицом Брока и теми частями СТРАЙКа, что стоят за его спиной. За спасение сына не благодарит. Пока они минуют дорожку, разрубающую газон надвое, зашторивает все окна первого этажа. Забавно ведь, правда? Быть может, этой ночью Капитан Америка и не будет любимцем этого дома, но пройдет несколько дней и все вернется на круги своя. Закончив с Лукасом, Брок дает Таузигу отмашку, между делом оглядывает соседние дома, мирно спящие прямо посреди полнолуния, и сворачивает влево.       Соседний дом принадлежит Лике. В окнах кухни горит тусклый свет. Еле слышно по полу топают малые лапы Николаса, который бродит за Ликой хвостом. А на втором этаже, в спальне Роберта, сипло дышит волчье тело.       Но оно ведь живо и это самое важное? Даже вопреки усталости, что приходит на смену испарившемуся адреналину, Родригес ощущается нервозным и не пытается этого спрятать. Мэй и Джек справляются лучше. По крайней мере внешне. Пахнет от них троих все равно одинаково. И предвкушением, и волнением… Шутки ли, но ведь это их первое знакомство с кем-то из стаи Брока. Обсудить что-либо по пути до дома Лукаса не получается, — только Джек пытается прожечь его взглядом, — но время ещё есть, времени у них ещё много.       Минута, два дня или год? Не год. Меньше. А Брок вспоминает, Брок мыслит и следом думает все о том же — ему не стоило. Какой бы мразью Джеймс ни был по отношению к волчьему роду, обижать его не хотелось. Перед ним в общем-то тоже стоило извиниться. Жаль, момент уже был упущен. Будет ли завтра новый, гадать не имело смысла. Лишь воспоминание… Это было чуть больше четырех лет назад. Они тогда полетели в отпуск. На второй день, а может и на третий, да-да, именно тогда — Брок пытался отоспаться, потому что иной возможности убаюкать собственное волчье нутро не было. Джеймс потянулся к нему под утро. Подкатился под руку, вытянул из глубоко сна на поверхность зыбкой дремы. Он был ласковым, тактильным, а еще пах возбуждением. Он сказал тогда:       — Хочешь заняться сексом?       Согласиться было бы так же легко, как и притвориться, что Брока не ранило до глубин последней миссией. У него за спиной были десятилетия лжи. Ему, пожалуй, все было по плечу. Но — врать не хотелось. Только спать, не видеть сны и не думать… Мертвый волк, убитый его рукой во имя человеческой жизни.       Во имя жизни — волчьего охотника.       Подавив зевок, Брок пробормотал тогда:       — Хочу спать, Джеймс. Без обид.       А Джеймс уже был перед ним. Сам перевернул его на бок, сам прижимался близко, с растопленным, плавким голодом. Прикасаться к нему было приятно всегда, и тогда было приятно тоже, но много больше хотелось — лишь спать. Тронув губами его грудь, Джеймс заурчал недовольно, потерся щекой о его плечо. А после прошептал вновь:       — Хочешь, я займусь с тобой сексом?       В его шепоте не было ни мольбы, ни лишней надежды. Стив, конечно, ушел на пробежку, но Стива можно было дождаться, Стивом можно было заняться, а ещё… В том отпуске Джеймс был ласковым чуть больше, чем обычно. Обсуждать это не имело смысла. Он знал, что в отпуск полетели из-за него так же, как знал — из-за кого подстрелили Родригеса и ранили Джека.       И кто кинулся к нему, замершему дурню, первым, чтобы закрыть его собой.       Поэтому, вероятно, вопрос прозвучал во второй раз, с немного иной формулировкой. Ему хотелось Брока. Это желание перетекало в его запахе, в прикосновениях его рук и даже в мягкой, заигрывающей интонации. Естественно — Брок согласился. Сказал, что на любую помощь Джеймс может не рассчитывать. А после среди той же зыбкой дремы тонул среди удовольствия и медлительной нежности Джеймса. Он растянул его сам, он позаботился о нем, и трахал хорошо, так медленно, как обычно нравилось Стиву. Броку понравилось тоже. Все дело ведь было в Джеймсе, да? Каждый поцелуй, следом остающийся на плечах, каждое голодное движение языка, вылизывающее ему позвонки… Под конец Джеймс, конечно, растерял и медлительность, и любую нежную неторопливость, но Брок утонул уже настолько глубоко во всем этом удовольствии, что жаловаться было не на что. Он кончил минуты за две или три до Джеймса — с хваткой его теплой ладони на горле и с зудящим, заведенным шепотом в ушах.       Тот шепот признавался: Брок Джеймсу очень нравится. Такой податливый, горячий и жадный изнутри. Такой влажный от пота снаружи.       Брок-человек Джеймсу очень нравился.       Впрочем, увлекся Джеймс настолько, что даже не заметил, когда Брок кончил. Уже уперевшись лбом ему в плечо в попытке отдышаться, прохрипел:       — Дай мне две минуты, и я сделаю тебе хорошо, ладно? Просто дай мне две минуты…       Брок бы дал ему все время собственной жизни, Брок бы ему все это время просто вручил, чтобы однажды увидеть, как Джеймс смотрит на него, волка, с такой же хитрой влюбленностью, как и на протяжении всех пяти лет их отношений. Это, конечно, было невозможно. О том, что он вообще такое обдумывает ни Джеймсу, ни Стиву знать было не обязательно. Безвольно лежа под Джеймсом, растекшимся по спине, Брок просто пробормотал:       — Мне уже хорошо. Все хорошо, Джеймс…       Там и тогда все действительно было хорошо. Не просто, со своими сложностями и десятками товарняков ежедневной лжи, но — вот как это было. Услышав его ответ, Джеймс мягко, довольно рассмеялся, а после поцеловал его в плечо. Через две минуты, конечно же, сходил за полотенцем, обтер его, помог перекатиться на чистую часть простыни, а ещё накрыл одеялом. Прежде чем он ушел, Брок зачем-то пробормотал то ли собственной дреме, то ли себе самому:       — Влюблюсь в тебя, чёрта, и что потом буду с этим делать…       Джеймс только вновь рассмеялся, а после чмокнул его в макушку и прошептал: тогда они будут в равных условиях. Правда ли? Брок-человек Джеймсу нравился уже тогда. Да и самому Броку он нравился тоже. Прошло четыре года, и теперь, вспоминая об этом, невозможно уже было не думать — ему не стоило говорить про глюки, ему не стоило дерзить и кусаться словами, ему стоило извиниться.       Момент был упущен. Не потому что Брок трусил, но потому что больше не имел ни малейшего понятия, как с Джеймсом говорить и как к нему подступиться. Дистанция между ними, что была очень малой в последние пять лет, теперь стала обыденной и классической — от камня, живущего в пакете из воздуха, и до Луны. Как много времени должно было пройти до момента, когда дистанция между ними и Стивом увеличится настолько же? Брок не собирался ждать его. Но расчет был прост.       У них было пять лет отношений.       И они расстались.       И ему осталось жить — много меньше года.       Ему осталось лишь вспоминать… Да-да, тогда, в том самом утре, больше четырех лет назад, и когда Джеймс сказал, что они окажутся в равных условиях — Брок провалился в сон с улыбкой тогда. С безмятежной, счастливой улыбкой, позабывшей на миг…       Привычно ждать приход зла.