До Луны и до Солнца

~~~ Золотой дворец всегда любил два развлечения — то были пиршества, какие только можно было выдумать, и то была кровь. И покуда первое было делом известным, ведь трудно было сыскать того, кто бы не любил сытно отъесться да вкусно выпить, второе временами приобретало поистине ужасающие формы и виды. Всё всегда начиналось с песни. И поскольку ею и всеми ее сестрами негласно заведовал Бальдр, бог перерождения, света и мира, Локи частенько хотелось спросить с него о той жестокости, к которой так или иначе приводили пиршества. Краткие склоки меж ними были известны всему Золотому дворцу, однако, все считали, что это не больше, чем комплиментарное змеиное шипение. Вспоминая о нем, Хведрунг пишет: «Он никогда не был тем, чистым душой, невинным цветком, каким его считали за пределами Золотого дворца. С волосами, цвета снега, перемешанного с жидким золотом, с удивительной плавностью движений, с этими своими ловкими пальцами и извечной лютней… Я понял, какова может быть сила его голоса, после первого же пиршества, на котором присутствовал, уже повзрослев. Манящий, поистине волшебный, он окутывал собой и лишал, что разума, что памяти. Я проснулся тогда по утру подле Него, прямо в Его постели, нагой и жутко испуганный. До сих пор не знаю, что случилось во время того застолья и как всё так обернулось. Однако, эта оплошность научила меня либо избегать пиршеств, либо не заявляться на них без оберега. Жаль, ни то, ни другое никогда не помогало отстраниться от их жестокости.» Следуя родовому древу самого Одина, Короля богов и сына Бора, его возлюбленная жена Фригга родила ему трех великолепных сыновей. Самым старшим из них был Тюр — великий воин, могучий бог войны и чести. Пожалуй, разыскать более спокойного мужа не получилось бы и во всех девяти мирах, а не только в самом Агарде. Некоторые поговаривали, что это спокойствие было воспитано в нем рождением его младшего брата Бальдра. Тот всегда был пройдохой и баловнем, частенько за ним нужно было следить, однако, урезонить его мог лишь единый авторитет — их с Тюром мать, Фригга. Быть всегда подле своих детей и одновременно с тем править в Золотом дворце было не под силу даже ей, и потому частенько малой Бальдр оставался на попечение Тюра. Хотел Тюр того или нет, с годами ему удалось обрести эту мягкую твердость слов и движений, чрезвычайно похожую на ту, что была у их матери. Благодаря этому Бальдр стал послушен поле него. Ровно до момента, в котором не родился самый младшенький из них, Тор. Вспоминая о них, Хведрунг пишет: «Это было недопустимо. Мне неведомо отчего у Бальдра всегда была эта жестокость, однако, я все еще чрезвычайно зол и на отца, и на мать, как минимум, за эту вопиющую безответственность — рождение Тора было ошибкой. Если Тюр был уже относительно взрослым, когда появился Бальдр, и не мог стать на пути между ним да Фриггой, то рождение Тора вбило клин навечно. Незаметно, быть может, даже беззвучно, но, я убежден в этом — Бальдр возненавидел Его сразу же, как только узнал, что Фригга беременна. Стоит отметить, что благодаря этому Бальдру никогда не было дела до меня. В тяжелые детские годы — полные отвержения самого Золотого дворца, как мне тогда казалось, — я по крайней мере был спасен от его насмешек и задирок. И здесь стоило бы посмеяться, ведь мог ли ребенок, подобный Бальдру по возрасту, быть страшнее любого взрослого? Однако, да. Бальдр мог. И Бальдр был.» Лес прованивается таким диким бешенством, что последний десяток минут или полтора Лили еле дышит. Она просто старается не делать этого или же делать, но как можно реже — глаза Джо как будто бы становятся немного ярче от гнева. Ярко-синие, волчьи, познавшие кровь, они светятся, будто два сапфира, переливающихся на солнце. Пока Майк выхаживает прямо перед Палачом и рассказывает ему о том, как он зол, как Палач виноват и как будет съеден Майком. Майку, кстати, три волчьих. Это семь с половиной человеческих. Он — самый младший щенок из всей стаи Брока. Быть может, последний из всех, быть может, последний лишь на данный момент… Сколько Лили с ним знакома, она до сих пор не может с уверенностью сказать, идет Майк больше в Джо или в Брока. Вероятно, он берет от