разложение

Пятьсот лет, как он не чувствовал солнце; пятьсот лет, как он разлагается заживо.  Проклятие вечной жизни медленно поедает тело, и Капитано уже давно тень всего, кем был и чем являлся.  Но на кости руки ложится женская ладонь и пламя, которое Мавуика носит в груди, согревает, как солнце.  Страшно даже шевельнуться; Капитано боится, что рассыпется в прах. Но прикосновение девушки невесомое; она держит ладонь над почерневшими костями и завернувшими в когти ногтями. Он монстр, он ублюдок, он чудовище, и это не изменить. Капитано пытался, даже обращался к Дотторе; ничего. Разложение не остановить, и когда тело сбросит последний слой плоти, проклятие возьмется за разум.  Память уже мутнеет.  … — Я уже давно не человек, — вздыхает мужчина, не осмеливаясь даже приподнять шлем.  Мавуика ждет, облокотившись о стол.  — Я богиня пламени, — когда молчание затягивается, вздыхает девушка. — Мне знакомо истинное уродство, которое оставляет после себя огонь. Тебе меня не напугать.  — Я гниль и гной, — не отступает Капитано. Упрямство — дурная черта, но едва ли не единственная, которая осталась.  Архонт опускается на колени подле него; аккуратно касается черной брони.  — Прекрати. Ты воин. Все, что случилось после… я сомневаюсь, что ты желал этого.  Если девушка вздрогнет, когда поднимет оранжевый взгляд, Капитано обещает себе броситься в пламя. Но Мавуика ничем не выражает страх или отвращение; только взгляд наполняет нежная, трепетная жалость — и в первый раз это не ощущается, как оскорбление.  Богиня протягивает ладонь, но не осмеливается прикоснуться; боится, что тогда последние нити плоти распадутся.  Мужчина все равно подается в прикосновении и шумно втягивает воздух продырявленными легкими.  Так и замирает; за миллиметр до того, как ощутить прикосновение горячей, живой кожи. Это все, что он может себе позволить.  — Я был… другой. Сильный, — шепчет Капитано, закрывая когда-то голубые глаза — уже лишь черные пропасти.  Рыжие пряди Мавуики переливаются, будто жидкое золото. Полутемное помещение наполняет солнечный свет и Капитано, живой скелет, подставляет лицо под ласковые лучи.  Слабые, совершенно не обжигают; последний блик солнца, созданный специально для него.  — Ничего не изменилось, — тихо отзывается Мавиука.  — Жаль, что мы не встретились пятьсот лет назад, — и разговор совершенно не про дуэль, не про бой и не про сражение.  В груди болит то, что давно выклевали падальщики.