Хочу с тобой

Джисону было семнадцать, когда его мать ворвалась к нему в комнату, больше похожую на взрыв подросткового бунтарства, и упала на беспорядок из белья и одежды на кровати, блаженно улыбаясь. Она спросила его о том, как бы он отнесся к тому, что его глубоко несчастная матушка начнет встречаться с очень горячим мужчиной, чтобы стать чуточку счастливее. И Джисону не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что вопрос этот — просто слова, не несущие особого смысла, а его ответ, каким бы он ни был, особого веса не понесет. Она уже встречалась с кем-то, и, видимо, пришло время познакомить своего сына и своего любовника, чтобы не разделять время. Джисон попытался улыбнуться, поднял большие пальцы вверх и заявил, что если тот мужчина достаточно горяч, то она сотворит глупость, если упустит его. Она звонко и совсем по-юношески рассмеялась, пребывая в той эйфории от влюбленности и новых отношений, которую не вспоминала давно. Джисон любил матушку, но уважал и благодарил сильнее. Решив, что он не имеет права портить ее жизнь своим мнением, он перенял ее дурашливость и весь вечер провел за расспрашиванием, сыпал вопросами о внешности мужчины и жизни до нее, делал вид заинтересованного и обеспокоенного сына, и, отчасти, не играл. Потому как действительно был обеспокоен безопасностью и благополучием женщины, что растила его все семнадцать лет одна. А с другой стороны Джисон считал себя достаточно взрослым и не думал, что должен слишком сильно в это углубляться. Если ей хотелось встречаться с кем-то, то как будет угодно. Вникнуть пришлось через два года, когда мать поставила перед фактом, что до его поступления в университет они обязательно переедут к ее жениху. Тот мужчина нравился Джисону, но он не был в особом восторге и совершенно не винил себя за это. Он все еще считал себя взрослым и осознанным, поэтому согласился с мыслями о том, что матушка подогнала ему приятеля в два с половиной раза старше его самого, и не лез в их отношения, когда убедился, что он не нес опасность. Радость и счастье в глазах матушки радовали и Джисона. После он все чаще стал общаться с ее новым мужем, поддерживал неинтересные разговоры о бейсболе и экономике страны, вежливо разговаривал и был самым лучшим приживалой. Именно приживалой иногда считал себя Джисон в их уютном гнездышке. Ему становилось неловко от тихих хихиканий, дурашливостей и воркований. Каждый раз, выходя в кухню на завтрак, он натыкался на обжимающихся «взрослых» и зачастую не смел их беспокоить, оставаясь какое-то время голодным. И жизнь его становилась все более одинокой, но не несчастной. Джисон принимал свою отстраненность, проводил время сам с собой и был доволен. Матушка его цвела и пахла, и этого было с лихвой, чтобы благодарить жизнь за спокойствие, хороший дом и достаток. Пока в один момент ему не говорят, что в конце января возвращается сын нового мужа матери. Джисон знает, что тот существует, но на другом континенте. Он знает, что тот учился в магистратуре где-то в Штатах, знает, что тот старше его самого на шесть лет, даже видел пару раз на фотографиях совсем еще мелким. Минхо — так зовут его нового якобы брата, но Джисон считает его просто еще одним приятелем, с которым они будут делить жилплощадь, так как семья его состоит из него самого и матушки. Остальных он просто не берет в расчет, рассматривая их как способы, чтобы сделать ее счастливее. Отучившись на преподавателя по высшей математике, Минхо возвращается, чтобы провести пару месяцев отпуска с отцом, познакомиться с его новой женой и, возможно, приступить к обучению студентов. Подготовка к приезду «старшего сына» в их доме начинается в тот момент, когда Минхо звонит по дерьмовой видеосвязи и говорит, что его вылет назначен через шесть дней. Джисон слышит из кухни его заикающийся голос, радостные возгласы матушки и довольные и горделивые подначивания ее мужа. Ему хочется закатить глаза, но он понимает, что поводов для гордости не мало, но еще ему хочется однажды услышать такое в свой адрес. Все шесть дней матушка его носится электровеником по дому, пытается придумать, что приготовить такого, чтобы Минхо «умер от блаженства» и надоедает Джисону с бесконечными мечтаниями о предстоящей жизни полной «семьей». Джисон все еще не считает их семьей, а в последний день перед прилетом Минхо он и вовсе задумывается об общежитии, но оставить мать не может. В аэропорту душно и неприятно пахнет. Люди носятся туда и обратно, таскают огромные чемоданы и болтают на разных языках. Джисон недовольно посматривает на них, шикая и ругаясь каждый раз, когда пластиковые колесики проезжаются по его ногам. Он ненавидит огромные столпотворения, ненавидит вокзалы и аэропорты. По большей части из-за того, что все они пропитаны едким тоскливым прощанием, что впивается в кожу сотнями маленьких игл и заставляет тревожиться, даже если он приехал сюда с целью приветствовать, а не наоборот. Через долгие два часа сиденья Джисон спрашивает почему они притащились так рано, на что матушка его невинно и глуповато хлопает глазками и говорит, что они на радостях перепутали время. И Джисону приходится со всей силы сдерживаться, чтобы не позволить глазам закатиться. Он улыбается и трется лбом о плечо матери, как делал это в детстве, когда чего-то сильно хотел. Минхо приземляется, когда начинает темнеть за огромными окнами здания. Еще полчаса он тратит на багаж, а когда выходит, то его тут же обхватывают две пары рук, едва ли не снося. Глядя, как тепло муж матушки обнимает сына, Джисон чувствует, как что-то неприятное сдавливает его сердце. У него никогда не было отца, он не знает его имени и внешности, а Минхо, который блаженно улыбается в объятиях своего, бередит старую подростковую рану, которую Джисон самостоятельно залатал абы как. А еще Минхо красив. Так красив, что даже своим уставшим видом от многочасового перелета может дать фору любому из этого здания. Когда-то Джисон думал, что его матушка отхватила действительно горячего мужчину, но Минхо заставляет его передумать лишь одним видом. Всю свою жизнь Джисон брал пример лишь с матери. Он рос, глядя как она в рогалик сворачивалась, чтобы дать ему все необходимое, но все равно какой-то частью своей жадной души он хотел отцовского тепла, возможности получить ответ на вопрос, который матери неловко