них обоих понемногу, кто знает, но здесь стоит учитывать, что Джо частенько напоминает собой стальную сваю. Такие в землю вбивают, говоря, что на них будут держаться дома. Но на самом деле — на них держится сама земля. Она может быть жесткой, она может быть, пожалуй, даже жестокой, да к тому же, будучи самой новенькой волчицей, она меньше всех уважает Брока. То ли ей все еще не за что его уважать. То ли это часть ее характера — не отдавать другим больше чести, чем стоило бы, чтобы их не разбаловать. В таких обстоятельствах отнюдь не удивительно, что именно она приходит к Броку на порог, когда тот забывает не просто о встрече, именно о том, что у его щенка проблемы. По мнению Джо, раз Брок является альфой, его долженствование не умрет до момента, пока не вымрет вся его стая. Но с другой стороны — возможно, она просто провоцирует начало долгожданной войны. Возможно — Лили просто жонглирует догадками, потому что она знает про Джо не так уж много. Кажется, Меган говорила, мол, у Джо есть пара, но, при всем уважении, слова Меган стоит делить надвое, потому что она шутница та ещё. Не говоря уже о том, что, ну… Если бы у Джо была пара, эта пара была бы здесь, верно? А Майк очень бойкий. И очень-очень важный, к тому же. Если первой характеристикой он мог пойти в кого угодно из своих родителей, то второе — это чистый Брок. Чистый, взболтанный и ничем не разбавленный. Его гордость за его дом, за его мех, за его мотоцикл, за его стаю, за что угодно, что только под руку попадется… С той же улыбкой, с какой Майк впервые показывает Лили свой самосвал, Брок обычно указывает на почти выпотрошенного оленя. Ей-богу, они в этот момент даже подбородок вздергивают одинаковым движением. Но что на счет ругани? Лили не успевает за происходящим. После того, как они заходят в лес, все становится суетно и отнюдь не стройно. По пути к дому Брока Меган чуть не попадает в волчью яму, еле успевает отпрыгнуть в сторону от земли, проваливающейся под ее лапами, а Наташа — да простят Лили все боги лишь за то, что она это просто заметила, — почти врезается в какую-то низкую елку. Темень стоит кромешная, и она бы должна быть привычна, но ее бередит запах великого волчьего ужаса. Он разносится во все стороны от дома Брока. И при том, насколько этот запах мерзок сам по себе, в сравнении с бешенством Джо он оказывается ещё выносимым. Через какое-то время после того, как они впятером приходят к кромке леса, приезжают оба ублюдка. Чем они пахнут, сказать не получается. Но ведут они себя ровно так, как от них и ожидается — по-ублюдски. Растянувшись неширокой цепью вдоль кромки леса, они впятером упираются лапами в землю, клонятся к ней, будто ивовые ветви, и выпускают одну волну рычания за другой. Звук синхронизируется, входит в унисон сам с собой. По траве даже прокатывается еле видная во мгле волна. Все то, что происходит дальше, Лили помнит, но никогда не будет вспоминать. Там, внутри дома, точно случается какая-то драка — ее останавливает Палач. Там, внутри дома, точно требуется подмога — Брок одергивает их волчье рычание, когда, наконец, замечает его. Для волка, который смердит ужасом так сильно, он держится невероятно хорошо, и, пожалуй, мысль об этом оседает в сознании Лили, что те же красивые, круглые камни, для игры в блинчики — на дно озера. Конечно же, она никогда не станет бояться так сильно. Но если однажды это случится с ней, сможет ли она вести себя настолько спокойно? Ответ является очевидным. Жаль, Брок подохнет к утру и не успеет ее научить… Это ложь. Вранье и неправда. Что-то случается там, в том доме, что-то происходит среди негромких голосов, пустых разговоров и сотен движений ещё живых человеческих тел, а после — волчье сердце стихает. Волчий запах развеивается по ветру. Все оно, волчье, звериное и дикое, исчезает так, будто его никогда и не было. Ни на картах, ни на съемках со спутника, ни в реальности. Брок не подохнет к утру. Брок уже мертв. Они не успевают среагировать. От Меган начинает пахнут острой бравадой. Джо между делом гладит ее морду собственной. А Банни — просто ждёт. Ровно так же, как Наташа. Конечно, у них появляется хорошая фора в виде Карла Двенадцатого, который прилетает к ним — он