wanna be yours

Жан замирает на пороге спальни Джереми, рука повисает в воздухе над ручкой двери, боясь коснуться. В коридоре темно, полоска золотого света пробивается из-под двери спальни. Что-то сжимается внутри. Два года после выпуска Жана из университета Южной Калифорнии, два года, как Жан и Джереми играют в одной команде в Нью-Йорке и живут в разных квартирах. Они никогда не были в отношениях в прямом понимании этого слова: в «Троянцах» у них были поцелуи, секс, много разговоров, но Жан всегда говорил, что не хочет делать из этого что-то серьёзное. И это прекратилось, как только Джереми выпустился, потом они разъехались и начали видеться лишь на тренировках, матчах и празднованиях побед. Вчера у них была игра, сегодня они отмечали в баре, а после Джереми предложил переночевать у него: ехать было ближе. Жан до сих пор не совсем понимает, почему согласился. Может, знал сразу, что одиночество будет ощущаться слишком остро, что воспоминания сегодня окажутся сильнее него. Игра всё-таки была с командой Кевина. Они неплохо общаются сейчас — Кевин, Жан, Джереми, — но обычно Кевин сбегает сразу после матчей, как будто у него тысяча неотложных дел. Жан мало что про него знает в последнее время. Знает, что живет он с Теей, что играет в хорошей команде, что у него, вроде как, всё тоже хорошо. И от этого изнутри съедает мерзкое чувство, которому Жан даже не может дать название. В груди ураганной воронкой закручивается тоска: не унимается уже несколько дней. Жан хочет её заглушить. Жан не хочет пользоваться Джереми, но оправдывается тем, что это всё-таки другое: Джереми, кажется, тоже никогда не воспринимал всерьез то, что было между ними. Чем бы оно ни было. И Жан ничего не потеряет, если просто попробует. Просто зайдёт в комнату, просто спросит. Джереми не может быть против секса без обязательств, в конце концов, они не чужие люди друг другу, и они никогда не были просто друзьями. Всегда что-то большее, никогда — просто приятели или сокомандники. Но ещё Джереми — не идиот. Он видел Кевина на игре вчера, наверняка видел и состояние Жана: Джереми всегда очень внимателен к деталям, когда дело касается Моро. Жан не хочет думать, с чем это связано. Последнее, чего Жану хочется, — это чтобы Джереми был в него влюблён. Он не сможет ответить взаимностью, это будет просто нечестно. Но сегодня Джереми видел всё, и сейчас ему не составит труда провести нить от одного события к другому и сделать вывод. Почему Жан пришел к нему, почему в его взгляде такая бездонная тоска, почему он никогда не обращается к Джереми по имени во время секса… Жан встряхивает головой. Он колеблется, думает, что может сказать ему Джереми, как может отреагировать. Можно ведь просто развернуться, уйти в другой конец коридора в гостевую спальню, где на кровати — уже есть свежее постельное белье для Жана. Можно просто сходить в душ ещё раз, подрочить, сбросив напряжение, и пойти спать. Жан мягко стучит костяшками пальцев по дверному косяку и опускает ладонь на ручку. Джереми сидит на кровати с книгой и в очках для чтения: чёрные, с тонкой оправой, они так ему идут, что у Жана внутри что-то вздрагивает, сжимается, стягивается в узел. Жан не влюблён в Джереми — ни сейчас, ни когда-то в прошлом, вряд ли влюбится и в будущем: Джереми — не тот человек, он слишком хороший, настолько, что это даже отталкивает. А ещё — Жан тоже другой, он боится взаимности как огня, и он уверен, что, ответь Кевин на его чувства, он бы так же струсил и, возможно, сбежал. А пока он знает, что это не взаимно, его чувства не имеют конца и края. И он не влюблён в Джереми, но Джереми красив, восхитительно красив, а Жан всегда был слаб перед красивыми мужчинами. Как только Жан входит, он убирает книгу и смотрит на него с немым вопросом. Жан прислоняется плечом к дверному косяку. Он стоит с голым торсом, в одних лишь джинсах, и не может не видеть взгляд, которым его окидывает Джереми: цепляется глазами за плоский бледный живот, худые руки, выступающие ключицы. Джереми смотрит и ждёт. Жан заходит, прикрывая за собой дверь. — Пожелаешь мне спокойной ночи? — спрашивает