задавать, и даже иногда ощущать строгость в грубом голосе. Но не суждено было исполниться его желаниям, отчего Джисон печально вздыхал всякий раз, как смотрел на мужчин постарше. Его комплекс привел его к тому, что однажды он слишком засмотрелся, а опомнился лишь тогда, когда старшеклассник упоительно мычал ему в рот, вжимаемый спиной в грязную стену туалета. Этот секрет Джисон договорился с самим собой унести в могилу. А потом он случайно наткнулся на дурацкую статью в интернете, где человек, называющий себя практикующим психологом, рассказывал о том, что если в том возрасте, когда ребенку нужно брать пример со старшего родителя своего пола, чтобы формировать ценности и паттерны поведения, нет такого родителя, то происходит подмена ценностей, и ребенок начинает формировать личность, похожую на ту, что он видит и на которую равняется. Тогда Джисон решил, что в его «ненормальности» нет странностей, если верить тому человеку, а потом, через пару лет, он пришел к выводу, что это не «ненормальность», всего лишь его личная особенность, которую он тщательно скрывал, а ту статью забыл. И тут появляется Минхо, за минуту, за которую даже ни разу на него не смотрит, вытаскивает эту «особенность», дает ей заряд существовать и обращает на себя. Уже тогда Джисон знал, что все это не приведет ни к чему хорошему. Тяжело вздохнув, он зажмуривается, приказывает телу успокоиться и не наводить шухер, и движется к сцепившимся людям. Он подходит тихо, берет один из чемоданов и сталкивается с глазами Минхо. Недоверие, страх и угроза — первое, что он чувствует. — Ты кто такой? — едко спрашивает Минхо, перехватывая обратно чемодан. Джисону хочется смеяться, когда он понимает, что был принят за вора. — Это мой сын, — отвечает его матушка таким нежным и ласковым голосом, что сердце сжимается снова. Глаза Минхо округляются, щеки краснеют, а сам он расталкивает двоих прилипал и поворачивается к Джисону, хватая его холодную руку, словно в приветствии, своими двумя теплыми руками, и принимается извиняться. — Ничего, забей. Я просто хотел помочь. Их взгляды останавливаются друг на друге на долгие секунды, все вокруг замирает как по закону самых убогих ромкомов. Джисон ощущает «дзынь», ощущает «запечатление» и все остальное, что существует в кинематографе, чтобы объяснить любовь с первого взгляда. А потом слышит голос матушки и почти хочет расплакаться от несправедливости. Он должен отпустить мужчину своей мечты, чтобы его матушка могла быть счастлива со своим. Домой возвращаются, когда время переваливает за восемь вечера. Джисон жмется к дверце машины на заднем сидении, пока Минхо, развалившись, рассказывает о выпускном и тех месяцах, что он провел там, занимаясь практикой. Он убеждает, что дико устал, что соскучился по родине. Убеждает, что рад познакомиться с новыми близкими людьми своего отца. Джисон с облегчением отмечает, что Минхо, как и он сам, не считает их своей семьей. Минхо расспрашивает Джисона о планах на будущее, предлагает свою помощь в учебе и вообще в любой из проблем. И он звучит искренне, пока на фоне Лана Дель Рей поет что-то о летней грусти, а матушка щебечет о новом комоде из красного дерева. — Они всегда такие? — тихонько спрашивает Минхо, когда на задних сидениях повисает неловкая тишина. — Какие? — хмыкает Джисон. — Мало обращают внимание на мир вокруг? Увлечены друг другом? Всегда. Тихонько похихикав, Минхо прикрывает глаза, а Джисон пользуется этим, чтобы рассмотреть его лицо, такое красивое, идеальное и привлекательное. Он решает, что будь они в другой вселенной, он бы в лепешку разбился, но завоевал бы сердце этого парня. А в этой вселенной, жестокой и несправедливой, он отдает свой шерстяной шарф Минхо, чтобы тот положил его под шею и немного подремал по дороге домой. За ужином, слишком поздним, чтобы назвать его ужином, а не ночной объедаловкой, Минхо рассказывает об Америке, а Джисон признается, что завидует по-доброму тому, что Минхо уже закончил учебу и теперь он взрослый и самостоятельный. — Быть студентом — весело, Сон-а, — хихикает тот в ответ. — Да еще и в стране, где мало что запрещено. — Минхо! — восклицает его отец. — Постыдись, ну же! — Если рядом нет полиции, то все законно, пап, — смеется Минхо. А Джисон не считает, что быть студентом действительно весело. Он вообще не видит веселья в своей жизни, потому про себя не соглашается со словами того, но вслух врет обратное. После глупых шутливых разговоров они расходятся по комнатам. Минхо же тащится за Джисоном. Он ноет, что не хочет спать на диване в гостиной, раскладывает футон в комнате Джисона и засыпает сразу же, как его хорошенькая голова касается подушки. Джисон и глаз сомкнуть не может. Он слушает тихое дыхание и звуки, смотрит на умиротворенное лицо Минхо и мечтает быть таким же свободным ото всех обязанностей. Ему стыдно признаться себе в том, что он чуть-чуть задыхается в доме с этими людьми, стыдно откровенно заявить, что не чувствует той любви от единственной родительницы, пусть она и окутывает его заботой, но заботиться и дарить любовь — разные вещи. И Джисону плохо от того, что он никак не может стать полноценной частью жизни своей матушки, никак не может избавиться от мысли, что должен быть благодарен, должен быть хорошим сыном и давать поводы для гордости. Под жужжащие мысли и ломку в конечностях он проводит всю бессонную ночь в постели. Минхо встает чуть раньше, чем в шесть утра, жалуется на часовые пояса, боль в спине и холод, чем вызывает в Джисоне смех и подначивания в сторону возраста. — Во сколько вы завтракаете? — потягивается Минхо с легким мелодичным стоном, что вгоняет Джисона в ступор, но открывшаяся полоска живота с темными волосами от пупка и вовсе запускает панику. Ему приходится тяжело сглотнуть и приложить немалое усилие, чтобы отвести взгляд, но Минхо замечает. Джисон видит, как хитро он улыбается, проводя ладонью по животу и разглаживая футболку. Он одними глазами говорит: «Смотри, я могу потрогать». Джисон снова понимает, что это не приведет ни к чему хорошему. — Джисон. — Эм… Не знаю? По выходным они встают после десяти, но я не уверен в буднях. — Ты сколько здесь живешь? — риторически спрашивает Минхо, складывая постель. Он сгибается почти вдвое, и Джисон не может не смотреть на его зад. — Неужели не ешь с ними? С ними. Словно о соседях говорит. Джисону