рассказывает о положении дел много лучше Джека. Потому что Джек просто говорит, что Брок согласился на сделку. Потому что Джек, ещё в Птичнике стерегущий камеры допросной вместе с остальным СТРАЙКом, просто говорит, что Брок отдаст себя за стаю. А Карл говорит, что единая попытка нападения будет воспринята провокацией. И сделка будет нарушена. Это можно было бы назвать волчьей ямой, но вот что интересно — ни один гонец, ни другой не говорят, что Палач клянется Брока убить. Он просто забирает его себе. Хочет ли он ручного пса или подопытную мышь? Никто не знает. Никто ни о чем не ведает. Когда стихает волчье сердце и медленно истончается запах волчьего ужаса, Лили поворачивается к Джо и даже не замечает, как сама постепенно выступает прочь за границу леса. Они должны бежать сейчас, вот что она желает тихонько провыть. Пускай им так и не удается услышать почти ничего из того, что происходит в спальне, там точно что-то происходит. Чужой шепот ощущается таким близким и таким далеким одновременно… Но слов не разобрать. Лили нужно будет после спросить у Брока, есть ли в спальне и в самом доме шумоизоляция в стенах. Ах, точно. Она не сможет. Брок мертв. А Палач так уж глуп, чтобы выйти за порог? Это ее первая охота не на животных, но на мразей, возомнивших себя самыми главными на этой планете. У затылка зудит желание попробовать кровь с сывороткой на вкус. Вопрос о том, что будет заслужено и что нарушит все планы, не появляется. Столько лет жестокости, столько лет кровопролития и волчьих шкур, сбываемых пачками на закулисном рынке… Они возводят резервации якобы потому, что волки являются угрозой, а еще якобы потому, что волкам нужен дом и спасение от людей, ведь общий язык им не найти. Они путаются в своих же словах, в своих же лозунгах и идеях, которые выдвигают. Эти люди, сидящие по ту сторону экранов телевизоров — от демократов они, от республиканцев или от самих богов, но их голоса сливаются в унисон. Лишь один лидирует. Это голос Палача. Когда он выходит за порог, Лили срывается вперёд мгновенно, но Банни сбивает ее с ног резким рывком. Лили не успевает сделать даже одного шага. Сам импульс, этот единственно верный порыв — оказывается погашен в собственном зачатке. Рычит Банни бесшумно. Ее рык требует ждать. В то время как Меган явно не разделяет. Фыркает негромко, оттесняет Банни прочь от Лили. Не она ли говорит о том, что у Палача и Охотника не хватит сил убить Брока? Он нужен им для чего-то ещё, вот как считает Меган. Обвинить ее в чем-либо сложно — она чрезвычайно умна, да и пара ее щенков отправились учиться в Индию, как только закончили школу. Сейчас они там уже года три, под надзором Фреи, ещё одной волчицы Брока, которая уезжает в Индию лет семь назад. А Меган здесь одна. Ей нравится ее работа. Ей нравится ее жизнь. И она ждёт войны. Не этой сопливой, закулисной возни, где трусливый человеческий род свозит волков, будто цирковых зверей, за стену резервации. Нет-нет. Она ждёт кровопролития, прямого столкновения и бойни. Ради них же завтра прилетит Ханна. И они с Меган будут не одни в этом. Но напасть на Палача никто не позволяет. Ком переживания, которое зарождается у Лили в груди ещё в тот момент, когда Банни валит ее на землю, оказывается неопределим на название. Что-то между обидой и непониманием? Что-то между великой злобой и отказом подчиняться? Конечно же, она остается на месте. Отнюдь не ей идти против четырех взрослых волчиц, одна из которых, к тому же, Наташа. А после появляется Майк. Это определенно важный, буквально исторический момент, но он оказывается очень пустым — всего лишь вызывает желание злобно расхохотаться. Банни не позволяет ей кинуться на Палача сразу, и где они все теперь оказываются? Это определенно уморительно. Но любой смех встает Лили поперек глотки. Когда от Джо начинает пахнуть бешенством, когда Банни выходит вперед с одной стороны от нее, а Наташа выходит с другой, и они обе собираются ловить ее, когда во встречном ветре появляется призрак запаха Патрика… Меган тоже выходит вперед. Их лапы выступают из кустов кромки леса. Поверни голову, приглядись и их будет видно. Но Лили остается позади. Почему-то самое страшное случается после того, как Палач