Somnia

Сморгнуть бы ночь. Но я разучился. Это случилось в прореху между выдохом и вдохом — в ту слепую щель, куда не втискивается ни одна стрелка. Перестав быть декорацией за стеклом, она отклеилась от небосвода, миновала кожу, кости и втекла в самую сердцевину, где слова «поздно» и «рано» теряют смысл, а длится только одно — моё единственное, кромешное состояние. Я знаю это точно, потому что не сплю три года, четыре месяца и, кажется, двенадцать дней. Или тринадцать. Я перестал считать, когда сбился в седьмой раз, а начинать заново было лень. За окном — Сеул. Точнее, та его часть, которая никогда не спит. Неоновые вывески пульсируют в ритме, который не совпадает с моим сердцебиением. Красный, синий, зелёный. Красный, синий, зелёный. Где-то внизу, на двадцать этажей ниже, редкие машины разрезают мокрый асфальт — ночью прошел дождь, а я даже не заметил. Для меня дождь — это только звук. Или отражение в оконном стекле, когда поворачиваешь голову слишком резко. Я стою посреди студии. Так я называю это место, хотя любой нормальный человек назвал бы его берлогой, складом хлама или, в лучшем случае, мастерской сумасшедшего. Холсты размером от ладони до человеческого роста прислонены к стенам в три ряда. Некоторые — чистые, девственно-белые, ждущие. Большинство — исписанные, исцарапанные, замазанные. Лица. Только лица. Тысячи лиц, которые смотрят на меня со стен, с полок, с пола. Они все разные и все одинаковые. У них правильные черты, точные пропорции, выверенные тени. У них есть носы, губы, глаза. Но у них нет... Я не могу подобрать слово. Души? Слишком пафосно. Жизни? Слишком банально. Того самого? Да. Того самого. Чего-то, что заставило бы меня остановиться и сказать: "Вот. Нашёл. Готово. Можно умереть спокойно". Вместо этого я смотрю на свои руки. Пальцы в масляной краске, под ногтями — въевшийся умбра, который не отмыть ничем. Даже скипидаром. Особенно скипидаром. Скипидар. Я подношу кисть к лицу — ту самую, которой работал последние... сколько? Часа три? Четыре? — и вдыхаю. Резкий, химический, почти невыносимый для нормального человека запах. Для меня это единственное, что прочищает голову. Единственное, что возвращает меня в тело, когда мысли расползаются, как краска по мокрому холсту. Я нюхаю скипидар, и мир на секунду становится чётким. Запах — это якорь. Мой личный. Единственный, который ещё работает. В углу студии лежит матрас. Я отказываюсь называть это кроватью, потому что кровать — это место, где спят. А я не сплю. Я лежу. Смотрю в потолок. Слушаю, как город гудит за стеной. Иногда считаю трещины на штукатурке — их семнадцать, если считать от окна к двери. Если считать от двери к окну — тоже семнадцать, но в другом порядке. Я проверял. Снотворное стоит на подоконнике. Пузырёк с рецептурной надписью, которую я уже выучил наизусть. Доктор Кан сказала принимать по одной, за полчаса до сна. Доктор Кан не понимает, что для меня нет "до сна". Есть только "до" и "после", но "до" длится вечность, а "после" не наступает никогда. Я не принимаю их. Коплю. На чёрный день. Или на чёрную ночь. Или просто на всякий случай. Сегодня — обычная ночь. То есть, обычная для меня. Город живёт своей жизнью, а я стою с кистью в руке и смотрю на портрет, который только что закончил. На портрете — женщина. Лет тридцати. Темные волосы, высокие скулы, тонкие губы. Заказчица. Она приходила три дня назад, позировала два часа, говорила о чем-то неважном — о погоде, о пробках, о своем муже, который не понимает искусства. Я слушал вполуха, запоминая только то, как свет ложится на её переносицу, как тень падает от ресниц, как складываются морщинки вокруг глаз, когда она улыбается. Я написал её. Честно. Добросовестно. Технически безупречно. И сейчас, глядя на этот портрет, я чувствую только одно — пустоту. Она смотрит на меня со стеклянной улыбкой. Глаза — два озера, но без дна. Просто поверхность. Красивая, правильная, идеально выписанная поверхность. Я провожу пальцем по ещё влажной краске. На подушечке остается след — телесный, тёплый, почти живой. — Кого ты ищешь? — спрашиваю я вслух. В студии тихо. Только холодильник