хочется посмеяться, потому что он действительно ощущает себя соседом. — Я не люблю нарушать их утренние периоды воркования, поэтому не лезу. Взгляд Минхо полон обеспокоенности. Он открывает рот, чтобы задать еще миллион вопросов, но тут же закрывает его, упирает ладошки в бока и смотрит. Долго, пронзительно. — А ты почему не спишь? Это не тот вопрос, который Джисон ожидает. Он впадает в легкий ступор, вспоминая терзания по поводу чувства неполноценности, сокрушения из-за недостижимого красавчика и его тихие вдохи. — Не спится, — жмет он плечами, отводя глаза. — Пошли в мак тогда сходим? Оставим их одних, — заговорщицки предлагает он, но перед этим просит дождаться его из душа и дать полчаса на сборы. Минхо возвращается с мокрыми волосами, без футболки и все в тех же спортивных штанах. Будто нарочно он прячет свою красивую широкую грудь, плоский мягкий животик с соблазнительной полоской волос, от которой у Джисона рот слюной наполняется, под свитшотом в последнюю очередь. Он знает, что он хорош, знает, что новый знакомый им заинтересован, и пользуется этим во всю. И Джисон знает это. Утром в конце января холодно, но машина, в которой Минхо отвозит его в нужную забегаловку, греет зад. Из магнитолы звучит что-то рождественское, а в голове куча непристойных мыслей. Джисону от них плохо. Он с горечью отмечает, что в последние месяцы ему по умолчанию плохо от всего, что он чувствует себя несчастным. Завтракают в тишине. Перекидывания взглядами приводят Джисона к сумасшедшему смущению. Он ерзает на стуле и набивает рот, глядя в покрытый крошками стол, а когда Минхо заговаривает с ним, он не хочет отвечать. Минхо снова спрашивает про университет и планы на будущее. Джисон врет, что ему все нравится и что он доволен. Вернувшись домой они отмечают, что родители все еще спят. Тогда они решают поиграть в приставку или посмотреть что-нибудь. Джисон делает выбор в пользу второго варианта, и Минхо засыпает после десяти минут боевика, что они выбрали вместе. Месяц, что они делят комнату, пролетает для Джисона слишком незаметно. Он погружен в учебу, погружен в растущие чувства к Минхо, тонет в них, как признается себе ночами, играет примерного сына и мечтает поскорее закончить все это: университет, жизнь с родителями и навязанным «братом», который знает, что слишком горяч и откровенно этим пользуется, загоняя Джисона в смущение. Кажется, что Минхо перестает чувствовать границы дозволенного уже в первые дни, но к моменту, как начинается первый семестр Джисона, он будто ловит весеннее обострение и превращается в мартовского кота. Такого, что Джисону каждый раз хочется все бросить и рвануть к нему, чтобы погладить, поласкать, удовлетворить запросы. Минхо танцует, когда занимается уборкой или готовкой, он сходит с ума по песням Ланы и Билли Айлиш. Он щеголяет с голым торсом после душа, без спроса ложится в кровать Джисона и иногда в ней же засыпает. Он кажется безумным временами, распущенным и слишком самоуверенным. Джисон списывает это на долгие шесть лет жизни в другой стране, где с таким поведением попроще, но все еще каждый раз вздрагивает, когда тот обнимает его на прощание и в качестве приветствия. Родители в восторге от того, как хорошо поладили их детишки, и Джисон иногда переживает, что они узнают, как сильно он хочет Минхо. Одним вечером они снова играют в приставку, и Минхо тащит вишневое пиво, предлагает Джисону, а когда тот отнекивается и говорит, что никогда не пробовал алкоголь, он хохочет так сильно и громко, что лицо его краснеет, а глаза стекленеют. Этот вид приводит Джисона к еще одной панике. Ему приходится весь вечер сидеть обняв коленки, чтобы не выдать беспорядок в белье. Но пиво они пьют вместе. Минхо вливает в себя две банки, а Джисон одну; он засыпает, и Минхо относит его в кровать и ложится рядом. Утром он просыпается от отвратного вкуса во рту, видит Минхо опасно близко с собой, но не дает себе времени на разглядывания, бежит умываться и устранять следы алкоголя. Когда Минхо в середине февраля тащит ему коробку с конфетами из белого шоколада с сублимированной клубникой, Джисон хочет расплакаться. Он смотрит на мать, что хлопает в ладоши, слушая как американцы празднуют день влюбленных, и чувствует, что сходит с ума, потому что две его жизни столкнулись и вступили в борьбу. Одна, где он примерный сын, повод для гордости и лучший студент, и другая, в которой он счастлив с сыном маминого мужа, который тащит ему конфеты на день влюбленных. Джисон завис где-то в середине, и его разрывает изнутри. Он ест конфеты, но не чувствует сладости, лишь горечь сдерживаемых слез. Однажды Минхо зовет его на прогулку и приводит на выставку экзотических растений. Он с восторгом рассказывает о хищных, показывает самые редкие и так благоговейно смотрит, что душа трепещет от мысли, что это свидание. Но Джисон все еще держит себя в руках, вежливо улыбается и задвигает мысли о влюбленности в задний угол. Они возвращаются домой с глупой росянкой, за которой он не знает, как ухаживать. Его матушка довольна растением, а значит, что доволен и Джисон. С виду если только, внутри ему абсолютно наплевать на этот сорняк, он купил его, потому что именно о нем Минхо рассказывал дольше всего и восторгался сильнее. Перед первым учебным днем Минхо дожидается, пока родители уйдут спать, а после устраивает для Джисона ужин, который объявляет трагичным, потому как они хоронят беззаботную школьную жизнь, а после двух банок вишневого пива он меняет тему их собрания. Теперь Минхо поздравляет Джисона со вступлением во взрослую студенческую жизнь, что наполнится алкоголем, весельем и развратом. Джисон хочет всего этого лишь с Минхо. Утром Джисон просыпается слишком рано. Он умывается, надевает черные слаксы и белый джемпер, укладывает волосы и выходит на кухню, чтобы накачаться кофеином. Он нервничает слишком сильно для того, чтобы поесть, но Минхо уже ждет его с вафлями с клубникой и сливками, и Джисон не может отказаться. В честь первого учебного дня Минхо дарит Джисону подвеску с серебряной луной на черном шнурке. Он отмахивается от благодарностей, говорит, что это дешевая безделушка, что должна немного поднять настроение перед первым тяжелым учебным днем, но звезды в глазах Джисона заставляют его замереть. Между ними образуется небо, галактика, вселенная. В жалких