покидает дом, и до того, как перед ним оказывается Майк. Великое, необузданное рыдание — оно полнится беспомощностью. Пахнет смертью, воняет ею насквозь, от макушки и до кончиков пальцев ног, а еще кричит так, как вряд ли смог бы завыть и взрослый волк… Это рыдание оказывается парализующим. Волчицы переглядываются. Кажется, Меган позволяет себе негромкий, лающий смех. Нет-нет, они, конечно, не умеют смеяться, но вокализация выходит очень похожей. У самой Лили перед глазами все мироздание сходится в одной точке собственной плоти. Чужой рёв, больной, уничтоженный, хватает ее за лапу и ведет за собой сквозь все прошедшие годы, сквозь полтора десятилетия и даже больше… Мама говорит, что у Джека просто такая работа. Они обе, и сама Лили, и Кейли, устраиваются в Вашингтоне очень и очень хорошо. Кейли работает в банке, ее уважают, к ее словам прислушиваются, а ещё платят ей столько, сколько положено. Лили же ходит в школу — два года в одной, потом переход в другую и там эти же два года заново. Да, друзей оказывается найти не так просто, но у нее есть Васька, Лукас и Вернон. Это ее стая. Иногда им везет и они учатся в одной школе. В другие времена приходится держаться друг за друга на расстоянии. Из-за того, что они взрослеют медленнее людей, им приходится прятаться. Но даже так ее жизнь много спокойнее, чем у других волков. А у Джека такая работа. И иногда — Джек не возвращается. Не потому что СТРАЙК задерживается на миссии, отнюдь нет. Лишь потому что Джека подстрелили. У него трещины в ребрах. У него сломано что-то, у него ушиб внутренних органов или ему приходится накладывать швы. Мама говорит, что — у него такая работа. А ещё говорит о том, что она ему очень дорога, что он сам ее выбирает. В первый раз, когда Брок звонит Кейли, чтобы сказать, что Джек немного задержится на работе, потому что его пришлось ввести в искусственную кому из-за чего-то там, Джек выживает. Он, этот чудный Джек, на самом деле выживает каждый раз. Возможно, он удачливый. Возможно — Брок просто не хочет связываться с волчицей, которая потеряла. Но в тот первый раз Лили рвется к Джеку в больницу на протяжении почти получаса, пока Кейли не осаждает ее рыком. Подобное бывает редко. Ну, чтобы мама заявляла о своем статусе альфы. У Лили вообще есть подозрение, что ей и самой не нравится это делать. В тот раз все просто идет наперекосяк. Кейли не выпускает ее из дома и не позволяет ехать к Джеку. Оно и понятно, он в Трискелионе, туда никого из чужих не пускает, без разницы — семья или нет. Но эта беспомощность оказывается удушающей. После того первого раз Лили ещё три недели спит на матрасе на полу, а ее вещи лежат аккуратными кучками в углу комнаты. Кейли не дает ей выйти по понятным причинам — Лили ломает кровать и шкаф. Она вспарывает матрас. Дерет обои когтями, орет матом и орет просто, а ещё никак не может перестать… Как можно не плакать, если все тело оказывается соткано из слез? Жизнь до знакомства с Джеком является понятной. Мама всегда решает все проблемы. Мама всегда права, а ещё всегда очень внимательно слушает. В ее жесткости много ростков нежности, о которые можно греться. И она всегда выживает. Да-да, умирают лишь те, кто решают принести им вред, но она выживает. Лили видит — как она выживает. Лили видит — что она жива. В первый раз Брок звонит и говорит, что Джека пришлось ввести в искусственную кому. Ещё он говорит, что все будет хорошо. Он говорит, что Джек сильный, что он выкарабкается, что через неделю он уже будет дома, на больничном. Броку ведь можно верить? Вот в чем загвоздка — Брок не чтит богов. Брок не уважает людей. Брок ненавидит волков. От него определенно веет статусностью, альфой большой стаи, а еще тем, кто побеждает, но — что будет, если он обманет? Лили и по сей день не знает, почему решает усомниться в нем. Страх оказывается больше ее тела, больше их с мамой квартиры, больше всей этой планеты. И за спиной того страха кроется беспомощность. Иногда, во время их молчаливых разговоров Васька тяжко вздыхает и говорит: — Умирать сейчас рано, а когда-нибудь и надо. Лили не знает, что это значит. Возможно, в такие моменты Васька думает о предках. Они у нее все давно мертвые, перебитые то