вдруг, подходя ближе к его кровати. Джереми садится ровнее, снимает очки. Где-то глубоко Жану даже хочется, чтобы он их оставил. — Я не думал, что ты настолько много выпил сегодня, чтобы приходить ко мне, — Джереми усмехается, садится, скрестив ноги. Откладывает книгу на тумбочку, включает ночник возле кровати. — Выключи свет. Пожалуйста. Жан послушно выполняет просьбу и садится обратно — ещё ближе на этот раз. Джереми двигается к нему, одна ладонь ложится на талию Жана. — Ты хочешь..? — начинает он, даже сам будучи неуверенным в том, что имеет в виду. Жан просто кивает. Отвечает утвердительно на вопрос, который не прозвучал. — Я имею в виду… — Да, Джереми, — перебивает Жан, — довести друг друга до оргазма и забыть. Как мы делали раньше. Сбросить напряжение и тревогу. И оставить всё здесь, в этой комнате. — Хорошо, — легко соглашается Джереми, хотя Жан видит странный проблеск в его взгляде. Тоска? Разочарование? Ничего не изменилось. Жан столько раз говорил ему, и Джереми столько же раз отвечал, что давно смирился. Уже сейчас очевидно: нет, до смирения ему далеко. — Останавливай меня, если что-то будет не так, — с этими словами он накрывает губы Жана своими, и тот стонет в поцелуй почти мгновенно. Он слишком долго думал об этом. Слишком изголодался по касаниям, поцелуям и любой тактильности. Возможно, не всегда он думал именно о Джереми. Возможно, в большинстве случаев его воображение рисовало образ парня с черными, как смоль, волосами и морской зеленью глаз. Жан отвечает на поцелуй, тут же двигаясь ближе, ладонью упираясь в матрас рядом с Джереми. Тот опускает вторую ладонь на его талию, притягивая к себе, и в конце концов падает на спину, а Жан зависает сверху. Если бы между ними было больше — любви, страсти, желания, чего угодно, — они потратили бы время на то, чтобы растянуть Джереми, и, может, это действительно был бы первый секс Жана за долгое время, — но он сейчас ровно в том настроении, чтобы кончить и забыть. И просто уйти. Джереми, кажется, ничего не имеет против. Жан держится на локте, второй дрожащей рукой расстегивая молнию на его джинсах, и Джереми помогает ему. Приподнимает бёдра, сам стягивает джинсы вместе с боксерами, Жан даже не смотрит на его вставший член: прячет глаза в изгибе шеи. Думает о Кевине. О том, как Кевин мог бы реагировать на такие прикосновения, если бы они находились в квартире Жана… Не в этой рафинированной, вечно гостеприимной спальне, а у него дома. Черно-белая мебель, всегда прибрано, но в каждой детали кроется тоска. Жан отвечает на поцелуи Джереми, не открывая глаз, и представляет другое лицо. Он знает, как это отвратительно; знает, что никогда не хотел бы оказаться на месте Джереми, — но он ведь не принуждает его трахаться с ним. Джереми — умный и взрослый мальчик, он может сказать ему «нет», если захочет, — но он не говорит. Значит, в этом они похожи. Значит, Джереми тоже из мазохистов, и это доставляет ему какое-то удовольствие. Жан целует его, заставляя себя прогнать лишние мысли, и стягивает с него джинсы окончательно, отбрасывая их в сторону. На Джереми остаются одни лишь белые носки — высокие, до голени, ткань красиво обтягивает его загорелую кожу, и Жан даже не хочет их снимать. Джереми утягивает его в жадный и влажный поцелуй, дрожащие пальцы пытаются расстегнуть пуговицу на его джинсах, и Жан помогает ему сам. Несколько быстрых движений, которые мелькают у Жана перед глазами: потянуться к тумбочке, бросить на кровать смазку, рухнуть обратно на спину, положить ладонь Жану на талию и взглянуть на Жана преданными карими глазами. Жан в глаза Джереми старается не смотреть. Тот не настаивает: наверное, давно понимает все сам. Иногда Жан искренне жалеет, что не может испытывать к Джереми чувств: сейчас, целуя его в шею и спускаясь губами ниже, он отмечает совершенство его тела. Бархатная кожа, ровный загар, мурашки выступают от малейшего прикосновения; у него сильная шея, заметный кадык, маленькие родинки по всему торсу. Жан думает, что, наверное, было бы здорово иметь Джереми в качестве партнера — чтобы постоянно наблюдать перед собой это