двух метрах берет начало и находит конец жизнь всего. Джисон уходит в университет с улыбкой, которая сменяется слезами сразу же, стоит ему покинуть дом. В тот день он решает посвятить себя учебе и меньше контактировать с Минхо. И ему удается первые шесть недель. Он считает каждый день, когда создает в глазах Минхо обиду, отказываясь от всех его предложений провести время. Все это время он глотает тугой ком, убеждает себя, что ему это не нужно, и играет хорошего сына. Он рад, что его матушка счастлива, но счастье ее слишком большой ценой дается ему. Когда в один из дней Джисону становится особенно тяжело, он капитулирует перед своими желаниями и выходит в гостиную. Он видит, как Минхо куда-то собирается и вежливо интересуется о его планах. — У моего друга детства день рождения. Ему исполнилось двадцать пять вчера. — О, хорошо повеселись, — улыбается Джисон в ответ, но совсем не замечает, как грустно и вымученно. — Хочешь со мной? Внутри Джисона цветут пионы в тот момент от того, как сильно он хочет, но он боится соглашаться, боится, что это нарушит его решение отдалиться. — Тебе нужно отдыхать, Сон-а, слишком зашился в своих конспектах. И Джисон соглашается. Он надевает красивую одежду, снова тонет в многозначительных взглядах Минхо, и выходит в ночь, ожидая подвоха от собственного решения. Именинника зовут Феликс. Он красив и утончен. А еще веселый, дружелюбный и очень, очень тактильный. Джисон ощущает это на себе после двух бутылок соджу. Как и ощущает руки Минхо на плече. Со стороны они выглядят как друзья, но Джисон сгорает изнутри. С ним, как самым младшим и новеньким в компании, возятся и общаются больше, чем с кем-либо другим. Хенджин, еще один друг Минхо, рассказывает ему глупые шутки и заставляет смеяться до слез, Сынмин занимается гнусными подкалываниями, от которых Минхо показушно бесится, а Феликс трогает и все пытается расслабить. Эти люди нравятся Джисону, но не так, как Минхо. Они приятны ему как приятели, с которыми можно повеселиться, провести нескучно время или поболтать о всяких неважных важностях. Но Минхо — другая история. Минхо хочется целиком и полностью. После возвращения Джисон помогает Минхо раздеться и лечь на футон, сам принимает душ, пьет воду и ложится в кровать, но уснуть не может. Он листает социальные сети, принимает подписки от Феликса и Хенджина в инстаграме. И на следующий день, когда Феликс зовет его на еще одну вечеринку, он соглашается. Феликс кажется ему милым и добрым. Таким, который не сможет сделать ему еще хуже. Он проводит с ним много свободного времени, больше, чем с Минхо. Он трусливо бежит от своих чувств и расстроенных взглядов Минхо. И ему кажется, что удачно, пока однажды он не возвращается домой слишком поздно. Его мать спит, а Минхо сидит на кухне с чашкой кофе. Он здоровается и снимает верхнюю одежду, а потом бежит к холодильнику. — Феликс тебя не накормил? — ядовито спрашивает Минхо. — Я не хотел есть в маке. Хочется чего-нибудь домашнего. Из домашнего в холодильнике только яйца, но и те сырые. Минхо вызывается сделать ему сэндвич с яйцом и ветчиной, а Джисон в это время бежит в душ. Он справляется очень быстро, поэтому яйцо в сэндвиче обжигает его рот. Минхо все то время, что он ест, смотрит со злобой и обидой, но молча, а когда Джисон идет помыть тарелку, то Минхо вскакивает, ворчит что-то о том, чтобы тот шел спать перед университетом, и Джисон соглашается, перед этим потрепав его по волосам. Это становится фатальной ошибкой, потому как Минхо, перебрав все матерные слова, бросает тарелку в раковину с такой силой, что она разбивается, а после хватает Джисона за плечи и прижимает к себе. Так крепко и тесно, что Джисон забывает о том, что ему необходимо дышать. Он мечтал о таких объятиях долгие месяцы, а теперь его прошибает острый страх, что на шум могут выйти родители или он сам может сотворить что-то, за что потом будет ругать себя до конца своей жалкой жизни. Но Минхо забирает это на себя. Он целует Джисона так отчаянно и трепетно, что тому плакать хочется. Снова. Он вообще считает, что стал жалким нытиком рядом с Минхо. Растерявшись всего на несколько секунд, Джисон пытается отвечать. Неумело и слишком слюняво — так, как умеет. Он двигает губами, посасывает губы Минхо и хнычет, потому что ему не просто больно, ему чертовски больно и горько от самого сладкого и желанного поцелуя в его жизни. Когда по щеке скатывается слеза, он отскакивает и тут же бежит в комнату. Джисон собирает необходимые вещи в рюкзак и покидает дом. Убегая, он не видит Минхо на кухне. Только разбитая тарелка свидетельствует о том, что все произошедшее — реальность. Джисон ночует у Феликса. Он не может уснуть на новом месте, в новом запахе, с абсолютно чужим шумом дыхания рядом. Он привык к Минхо. Но просчитался. Теперь он думает, что брак его матери под угрозой из-за него, и чувствует себя еще более дерьмово, а Минхо накидывает ему больше мыслей для размышления, печатая сообщения, в которых спрашивает о его местонахождении. Он пишет, что волнуется и предлагает забрать, но Джисон игнорирует их все. Он игнорирует Минхо весь последующий день и остальные три, которые ночует у Феликса. В последнюю ночь он предлагает тому выпить, и получив соглашение, просит вишневое пиво. Джисону горько его пить, потому как это любимое пиво Минхо, но он не может и не хочет что-либо другое. Феликс аккуратно и вежливо интересуется о причине, по которой Джисон не хочет возвращаться домой, объясняя это тем, что в бред о ссоре с родителями не поверил. И тогда Джисон сдается, он допивает банку пива залпом, а после выдает: — Минхо поцеловал меня, — говорит он и тут же зажмуривается, чтобы не видеть реакцию. — Это было очевидно, — грустно говорит Феликс. — То, как он смотрел и рычал на всех, кто к тебе приближался. Джисон молчит. Так долго, что сердцебиение отдается церковным колоколом в ушах, оглушает и доставляет дискомфорт. Чувства Минхо были очевидны точно так же, как и его. — И теперь ты винишь себя? — Да, — отвечает Джисон. — Ты должен с ним поговорить, объяснить, что так делать нельзя и расставить все по местам, чтобы не мучаться самому и не мучить его. — Вся проблема в том, что я не могу, — говорит Джисон, чувствуя подступающие слезы. — Я не хочу. Но и хочу. Моя мать слишком много страдала, чтобы лишиться этого всего из-за меня