ли при царе, то ли при его подобии. Те, кому удается иммигрировать в прошлом веке, тоже быстро редеют. Многих ловят, увозят в канадскую. По итогу Васька здесь остается с мамой и дедом, по линии папы. Самого папу, ее папу, ловят лет десять назад и, наверное, забирают в канадскую. Точно никто так и не узнает. Что бы ни значила эта задумчивая фраза Васьки, она явно предполагает реальность и корректность смертности. Но — как бы близко смерть ни стояла к беспомощности, вторая Лили оказывается не по зубам. По крайней мере не тогда. Не в первый раз из тех, когда Джек не возвращается домой сразу. Мама не пускает ее к нему по понятным, понятным, понятным причинам… За каждой новой слезой, которая стекает по ее лицу, следует удар. Она крушит единственное, чем владеет хоть немного. Она берет под контроль хоть что-то, что есть в ее руках — она выбирает разрушить это, чтобы не разрушиться самой. Ее спальня превращается в подобие руин. И мама, конечно, пытается успокоить ее, она переступает порог один раз, а после случается то, что не должно случаться никогда в принципе — Лили рычит на нее сама. Прямо так, в человеческой форме и с бестактно выползающими клыками. У нее даже глаза загораются. Каким цветом? Ей тогда чуть больше десяти волчьих. Кейли отступает на шаг назад, уходит за порог ее комнаты и закрывает перед собой дверь. Через какое-то время, конечно же, приходит вновь. Лили не знает, сколько времени проходит. Силы истощаются быстро. Этой немыслимой злобой, которой некуда деться, этой необходимостью сделать что-то, хоть что-нибудь, и возможностью сделать лишь ничего, этой бесконечной агонией… Во второй раз мама приходит бесшумно. Тихо подступает к ней, забившейся в угол, а после садится рядом и забирает ее к себе, на руки. Кажется, она говорит то же, что говорил и Брок — Джек будет в порядке. Лили продолжает плакать и думает только о том, как сильно ей хочется иметь такой мир, где Джеку не придется работать на этой тупой работе и умирать из-за нее. Да-да, такой мир, где он не будет чувствовать себя должным — работать на такой работе. После того первого раза жизнь продолжается. Не через неделю, уже через пять дней Джек оказывается на пороге их квартиры. Кажется, он тогда ещё не живет с ними, но все равно приходит. Наверное, мама рассказывает Броку, что случилось, а Брок рассказывает Джеку… Лили не знает этого. Она старается не смотреть ему в глаза, чтобы не показывать, какой жалкой себя чувствует. Она просто говорит: рада, что он живой. И каждый новый раз, и каждый очередной день, когда Джек не возвращается… Ни одна из взрослых волчиц, кажется, почти не реагирует на рыдание Палача. Оно не удивляет их. Оно не причиняет им эту невыносимую, дикую то ли боль, то ли злобу. А Лили просто застывает там, где стояла. Ее парализует. Она почти пропускает все выступление Майка. Еле замечает, как Банни сдерживает Джо от нападения и как Наташа бесшумно приходит к дому Брока с главного входа. За тем углом, откуда к Палачу выходит Майк, на самом деле притаился Патрик. Наташа выкуривает его одним собственным присутствием. Он убегает в лес как можно быстрее и без лишнего шума. Кажется, Наташа остается за углом дома, чтобы иметь возможность быстро кинуться на Палача. Кажется, Джо бежит за Патриком по лесу, широким кругом, чтобы не издавать лишнего шума — и чтобы разорвать его в клочья вне чужих глаз. Расстроится ли Брок его смерти? Тот факт, что Патрик притаскивает Майка, отчего-то не удивляет. Патрик на самом деле классный, но есть у него одна черта… Тот хаос, который он временами порождает, сильно напоминает Хведрунга. Только вот Хведрунг — бог. И он бессмертен. А Патрика Джо рвет в клочья где-то в лесу прямо сейчас… Лили застывает. Это рыдание, такое знакомое, звучащее почти идентично ее собственному. Этот рёв беспомощности и боли, рёв капитуляции, вечного поражения. Она еле чувствует, как шерсть встает дыбом от самого звука. Различить, когда он смолкает, не получается. Ее пасть заполняет слюной и та каплет в траву, спускается к ней длинными нитями, похожими на божественные руки, спускающиеся к Мидгарду из самого Асгарда… На самом деле, это вранье. Хведрунг давно уже не в Асгарде. Вопреки всем чужим