тело, чтобы давать ему ту любовь, которой это тело заслуживает. Жан уж точно не может её предоставить. Жан знает, что он влюблён в человека, который Джереми не является — влюблен в человека недоступного и недосягаемого, каким он был для него всю жизнь, даже когда создавалась мнимая иллюзия, что ситуация обратная. И всё, что Жан сейчас может, — лишь причинять боль другим, снова и снова. Потому что Джереми никогда этого не скажет, но Жан знает: не отчаявшийся человек не станет так легко соглашаться на спонтанный секс. Поэтому, конечно, Жан лишь делает вид, что не понимает, хотя ему очевидно, что у Джереми есть к нему чувства. Вот только Жан никак не может на них ответить. Он отгоняет эти мысли прочь, заставляет себя вернуться в настоящее. Не в реальность — нет, скорее, в жизнь, смешанную в коктейль с фантазией. Самой лучшей и прекрасной в его жизни. Жан закрывает глаза и втягивает носом воздух. От Джереми пахнет цитрусом и свежим постельным бельем. Кевин бы пах не так. Но, впрочем, и его волосы всегда немного отдают лимонной цедрой и ванилью. Ладонь Жана в смазке обхватывает член Джереми, он слышит его стоны, закрывает глаза плотнее. Это возбуждает гораздо сильнее, чем дрочить в своей спальне и представлять перед собой Кевина — нет, гораздо лучше дрочить кому-то и думать о том, что этот кто-то — Кевин Дэй. Королева. Его недоступная и вечная любовь. Как же он наивен и глуп, если до сих пор не может отпустить, — но как же он его любит. Рука невольно срывается, когда Джереми издаёт очередной глухой стон. Его пальцы устраиваются у Жана на талии, поглаживают. Кевин мог бы касаться его так. Кевин мог бы… Жан втягивает воздух сквозь зубы. Пальцы ускоряют движения, он слышит тяжелое дыхание на ухо, и ему приходится прикусить губу, чтобы не простонать имя Кевина. Вдруг пальцы на его талии сжимаются чуть сильнее. — Жан, — в голосе звучит толика тревоги, так что он открывает глаза. Джереми смотрит на него. Пальцами поглаживает его кожу. — Извини. Ты останешься в одежде? Каким же этот взрослый мужчина становится робким рядом с ним. Жану даже жаль — возможно, Джереми влюблён в него так же, как он сам — в Кевина. И он знает, как это больно. Но у Джереми хотя бы есть возможность кончить от пальцев Жана, а вот Кевин… Жан забылся. Только сейчас понимает: он сам до сих пор в джинсах. Невесело усмехается, качнув головой. — Нет. Нет, я не… Нет, — он садится на коленях, дрожащими руками стягивает с себя джинсы и боксеры. Джереми тут же оглаживает его бедра, притягивает к себе, сжав его ягодицы, а следом его крепкая мозолистая ладонь ложится на член Жана, большой палец выводит круговые движения на головке, пока Джереми выливает смазку. И Жан позволяет себе снова прикрыть глаза, представляя чужие руки. В мозолях от клюшки. От постоянных тренировок. Заботливые. Знают, как коснуться Жана так, чтобы вырвать из его груди хриплый стон, знают, как он реагирует на прикосновения и знают, что именно нужно сделать, чтобы он — как сейчас — уткнулся лбом в горячее плечо и глухо заскулил. Его собственные пальцы на члене Джереми начинают двигаться быстрее, он невольно толкается бедрами вперед, устраивается удобнее, и их члены едва ощутимо соприкасаются. Но у Жана… У Жана перед глазами — Кевин, Кевин, Кевин. Его распахнутые зеленые глаза, его тяжелое дыхание прямо на ухо, его растрепанные волосы. Жан не выдерживает. Пальцы Кевина на его члене ощущаются слишком правильно. Эти пальцы двигаются быстро и резко, как он любит. Касаются его собственной ладони. Жан позволяет их членам соприкоснуться, и чужая рука обхватывает оба их члена, длинные и ловкие пальцы пачкаются в смазке сильнее; горячо, томно, быстро — как обычно. Жан жмурится, втягивает воздух сквозь зубы. Лицо Кевина встаёт перед глазами так ярко, что узел внизу живота уже невозможно игнорировать. Его татуировка, его ресницы, его спадающие на лоб пряди волос. Жан быстро моргает, веки тяжелеют, глаза слезятся, и ему уже кажется, что на кисти, лежащей на его бедре, он различает знакомые неровные шрамы. Он не прогоняет наваждение: лишь закрывает глаза и тянется за