и моей пристрасти к мужчинам. Одному конкретно. Это жалкое предательство. — Но вы никто друг другу, Джисон. И на этом разговор о Минхо заканчивается. Джисон решает замять его, решает напиться и провести время с Феликсом. Они болтают до рассвета, а потом Феликс, раскрасневшийся и пьяненький, предлагает поцеловаться. Джисон грустно усмехается, потому что интерес Феликса был так же очевиден, как и Минхо в своих чувствах. И тогда Джисон решает провести эксперимент. Он соглашается, позволяет Феликсу уложить свою маленькую ладошку на его мягкую щеку и коснуться губ. И поцелуй этот нежный и трепетный, но абсолютно бесчувственный для Джисона, пусть Феликс и вкладывает в него свою симпатию. Мягкие губки того сладко трогают его собственные, медленно и тягуче, язык касается губ, но глубже не проникает, а Джисон и не хочет. Он хочет первый серьезный поцелуй с совсем другим человеком. Когда эксперимент заканчивается неудачей, Джисон засыпает, а через пару часов едет в университет, ругая себя за этот поступок. Он остается у Феликса еще на два дня, а после возвращается домой, когда мать обеспокоенно спрашивает Джисона о причинах такого долго отсутствия. Ему горько и смешно от того, что почти неделю он не ночевал дома, а из всех людей, кто должен был беспокоиться, сходил с ума лишь Минхо — абсолютно чужой для него человек. Но он все еще не мог позволить себе совершить предательство, даже если родной ему человек променял его на другого. Он считает, что его мать заслужила это и почти не осуждает. В день возвращения он решительно идет к себе, чтобы поговорить с Минхо, сказать, чтобы он перестал его любить, отвергнуть. Но находит Минхо спящего на своей кровати. Он сопит так привычно и по-родному, что сердце Джисона сжимается от того, как сильно он скучал по звуку этого дыхания. Джисон дожидается, пока Минхо проснется, а после ложится рядом, опускает ладонь на грудь, обещая себе, что это награда за предстоящие муки, и говорит: — Мы не можем. Три слова, что заставляют Минхо напрячься, затаить дыхание. — Мы или ты? — Моя мама… Она наконец-то счастлива, что я за сын, если разрушу ее брак таким образом? Несколько минут проходят в абсолютной нетронутой тишине. Джисон думает, что Минхо снова уснул, но тот смотрит в потолок своими большими темными глазами. — Эти все игры у них под носом не приведут ни к чему хорошему. Минхо накрывает его ладонь на груди своей и сжимает. — Мы никто друг другу, не родственники. Оба взрослые, чтобы принимать решения и жить так, как хочется. Да мы даже не росли вместе, чтобы можно было о чем-то таком неправильном заикнуться. Иногда мне кажется, что ты намеренно выбираешь быть несчастным, даже не позволяя себе думать о том, чтобы попробовать. Глупо, Сон-и. И Джисон теряется от этих слов. Он хочет поругаться, поскандалить, но в конечном итоге соглашается. Он никогда не рискнет попробовать, чувствуя непомерный долг перед единственной родительницей. — Ты не знаешь о чем говоришь, — ядовито защищается он. — А мой отец женат на твоей матери? Кажется, да. Мы в одном положении. Джисон злится. Он приподнимается на локте, чтобы заглянуть в глаза того, но в то же мгновение теряется и зависает, не смея смотреть в лицо, что снится ему каждую ночь в счастливых и не очень снах. И лишь во сне он может быть с ним. — Бред. — Скажи мне в глаза, что мы не можем, — говорит Минхо. — Посмотри и скажи это, чтобы я снова не поверил. Не может. Джисон не может и двинуться, не говоря о том, чтобы говорить. Он чувствует влагу в глазах, а потом все резко обрывается, и Минхо нависает над ним, снова прижимаясь своими губами. Так близко и так далеко одновременно. Этот поцелуй наполнен невысказанными словами, чувствами и печалью. Джисон хочет, чтобы через касания губ Минхо понял, как ему страшно и трусливо, хочет, чтобы тот, наконец-то, заглянул к нему в душу, ощутил ту боль, что разъедает его день за днем. Он приоткрывает рот, когда Минхо давит большим пальцем на подбородок и впускает язык. Неглубоко и так приятно, Минхо лижет его собственный, словно школьник в первый поцелуй, но Джисону так сильно нравится это, так невероятно, что он хочет навсегда остаться в этом моменте, где позволяет Минхо облизывать свои губы, где касается его языка своим. Ему хочется вылезти из кожи из-за размера чувств к этому человеку. Но все когда-то должно закончиться, кроме его собственных страданий. Джисон засыпает в объятиях Минхо в эту ночь, а наутро все идет слишком нормально. Словно и не было того разговора и поцелуев. Минхо просто Минхо. Он шутит, подкалывает и продолжает смотреть с Джисоном фильмы, играть в приставку. Он больше не обнимает его перед уходом и после возвращения, не тащит незначительные для всех безделушки, но значащие для них двоих слишком много. Сосед, приятель, друг. Не более. И, кажется, это именно то, чего и добивался Джисон, но почему тогда так плохо? Дни складываются в недели, те в месяцы, а Минхо продолжает свой спектакль, что бесит Джисона, но очень радует родителей. В попытке отвлечься Джисон сближается с Феликсом. Он не находит в себе сил рассказать об истинной природе того поцелуя, но заставляет себя быть вежливым, что со временем даже отыгрывать не приходится. Феликс становится близок его сердцу, но как тот самый братишка, которым должен был стать Минхо. В один из дней Джисон уговаривает себя дать шанс Феликсу и себе, принять его ухаживания. Второй поцелуй происходит после похода в ресторан, где Феликс за него платит. И он не ощущается как-то горько и неправильно, как в первый раз. Просто все еще доставляет дискомфорт, но это не мешает Джисону наслаждаться контактом. Как и отстраненность Минхо не мешает ему наслаждаться свиданиями, которые Феликс именно так и называет, ухаживаниями и подарками. Он принимает сладости и украшения, которые складывает в отдельную шкатулку и никогда не надевает, благодарит Феликса искренне и от всей души, позволяет обнимать себя и целовать, но в пределах его квартиры. Однажды в конце первого месяца лета Джисон возвращается домой и обнаруживает Минхо в гостиной. Перед ним на столике стоит большой букет цветов. Лицо Минхо пылает яростью, тело напряжено, а атмосфера вокруг кричит Джисону бежать. Но он идет в пасть голодному тигру сам. — Привет, — здоровается он, подходя к цветам. Среди лиловых бутонов открытка. «Спасибо, что