сплетням, Ханна и ее племя убеждены в том, что он жив. Его просто заперли где-то. Поэтому он не может прийти на помощь своим детям. А Брок, к слову, в богов не верит. Брок их проклял, пожалуй, самим собственным рождением в этом мире. Забавный он, да? Богов проклял, а этого уродца, этого бесчестного, жестокого ублюдка и живодера оставил в живых… Кто позволил ему — рыдать так? С чего он решил — что имеет право оплакивать свою боль? Тем всеобъемлющим чувством, что оказывается парализующим, является ни что иное как гнев. По-другому и быть не может. Этот беспомощный плач взрослого мужчины, побывавшего на войне… Ох, нет. Это просто абсурд. Он — жалок. При всей власти, которая есть в его руках, при всей жестокости, которую он несет, и при всех тех волчьих душах, которые успевает забрать, что в прошлом веке, что в этом — Лили выгрызет это рыдание из его тела. Вместе с глоткой. Вместе с внутренностями. Вместе с его черным, ядовитым сердцем. Да-да, они с мамой обретают в Вашингтоне удивительно мирную жизнь. Эта жизнь содержит в себе определенный процент смирения. Лили не знает, как мама живет с этим, но ей самой приходится вновь и вновь закрывать глаза, а ещё отворачиваться — когда она видит очередной баннер, напоминающий о том, что волков надо убивать. Ими обвешаны все улицы. Кое-где уже даже в открытую вещают рекламные плакаты магазинов, продающих фурнитуру из волчьей кожи или ковры из волчьего меха. Этот род, человеческий, убогий, равняет их с тем скотом, который жрет. Лили закрывает глаза и отворачивается — из года в года чувствуя, как внутри копится тяжелый, великий гнев. Сегодня же приходит ночь возможности. Вот он, Палач. И он так близко. И до него бежать так мало… Майк? Бессмыслица. Пусть разбираются с этим сами. Брок мертв, Патрик умрет, да-да, все пошло не по плану и они уже почти проиграли, но — Палач будет убит ею. За весь тот страх, в котором она жила с рождения. За всю беспомощность, которую она чувствует к Джеку. За всю жажду лучшей жизни для мамы. Для Васьки. Для Лукаса и Вернона. Для волчиц Брока. Для его волчат. Для волков, запертых в резервациях. Для волков, которые ещё свободны. А ещё — за убитую Диану. Что там дальше по списку? Ах, да, точно. В той аконитовой воде, которую ублюдок хочет пустить по трубам, Лили утопит его мертвое тело. Сначала раздерет его на лоскуты, сожрет его с потрохами, а после утопит. И та его кровь, которой она напьется, придаст ей гнева да силы, чтобы биться в развязанной войне. Потому что ещё дольше так жить — просто невозможно. У нее нет будущего. Ни у кого из тех, кого она знает, нет будущего. Они живут посреди скрытой войны, они все — лишь враги народа; их еда отравлена аконитом, их сон отравлен страхом, их жизнь отравлена… Как долго это можно терпеть? Вот та самая точка, в которой Лили никогда не посмеет стать похожей на Брока. Она сделает для этого все, что угодно. Уважая его, рассматривая его, будто набор желанных и вкусных характеристик, она мечтает о том, чтобы бегать, как он, охотиться, как он, разделывать дичь, как он — но. У всего есть предел. Существует граница. Нет на всей этой планете того, кто ненавидел бы волков сильнее, чем Брок, потому что только эта ненависть, обозленная, гнилая, начинающаяся от самого бога-прородителя — только эта ненависть к собственному роду может объяснить тот факт, что Палач ещё жив. Ничего страшного. Лили сможет это исправить. Потому что ещё дольше терпеть это просто невозможно. В какой момент времени эта мысль приходит ей в голову? Она не помнит. Все, что происходит в лесу после того, как раздается рыдание, оказывается смазанным. Кажется, Майк отказывается идти назад в лес. Банни требует от него послушания, но он умен и быстро понимает, что идти не так уж близко. Тот Патрик, который приносит его в собственной пасти, давно сбежал прочь. За углом дома разве что Наташа, но она в этом деле на помощь не придет — она там лишь для того, чтобы стеречь щенячью безопасность. А могла бы загрызть Палача в три прыжка… Наташа не делает этого. Ситуация, наверное, выглядит патовой. Лили не знает. Ее парализует. В какой-то момент, уже после того, как Палач берет Майка на руки, потому что тот напрашивается, к Лили, кажется, подходит