гудит на кухне (если можно назвать кухней угол с плиткой и раковиной) и где-то далеко воет сирена. Я не жду ответа. Я никогда не жду ответа. Но иногда вопросы сами вырываются наружу, как воздух из проколотого шарика. Поворачиваюсь к окну. В отражении стекла — я. Растрёпанные волосы, чёрная футболка с пятнами краски, тёмные круги под глазами, которые уже стали частью лица. Я выгляжу как призрак самого себя. Может, я и есть призрак. За спиной, в отражении, видны холсты. Все эти лица. Они смотрят на мой затылок. Интересно, что они видят? — Дурак, — говорю я своему отражению. — Нашёл чем заниматься. Философия в три часа ночи. Часы на телефоне показывают 03:47. Я бросаю кисть в банку со скипидаром. Она входит с мягким "чвак", поднимая маленькую волну ядовитой жидкости. Запах становится сильнее. Я вдыхаю глубже. В кармане вибрирует телефон. Сообщение от матери: "Ты спишь?". Я смотрю на экран и не отвечаю. Потому что если отвечу "нет", она начнёт звонить. Если отвечу "да", она не поверит и тоже начнёт звонить. Материнская интуиция — штука пострашнее скипидара. Убираю телефон обратно. Подхожу к матрасу, падаю на него спиной. Смотрю в потолок. Семнадцать трещин. Сегодня я проверю, не появилась ли восемнадцатая. Сон не приходит. Он вообще редко приходит. Вместо него — состояние между. Тело лежит, глаза закрыты, но сознание работает на полную мощность. Мысли скачут, как блохи на бездомной собаке. Образы. Лица. Линии. Тени. Я вспоминаю сегодняшний день. Вернее, вчерашний. Уже вчерашний. Я выходил в город. Ездил за красками в магазин на Хонде. Там было много людей. Слишком много. Я старался не смотреть на них в упор, но привычка — вторая натура. Я всё равно смотрел. Всматривался. Лица в метро. Сотни лиц. Одни — закрытые, как ставни. Другие — распахнутые, как окна в летний день. Третьи — просто лица, без особых примет. Я запоминал их всех. Автоматически. Как дыхание. И среди них... Стоп. Я открываю глаза. Среди них было одно. Мелькнуло и исчезло. На секунду. Меньше. На платформе, когда поезд уже закрывал двери. Кто-то стоял напротив, в соседнем вагоне. Лицо, прижатое к стеклу? Или просто отражение? Я не могу вспомнить. Пытаюсь — и не могу. Только ощущение. Свет. Тепло. Что-то, от чего захотелось смотреть ещё. Но поезд ушёл. — Ерунда, — говорю я потолку. — Показалось. Потолок молчит. Он вообще неразговорчивый. Я закрываю глаза. Мысли продолжают скакать. Краски. Холсты. Доктор Кан. Её кабинет с бежевыми стенами и обязательным фикусом в углу. Её голос: "Чон Чонгук-сси, вы должны понимать, что хроническая бессонница — это не просто неудобство. Это разрушение личности. Ваш мозг не отдыхает, он продолжает работать, и постепенно грань между реальностью и воображением стирается". Я тогда засмеялся. Сказал: "Доктор, я художник. У меня эта грань всегда была под вопросом". Она не оценила шутку. В кармане снова вибрация. Мать: "Я знаю, что ты не спишь. Ответь". Я выключаю звук. За окном медленно светлеет. Небо из чёрного становится тёмно-синим, потом серым, потом в нём появляются розовые прожилки. Рассвет. Самый страшный час для бессонника. Потому что с рассветом приходит понимание: ещё одна ночь прошла. Ты снова не выспался. Снова будешь ходить как зомби. Снова будешь пить кофе литрами, чтобы хоть как-то функционировать. Я встаю. Подхожу к холсту с женщиной. Смотрю на неё в утреннем свете. При дневном освещении недостатки видны лучше. Я ищу их. Нахожу. Тень под подбородком можно было сделать мягче. Блик в глазах — ярче. Я беру новую кисть. Работа не ждёт. Заказчица приедет послезавтра. Надо успеть. Пока я смешиваю краски на палитре, в голову закрадывается мысль — та самая, от которой я отмахиваюсь каждое утро, но которая возвращается снова и снова: "А что, если того самого лица вообще не существует? Что, если я ищу то, чего нет? Что, если все эти годы я просто гоняюсь за призраком?" Я замираю с кистью в воздухе. — Тогда, — говорю я вслух, — ты просто сумасшедший художник, который рисует пустоту. Ответа нет. Только запах скипидара, въедающийся в лёгкие, и первые лучи солнца, ползущие по грязному полу студии. Я начинаю работать.