позволяешь мне быть рядом». Текст машинописный, без подписи, но Джисон знает, что это от Феликса. — Что это значит? — спрашивает Минхо. — Ты отшил меня, чтобы сблизиться с кем-то другим? — Это Феликс, — признается Джисон. — Кажется, я нравлюсь ему. — О, поверь, я знаю. Уже успел пообщаться. Слова повергают Джисона в страх. Он чувствует, как последние месяцы натянутого идеального спокойствия крошатся и рассыпаются. — И что ты ему сказал? — аккуратно интересуется Джисон, присаживаясь на диван рядом. — Что уводить парней — не круто, — хмыкает Минхо. — Но он ответил, что ты не козлик, чтобы тебя можно было увести. — И он прав. — Я знаю! — громко отвечает Минхо. — Знаю, но как я могу смириться, когда вижу тебя каждый день, заставляю себя держаться подальше, потому что ты попросил, потому что счастье матери для тебя важно, но ты якшаешься с моим лучшим другом?! — Я просто позволяю ему быть рядом, — пытается оправдаться Джисон. — Он попросил дать тебе шанс побыть счастливым тоже. Не ей же одной все лавры собирать. И я не могу согласиться, но и отказаться от тебя не могу. Когда Минхо поворачивается, Джисон видит его красные глаза, чувствует алкогольное дыхание и понимает. — Но я должен согласиться с его словами. Должен отпустить тебя, потому что Феликс хороший человек. Он сможет заслужить тебя. Джисон не отвечает ничего. Он лишь помогает Минхо подняться, поддерживает его, пока ведет в комнату, помогает раздеться и укладывает в свою постель. Минхо пьян и расстроен, и Джисон его понимает. Он ненавидит себя еще сильнее. Пользуясь тем, что Минхо пьян и почти уснул, Джисон целует его, не встречая ответа. Он проводит ладонью по его щеке, оставляет еще один легкий поцелуй на крылышке носа, где прячется маленькая миленькая родинка, и ложится на футон. Утром Джисон делает вид, что произошедшего не было, но в последующие дни неосознанно отдаляется от Феликса. Он бежит из университета домой, тащит вредные, но вкусные угощения, соглашается играть в приставку и даже выходит погулять с Минхо, когда жара спадает. В начале июля Джисон пишет Феликсу о том, что им лучше не переходить черту «друзья», лучше остановиться и не портить отношения. Феликс отвечает, что это было ожидаемо, что не злится и хочет лишь счастья для Джисона. Минхо воспринимает поведение Джисона как сигнал к действию, поэтому снова становится тем Минхо, которым был в первый месяц своего пребывания дома. Он снова тащит сладости, приносит маленькие подарки, такие как серьги для его недавно проколотых ушей или футболки с любимыми исполнителями. И когда Минхо снова обнимает его перед уходом и после, Джисон опять задумывается о том, что все идет не туда, куда нужно. Причиной для серьезного разговора становится поцелуй в щеку на прощание. Джисон сидит на парах, как на иголках, прокручивает предстоящий диалог в сотне вариаций, а когда возвращается, снова получает поцелуй и начинает прямо с порога. — Что это значит? — Что? — спрашивает озадаченный Минхо. — Все это. Подарки, объятия и теперь вот поцелуи. Мы же говорили на эту тему. — Мне показалось, что ты поднял белый флаг. И ты отшил Феликса, стал больше времени проводить со мной. Скажи мне, что я не мог ошибиться, потому что за двадцать пять лет жизни я думал, что научился распознавать сигналы. И Джисону хочется завыть, потому что он так плох во всем. А еще он не может винить Минхо, не тогда, когда на самом деле подавал ему чертовы сигналы, пусть и не осознавал это в полной мере. — Но мы говорили об этом. Я сказал, что не могу! — переходит на крик Джисон. — Как же ты не понимаешь, черт возьми? Я не поставлю себя выше женщины, что дала мне жизнь и вырастила. — Ей нет дела до тебя, — спокойно отвечает Минхо. — Она вырастила тебя и отпустила во взрослую жизнь, нашла себе нового человека, о котором заботится. Так почему ты ведешь себя как ребенок? Ты ревнуешь? Почему ты осознанно заставляешь себя страдать? Джисон чувствует, как катятся слезы по горящим красным щекам. Он хочет развернуться и уйти, но тогда он рискует доказать Минхо, что он просто ребенок. Недолюбленный, травмированный самим собой и отчаянно желающий быть там, где хочется, а не где нужно. — Ты эгоист! — шипит сквозь слезы Джисон. Он делает шаг вперед, указывая пальцем на Минхо. — Чертов эгоист. Почему ты меня не слышишь? Кто разрешил тебе придумывать обо мне все это дерьмо? Я не люблю тебя, ты не нравишься мне, я не хочу быть с тобой, — врет он, захлебываясь слезами и подходя ближе, чтобы упереть палец в грудь того. Минхо смотрит. Молчит и смотрит. А Джисон готов на стены лезть, готов провалиться на этом месте, чтобы больше не переживать все эти чувства. Он открывает рот, чтобы сказать еще одну ложь, но не может произнести ни слова, потому как взгляд цепляется за малиновые губы. Он не думает, когда набрасывается с поцелуями на Минхо. Не думает ни о чем, кроме долгожданного удовлетворения после нескончаемых страданий. И тогда он считает эгоистом себя. Джисон целует его и все же может додуматься до того, что он на самом деле ведет себя как ребенок. Этим поступком он доказал это. Доказал, что его слова и действия абсолютно противоречат друг другу. — Ты любишь меня, — отрывается Минхо от его губ. — Как и я люблю тебя. Джисон засыпает в объятиях Минхо, обещая себе снова, что это последний раз, что чувства больше не возьмут верх. Он позволяет себе быть счастливым одну единственную ночь в объятиях желанного человека, даже если эта ночь начинается во второй половине дня. Он хочет взять от этого момента все, потому что утро снова установит невидимые границы. Но Минхо решает иначе. Он берет в привычку зажимать Джисона в каждом доступном углу и в каждую минутку, когда уверен, что их не обнаружат. И каждый раз Джисон обещает себе, что вот этот поцелуй последний. Когда тает в ванной, прижатый к стеклу душевой кабины, когда млеет на кухне, сидя на столешнице и сжимая бедрами талию Минхо, когда скулит в его губы, вдавленный в матрас, и еще тысяча случаев и тысяча лживых обещаний. Он теряется в себе, теряется в чувствах и вине, не может посмотреть в глаза матери, не может проводить с ней столько же времени, как и раньше. Как и не сразу замечает, что это именно она начинает его избегать. Свои переживания он хочет высказать Минхо, спросить о возможных причинах, но снова оказывается усажен на колени и притянут