поцелуем. Пахнет мускусом, немного — потом, пахнет чем-то до отчаяния мужским и взрослым. Жан замедляется, обхватывает самое основание, сжимая, и пальцы на его члене замедляются тоже. Плавно. Вверх — вниз. Жан стонет. Позволяет себе стонать в губы, кусать, чувствовать жаркое дыхание и чужой язык, что норовит коснуться его собственного. Жан отвлекается на поцелуи, вжимается в тело Джереми своим, ногой касается его лодыжки, — Джереми остался в носках. Они так ему идут. Жан невольно опускает взгляд, чтобы увидеть их сведенные члены, жаждущие разрядки, увидеть мускулистые икры Джереми, увидеть, как он поджимает пальцы на ногах. Ощутить, как его ладонь сильнее, но всё так же мягко сжимает бедро. И Жан рушится. Осыпается на пол, словно карточный домик под порывом ветра, вдребезги разбивается на миллиард мелких осколков. Толкается в ладонь, заставляя Джереми ускориться, и кусает губу почти до боли в момент, когда кончает — кусает губу, чтобы не произнести имя, а лицо так, так отчетливо стоит перед глазами, что он не помнит, как доводит Джереми до оргазма. Пальцы двигаются машинально, не останавливаются уже после того, как Джереми изливается ему в ладонь, — и замирает он, лишь когда чужие губы нежно касаются его плеча. Останавливается, убирает пальцы. Джереми подносит ладонь к лицу, проводит по пальцам языком, и Жан смотрит затуманенным взглядом — смотрит и видит не Джереми. Кажется, тот быстро всё понимает, но ничего не делает: лишь тяжело дышит, отводя взгляд. Жан падает на спину рядом. На ощупь находит бедро Джереми, касается его разгоряченной ладонью, закрывает глаза, пытаясь отдышаться. После такого главное — оставаться в сладкой неге послеоргазменного состояния и не выходить из неё до тех пор, пока он не окажется в одиночестве. Так что Жан усердно прогоняет из головы все мысли до одной и пытается сосредоточиться на этом горячем щекотливом чувстве в паху, которое разливается вниз по бедрам, сосредоточиться на влаге между его пальцев, на тепле чужого тела рядом с собой. Закрывает глаза, вдыхает, чувствуя уже знакомый — почти родной — запах. — Всё хорошо? — Джереми склоняется к нему, целует в плечо. В момент, когда его губы касаются обнаженной разгоряченной кожи, Жан отчаянно представляет себе другие губы — и другое лицо. Быстро кивает. — Да. Спасибо, — он садится, потирая глаза чистой рукой, и ладонь Джереми скользит вниз, по бедру, останавливаясь на его голени. — И извини… Если что-то было не так. — Слова срываются с губ сами, и Джереми лишь хмурится, смотрит на него. Жан поспешно натягивает джинсы, последний раз окидывает взглядом красивые бёдра Джереми, его длинные тренированные пальцы, а после встаёт. Склоняется, целуя Джереми слегка неловко, почти в уголок губ. — Доброй ночи, Джереми. Он говорит его имя вслух для себя, но не помогает. Перед глазами — чужое лицо. — Доброй ночи, Жан. — Как всегда мягко, словно ничего и не случилось и не произошло вовсе, словно не они сейчас стонали друг другу в губы. Жан закрывает за собой дверь. Ему приходится спиной прислониться к стене и сделать глубокий вдох. Потом он пытается смыть с себя всё в душе, натягивает чистую одежду, вытирает волосы полотенцем, пока возвращается в собственную спальню, и окончательно приходит в себя, только когда ложится на чистые простыни. Лицо Кевина перед глазами бледнеет, расплывается, и Жан смотрит в стену прямо перед собой. Он бы хотел полюбить Джереми Нокса. Джереми — потрясающий: он умеет доводить Жана до оргазма, он всегда заботлив, он красив, у него подтянутое тело и обжигающий взгляд карих глаз. Он бы хотел — но он знает, что не сможет, пока эти зеленые глаза будут вытеснять всё вокруг него каждый раз, стоит ему только подумать о Кевине. Но ещё он знает, что Джереми будет здесь. Знает, что Джереми всегда будет ждать его, всегда согласится на секс без обязательств, на то, чтобы помочь друг другу сбросить напряжение, — и Жану просто интересно, как давно он обо всем догадывается. Как давно знает, что Жан заменяет им другого человека, — и позволяет так с собой поступать, получая от этого какое-то извращенное удовольствие.