Somnia

Бежевые стены. Белый потолок. Окно с решёткой. Я лежу на койке и смотрю в одну точку. Трещин на потолке нет. Я уже искал. Гладкий, стерильный, чужой. Здесь даже потолок не хочет со мной разговаривать. Пахнет хлоркой и чем-то лекарственным. Тоска по скипидару накатывает волной — там, дома, я хотя бы знал, кто я. Здесь я просто "пациент" с бумажкой на тумбочке. Сколько я тут? День? Три? Часы идут, но время не движется. — Чон Чонгук-сси, как вы себя чувствуете? Я поворачиваю голову. Шея хрустит — слишком долго лежал без движения. В дверях — женщина. Знакомое лицо. Бежевый кардиган, усталые глаза, фикуса не хватает для комплекта. — Доктор Кан? — Да. Я приехала, как только узнала. — Она подходит, садится на стул рядом с койкой. Стул пластиковый, скрипучий. Здесь всё скрипит. — Ваша мать мне позвонила. — Зачем? — Затем, что вы в больнице. С истощением и подозрением на психотический эпизод. — Я не псих. — Я знаю. — Она смотрит на меня внимательно, изучающе. Под глазами у неё тени — или мне кажется? — Расскажите, что случилось. Я молчу. Она ждёт. Не торопит. Просто сидит рядом, и это почему-то тяжелее, чем если бы она давила. — Чон Чонгук-сси. Я ваш врач уже три года. Я видела вас в разном состоянии. Когда вы не спали по десять дней. Когда рисовали до кровавых мозолей. Когда плакали из-за того, что не можете найти "то самое лицо". Но такого — никогда. Расскажите. И я рассказываю. Сначала слова идут тяжело, как краска из засохшего тюбика. Потом потоком. Про доставщика с улыбкой, которая выбила воздух из лёгких. Про то, как он остался — сначала на час, потом навсегда. Про портреты, которые заполнили стены, потому что я не мог остановиться. Про Чеджу, где море пахло им. Про его голос, его руки, его обещания, которые я считал вечными. Про утро, когда он исчез, а стены стали голыми, как кости. Я даже рассказываю про снотворное. Про то, как глотал горстями, пытаясь вернуться в сон, где он был. Про голоса, которые начал слышать. Про то, как соседка сказала, что я всегда жил один. Когда я заканчиваю, в горле пересохло. Доктор Кан молчит, смотрит в окно. За ним — серое небо, больничный двор, одинокое дерево. — Вы знаете, что такое "кризис гиперреализации"? — спрашивает она наконец. — Нет. — Это состояние, при котором мозг, истощённый длительной бессонницей и изоляцией, начинает создавать очень реалистичные образы. Людей, которых на самом деле нет. Целые отношения. Целые жизни. — Она поворачивается ко мне. — Иногда эти образы настолько реальны, что человек не может отличить их от действительности. Он чувствует, трогает, любит. А потом — просыпается. — Вы думаете, я его выдумал? — Я думаю, что ваш мозг, измученный одиночеством и творческим кризисом, создал идеального партнёра. Личность, которая восполнила всё, чего вам не хватало. Свет, тепло, принятие, любовь. Это не шизофрения. Это защитный механизм. Самый сложный и красивый из всех, что я видела. — Нет. — Я качаю головой. Трясутся губы, но я не позволяю себе плакать. — Он был настоящим. Я чувствовал его. Я касался его. Я целовал его. Вы не понимаете. — Мозг может симулировать всё. Тактильные ощущения, запахи, голоса. Он может создать целый мир, который будет для вас реальнее этого. — Она обводит рукой палату. — Вопрос не в том, был ли он реальным. Вопрос в том, готовы ли вы принять, что его нет. — А если я не готов? — Тогда вы останетесь здесь. Будете глотать таблетки, слушать голоса и ждать, пока он вернётся. Он не вернётся, Чон Чонгук. — Откуда вы знаете? — Потому что такие вещи не возвращаются. Они приходят один раз — чтобы спасти вас или добить. В вашем случае, кажется, спасти. Вы живы. — Это жизнь? Лежать здесь и смотреть в потолок без трещин? — Это начало. Дальше вы выбираете. Я закрываю глаза. Передо мной — его лицо. Ямочка на щеке. Родинка за ухом. Улыбка, от которой внутри разливалось тепло. — Я не могу, — шепчу я. — Я не могу без него. — Знаю. — Доктор Кан встаёт. Стул скрипит. — Поэтому мы будем работать. Каждый день. Пока не сможете. Полностью забыть — это невозможно. Но научиться жить с этим — да. — А если я не хочу учиться? — Тогда вы умрёте. Медленно. В этой палате или в своей студии. Разницы никакой. Но если вы умрёте — кто будет рисовать его? Кто запомнит его улыбку? Кто расскажет миру, что он был? Я молчу. — Вот именно, — говорит она тихо. — Отдыхайте. Завтра начнём. Она уходит. Дверь закрывается с мягким шипением. Я остаюсь один. Белый потолок. Без трещин. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить его лицо. Оно расплывается, тает, уходит. — Не уходи, — шепчу я. — Пожалуйста.