в нежном поцелуе. От нетерпения и волнения Джисон ерзает сильнее обычного, он сопротивляется мыслям, лезущим против его воли в голову, крепче хватается за Минхо, чем заставляет его взволнованно вздыхать. — Сон-а, если ты не перестанешь, то я зайду слишком далеко и буду винить себя, — предупреждает он, прижимая Джисона к себе. Тот слишком увлечен близостью, чтобы немедленно осознать суть слов Минхо, и понимает лишь тогда, когда руки того начинают свое путешествие по его телу под футболкой. Он мелко дрожит и поскуливает в губы, сжимает ладошками щеки, прижимая большие пальцы к челюсти. А Минхо не скупится на касания. Он замирает лишь на мгновение, когда просовывает руку под шорты и белье, касается ягодицы, ждет одобрения. Но Джисон не может остановиться, как бы сильно он не хотел, потому как единственное, чего он хочет на самом деле — Минхо. Воздух становится на десятки градусов горячее, когда он чувствует вставший член Минхо. Но сам неловкости не ощущает, нагло потираясь о его живот своим. На отдаленных границах здравого рассудка он думает, что переходит черту, но находящийся рядом заставляет его лишь своим растрепанным эротичным видом забыть обо всех установках, перейти все те границы и отдаться мгновению. — Постой, — просит Минхо, подхватывая Джисона под ягодицы. Он укладывает его на кровать, нависает сверху и снова затягивает в поцелуй, словно отвлекая от руки, пробирающейся в белье. От первого касания к своему члену Джисон вздрагивает и прикусывает губу Минхо. Он распахивает глаза, но не просит остановиться, не вырывается, лишь откидывает голову на подушку, выгибая шею, к которой Минхо тут же присасывается слюнявыми поцелуями. — Так хорошо, — будто в бреду скулит Джисон. — Хорошо. Мне хорошо. — Я знаю, — между поцелуями говорит Минхо, а после делает еще лучше, усиливает все ощущения Джисона, сжимая свой собственный член, прижатый к его. — Помоги мне, — просит он, притягивая руку Джисона к тому месту, где соединяются их тела. И они начинают медленно, тягуче и томно, словно в желании подразнить друг друга, но этот момент заканчивает ровно там же, где начинается сдерживаемая месяцами страсть. Джисон стервенеет, лишается рассудка и отдается желаниям и Минхо. В этот момент он готов позволить ему делать со своим телом все, что угодно, лишь бы это был Минхо. И ему сейчас нет дела до странной матери, до своих загонов и неправильности ситуации. Он занят быстрыми движениями рукой и губами Минхо, что вылизывают его кожу шеи. — Не сдерживайся, — просит Минхо. — Мы же одни. Джисон и не собирается. Он не пытается держать голос под контролем, лаская слух Минхо своими стонами, он цепляется пальцами свободной руки за плечо того, сжимая сильнее с каждым мгновением, за которое становится ближе к оргазму. — Стой, — просит Минхо, останавливая руки за секунду до взрыва. — Очень сухо. Дай мне… Он сплевывает, размазывая слюну по красным головкам, а после возобновляет движения и предупреждает, что не сможет держаться долго и уже готов. Джисон хочет ответить, что он тоже, но не может, не тогда, когда его мысли заняты лишь приближающимся оргазмом, он перестает дышать, лишь бы не спугнуть это чувство, лишь бы позволить ему разрушить его. Он кончает себе на грудь и на руку Минхо, а через мгновение Минхо повторяет за ним, создавая еще больший беспорядок, но не брезгует им, молча убирает руку и падает на Джисона, пачкаясь в смешанных жидкостях, даже не потрудившись убрать член в трусы. — Как быстро уменьшается, — говорит Джисон, все еще сжимая член Минхо, зажатый между телами. — Ты убийца атмосферы. Когда оба приводят себя в порядок и убирают следы своего греха, Джисон все же решается рассказать, что чувствует отстраненность матери и очень беспокоится по этому поводу. Тогда Минхо отвечает ему то же, что и Феликс сказал когда-то давно: — Поговори с ней. Спроси в лоб. Ты больше не малыш, что должен гнаться за одобрением и бояться обидеть словом. Если ее поведение тебя напрягает, то задай вопрос. Джисон решается на разговор, когда мать скатывается в гнусный игнор. Она показательно его избегает и почти не разговаривает. Он идет к ней и просит минутку. А после вываливает свой вопрос, который даже не приводит ее к непониманию, будто она давно ждала. — Я видела вас, — признается она сразу же, как только Джисон закрывает рот. — Встала ночью в туалет и видела, как вы целуетесь. Как ты мог, сын? Не похоже было, что ты сопротивлялся. — Прости, — все, что может ответить Джисон, ощущая, как стены его внутреннего мирка рухнули. — Это неправильно, Джисон-и, — бросается она к сыну, но за секунду до касания отпрянывает, словно от прокаженного. — Ненормально, мерзко. — Я неприятен тебе? — Не думаю, что смогу смотреть на тебя так, как раньше. Ты все еще мой сын, а я твоя мать, и это странно, потому что я тебя так не воспитывала, но, кажется, тебя слишком легко испортить. Джисон снова чувствует слезы. Осенний дождь за окном подвывает ему в такт. — Мама, пожалуйста, прости. Я исправлюсь, обещаю, мама. Тогда она позволяет себе взять ладони сына в руки и говорит: — Никогда я не смогу принять твою эту сущность, но постараюсь быть заботливой матерью, пока ты не закончишь университет и не уйдешь во взрослую жизнь. — Ты рассказывала… — Нет. — Не говори ему, пожалуйста. Не нужно портить их с Минхо отношения. Это моя вина. Я слишком жадный и это я его совратил. Она не говорит ему ни слова, молча отворачиваясь к окну. В своей кровати Джисон плачет. Он рад, что Минхо пошел к друзьям на вечер, рад, что может не сдерживать рыданий, иначе он наломал бы дров, наговорив ему всяких глупостей. В этот момент ему хочется просто исчезнуть, раствориться в воздухе, слиться с пустотой. Ему так больно, что он не может даже понять, зачем пытался быть таким примерным и хорошим, если так легко был отвергнут из-за собственной ненатуральной натуры. Прорыдав всю ночь, Джисон идет в университет слишком рано. Он с нежностью смотрит на спящего на футоне растрепанного Минхо, берет необходимые вещи и уходит. На ночь он просится к Феликсу, говорит, что поймет, если тот ему откажет после случившего, но Феликс не считает, что произошло что-то ужасное, поэтому впускает его, позволяет остаться, не терзая допросом. Обеспокоенный Минхо написывает Джисону весь вечер, он говорит, что волнуется, что готов приехать и забрать, просит