Меган. Ее присутствие не чувствуется. Она гладится об нее мордой, принюхивается к ней, а после — отшатывается. Кажется, она зовёт Банни, но Банни занята Палачом, который несет Майка к лесу. Лили думает о том, что Брок уже мертв. А ещё о том, что его смерть не болит. Ни в голове, ни в груди, ни в одной из лап не ощущается страдания, ведь… Это было так предсказуемо, да? Он должен был убить Палача ещё до первой же казни. Все последние десятилетия строились на его паршивом имени, вся жестокость учинялась под его лозунгом и в качестве дани уважения — «то, что не смог сделать Капитан Америка, сгинув во льдах, сделают его потомки». Что ж. То, что не смог сделать Брок… Надеяться на то, что Палач зайдет в лес, глупо. Лили просто ждёт, когда он отпустит Майка, чтобы между делом не убить и его. Быть может, был бы здесь Брок, он бы сказал, что как раз это — глупо. Шестнадцатилетняя волчица против суперсолдата? Да, черт побери. Потому что кто-то должен поставить точку. Потому что кто-то должен закончить это и развязать, наконец, настоящую войну. Ее концом будет вымирание человеческого рода. Лили сожрет их всех. Продаст душу и Хведрунгу, и его дочери, если придется, но — она сожрет их всех. А тех, кто останется, запрет в резервациях вместо волков. И это будет честно. Майк отказывается слезать с рук Палача. Это очень важный момент. Лили хочется верить, что он — бравый, чрезвычайно храбрый щенок, — просто заманивает Палача в ловушку. Забавно, но тот и правда идет. Переступает порог леса. Проходит меж ряда кустов, растущих на границе. Как только под его подошвой хрустит первая ветка, Лили вздрагивает и отмирает. Прямо перед ней сидит Меган. Смотрит внимательно, пристально. Ее синие волчьи глаза горят. У самой Лили таких ещё нет. У нее обычные глаза беты, золотые. Но когда она прольет первую кровь, когда она убьет не ради еды, а ради свободы — ее глаза тоже обратятся двумя сапфирами. Этот миг близится. Ее сознание возвращается в реальность настоящего. Завтра утром, по пути в школу, нужно будет обязательно рассказать Ваське, что она сожрала Палача. Ещё, конечно, нужно будет сказать, что Брок мертв, и Патрик тоже, и война началась, но… Квинтэссенция зла. Тот самый человек, возомнивший себя богом. Тот человек, что взял на себя власть решать, кому жить и кому умирать. Быть может, перед тем, как убивать его, стоит рассказать ему, как обрадовались его новым ошейникам в канадской? Нет-нет, это ошибка дилетантов. Никаких долгих речей, никаких нравоучений. Если она захочет высказаться, она купит себе дневник для заметок и напишет туда что-нибудь. Здесь и сейчас ей надо просто убить его. Здесь и сейчас — черный лес замолкает то ли до того, то ли в момент, когда Палач переступает его порог. Лили отмирает. Она видит светящиеся глаза Меган, которая сидит перед ней, а следом находит взглядом и Банни. Та уже преследует Палача. И Наташа, к слову, тоже — выбежав из-за мертвого дома, она возвращается в лес. В ближайшее время, скорее всего, прибежит и Джо. Помогать она будет вряд ли, просто заберет Майка и унесет его прочь. Это значит, что они будут вчетвером. Не столь плохой расклад. Четыре волчицы на одного суперсолдата — это почти стопроцентная победа. А среди них, к тому же, есть Наташа. Ночная трава обагрится кровью раньше, чем Палач только подумает о том, чтобы бежать. Впрочем, о чем он думает прямо сейчас? Лили не знает. Она слышит, как Майк негромко потявкивает, требуя продолжать идти в глубь. Она сдвигается с места, чтобы нагнать и добычу, и Банни с Наташей. Но Меган неожиданно встает. А после преграждает ей путь. Что это значит? Лили не станет драться с ней. У них всех одна задача, у них одна цель и одно-единственное дело — Палач должен быть мертв. Понимает ли Меган? Она ничего не говорит. Без рыка, без вокализации, без единого звука она преграждает Лили путь, вновь гладит ее мордой по макушке и только после этого разворачивается. Они вместе нагоняют Палача. Чем ближе тот, шагающий, оказывается, тем ярче чувствуется смрад страха. Вот как он пахнет, этот хваленый воин. Он напуган, он дрожит и, скорее всего, он начнет звать мамочку, как только они начнут отрывать ему конечности. Сострадание не ощущается. Сначала