лишь сообщить, где он находится. Но Джисон игнорирует его. Он спит на диване Феликса, и мать ему не звонит. Последующие дни проходят точно в таком же порядке: университет, диван Феликса и снова по кругу. На седьмой день дверь в квартиру распахивается, и влетает злющий Минхо. По виноватому виду Феликса Джисон понимает, что это он выдал его. И стоит глазам их столкнуться, как вся злость с Минхо спадает. Он в несколько шагов долетает до дивана и обнимает Джисона. Так крепко и сладко, что Джисон снова плачет. — Идем домой? — просит Минхо, но тот качает головой и мычит. Тогда он обещает, что не повезет его туда, но все еще хочет забрать его от Феликса. Джисон садится в машину, сжимая свой рюкзак, набитый в спешке собранными вещами. Минхо отвозит его в незнакомый район. Он тихий и спокойный, на улицах горят желтые фонари, в многоэтажках за окнами живут свои жизни кучи незнакомых людей. А Джисон стоит посреди двора и чувствует себя таким одиноким, таким несчастным, что снова хочется рыдать. Он ругает себя за слюнтяйство, втягивает вечерний воздух носом и спешит за Минхо. Квартира, в которую они приходят, пахнет пылью и сыростью, пахнет слишком долгим отсутствием жизни в этих стенах. Она маленькая и уютно обставленная. Даже засохшие цветы в горшках на окне не портят уют. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно. Не нужно больше скитаться по чужим людям. Минхо протягивает ему ключи с кошачьей жопкой на кольце. — Это единственный экземпляр, — говорит он, опустив голову. — Скажи мне, что тебе нужно, и я привезу. Джисон перечисляет все нужное, а когда Минхо уезжает, он включает музыку и принимается за уборку. Попутно он находит фотографии маленького Минхо с очаровательной женщиной. Они оба так похожи, что Джисон сразу же понимает, кто обнимает неугомонного малыша. От Минхо он узнает, что эта квартира, которая досталась ему от матери. Она жила здесь до замужества. Тот говорит, что планировал съехать сюда сразу, как только найдет подходящую работу, чтобы не сидеть на шее отца. Признается, что не готов оставить Джисона без помощи. Признается, что любит. Дни в новой квартире тянутся медленно. Минхо заезжает, когда убеждается, что Джисон приходит из университета, привозит еду и остается ненадолго поболтать, говорит, что родители начали ссориться, что его мать часто выглядит измученной и разбитой, а после уезжает. В один из дней Джисону звонит она. Уставшим голосом она интересуется о месте его проживания. — Все хорошо, тебе не стоит волноваться, — говорит ей Джисон как можно мягче, все еще боясь обидеть. — Возвращайся домой. Перестань ерундой заниматься. Мы все волнуемся за тебя. — Я… — собирается он с мыслями, чтобы сказать то, что освободит его раз и навсегда. — Я больше не буду мешать тебе жить лучшую жизнь, хорошо, мам? Тебе не комфортно со мной, а мне слишком больно от этого, поэтому лучшим из вариантов для нас будет разойтись и жить свои жизни, не причиняя страданий друг другу. Мы привыкнем жить вдали друг от друга. Я буду любить Минхо, а ты люби своего мужа, хорошо? Только будь счастлива, ладно? И береги себя. Она молчит, не опровергая слов сына, лишь просит прощения и сбрасывает звонок. Джисон вдруг чувствует, как из-за рухнувших стен подбирается к нему освобождение, как его перевернутый мир будто встал на место, будто занял то положение, в котором и должен был быть. Он чувствует облегчение. Минхо приезжает к нему через два дня, и Джисон хочет поделиться, хочет все рассказать, но тот набрасывается на него с гневной тирадой, спрашивает, почему тот умолчал о том, что произошло. — В этом не было смысла, — говорит с улыбкой Джисон. — Все уже позади. Мы отпустили друг друга. — Но я думал, что снова сделал что-то не так, что это моя вина, — признается Минхо. — Отчасти, — соглашается Джисон. — Ты сыграл немаловажную роль, но если бы не ты, я бы до сей поры жил в страхе разочаровать родителей. — Значит ли это… За окном начинается снег. В желтом свете фонарей редкие снежинки кружат свои танцы в абсолютной свободе, которую Джисон разделяет с ними. — Может ли означать, что у нас есть шанс? — Я не хочу начинать все здесь и сейчас. Мне нужно немного времени, чтобы утихомирить эмоции, переварить случившееся, понимаешь? Мое восстановление не твоя обязанность, и я обещаю, что приду к тебе, как только почувствую, что не буду готов заплакать от малейшего потрясения. Нужно подтянуть долги по учебе и извиниться перед Феликсом. Минхо молчит. Его глаза блестят, а на губах грустная улыбка. — Ты дождешься меня? Если да, то я обещаю, что больше не позволю отпустить меня. Даже если останусь все таким же нытиком, ты не отвертишься, — хихикает он. Минхо уезжает, и Джисон позволяет себе прореветь в подушку всю ночь. Он идет в университет опухший, а вечером назначает встречу с Феликсом. Он решает разобраться с этим в первую очередь, потому как потом он оказывается целиком и полностью занят учебой, которую упускал из-за интрижки с Минхо и ссоры с матерью. В первую очередь Джисон просит прощения у друга и обнимает его. Феликс снова говорит, что ему не за что извиняться. Он выслушивает историю и с каждой минутой его кукольное личико приобретает печаль. В этот вечер Джисон отчетливо чувствует дружеские узы с этим человеком. На прощание Феликс просит поцеловать его в последний раз, чтобы закрыть неудачную тему с невзаимными чувствами. В начале февраля Джисон сдает экзамены и закрывает сессию на отлично, но гордости за себя не чувствует. Он с чистым разумом забирает документы, покидает здание университета в последний раз, мысленно прощаясь, и возвращается домой. Он все еще борется с желанием позвонить матушке и похвастаться результатами, но с каждым прожитым днем потребность в ее одобрении становится слабее. Однажды в середине февраля, когда в стране, где жил Минхо, отмечают день влюбленных, он звонит ему, впервые за несколько недель. — Через полчаса я начинаю новую жизнь. Хочешь со мной? Минхо тут же скидывает звонок, а уже через двенадцать минут он стоит на пороге квартиры в тапочках и домашнем свитере, смотрит огромными слезящимися глазами и в неверии протягивает руки. И Джисон обнимает его, крепко и так нежно. Он закрывает за ним дверь, оставляя все ссоры и страдания за ней, пока сжимает в руках то единственное, что ему было необходимо, чтобы жить счастливо.