они разберутся с ним, а после пойдут в мертвый дом и убьют Охотника. Здесь их история закончится. — Я не могу нести тебя до другого конца леса. Мне тоже нужно вернуться. Его голос омерзителен. Тембр смердит холодом мертвеца, интонация воняет гнилыми нечистотами, а слова — одно то, что он произносит их, оказывается для них проклятьем. По мощи оно такое же, как его гаррота. Лили видела, как он ею пользуется. Тогда, почти шесть лет назад, она была на той волчьей казни. Был февраль. Джек запретил ей идти, Кейли тоже сказала, что она должна остаться дома, но получилось так же, как и всегда. Лили была там. С Васькой, Лукасом и Верноном. Они слышали, как волчья голова катилась по помосту и как восторженно кричал человеческий род. Они чувствовали смрад горелой волчьей плоти. Возможно, лучше было бы не сжирать Палача, а сжечь? Это надо обдумать, но обдумывать уже некогда. Палач останавливается на месте. Он оглядывается по сторонам, вероятно, желая заметить их — не замечает. А они рядом, в трех шагах от него и по кругу. Не столь далеко от их миленького сборища уже хрустит ветка под бегущими лапами Джо. Лили слышит ее и предусмотрительно отступает в сторону, немного скрываясь за древесным стволом. Как только Палач ставит Майка на землю и распрямляется, щенок оказывается схвачен волчьей пастью. Он исчезает, будто его и не было. Даже прорычать на прощание ничего не успевает. Джо уносит его, не оборачиваясь. Ещё несколько мгновений Лили слышит, как она бежит прочь, а после звук стихает. И круг четырех волчиц, наконец, сообщает о собственном присутствии рычанием. Они подступают ближе. Смердящий страхом Палач зачем-то поднимает руки. Думает ли он, что они бояться его оружия? Думает ли он, что пуля сможет остановить их гнев? Там, где слягут они, на их место придут новые. Единственный род, которому суждено исчезнуть — человеческий. Он начинает отступать сразу же. Их стройное рычание пугает его. Лили чувствует, как ее глаза загораются. Она подходит спереди. Она щерит пасть, теснит ублюдка назад, чтобы он споткнулся, упал и было легче начать трапезу. Палач смотрит на нее спокойно, но в его зрачках точно бьется тот ужас, которым от него пахнет. Ужасом, ужасом, ужасом и беспомощностью… Никому нет до этого дела. Лили плевать на него и его рыдание. Брок мертв, Патрик мертв, с рассветом начнется война, но — этой ночью Палач должен умереть. Они приходят сюда для этого. Они заключают его в круг. И сама Лили теснит его назад до момента, пока ему в поясницу не упирается морда Наташи. Брок, наверное, об этом не знает, но Наташа умеет выгрызать человеческий хребет. Это очень просто, она Патрику один раз показывала — надо вогнать когти одной передней лапы в один бок, а после когтями другой, тоже передней, поддеть позвоночник внутри тела. После этого надо дернуть его наружу, сильно. И схватить пастью. Плевое дело, да? Лили так и не стала спрашивать, зачем она показывала это Патрику. Но здесь и сейчас ей бы хотелось увидеть этот прием в действии. А после прозвучало: — Он… Он жив. Через силу. Последним признанием. Или мольбой о милосердии. Какой же он все-таки нелепый, этот человеческий кумир. А, впрочем.. Кто посмел разрешить ему — рыдать? Лили не знает, кто это был. Лили выжрет его глаза из глазниц и на века забудет о его рыдании. Ей нет до него никакого дела. У Палача нет прав ни плакать, ни страдать. Лишь бояться. Так, о чем он говорит? Ох. Брок жив. Что ж, это отличная новость. У Лили, правда, уже не получится продолжать дружить с ним. Потому что его живость ничего не меняет. Он был жив все прошлые годы, и что с того, а? Он просто был проклят и Палачом, и Охотником чуть больше, чем весь этот мир. Лили это не касается. Ее дело простое и, пожалуй, даже малое. Не говоря уже о том, что Палач очевидно врет. Резко, озлобленно рыкнув, Лили делает рывок и встает на задние лапы. Ей всего шестнадцать волчьих. Но передние лапы все равно отлично упираются чуть ниже груди Палача. Зарычав вновь, она давит на него, чтобы, наконец, завалить его на землю. Кто бы ни выдал ему право рыдать так, беспомощно и безутешно, Лили это право у него заберет. Так же, как он забрал у нее и ее рода мирную жизнь — не моргнув и глазом.