Спанктобер 2024

      Ключевые слова: репетиция, актеры, порка, исторический фильм

      ***

      Интервью с режиссером Полуковским у меня как-то сразу не задалось. Во-первых, я опоздал — не по своей вине, конечно, а из-за транспорта, и еще меня долго не пускала в знаменитый дом на набережной тетка-вахтерша. Так что первое впечатление было испорчено. Во-вторых, Даниил Захарович был как будто не в духе — так мне показалось. Много курил, отвечал коротко, не хотелось ему говорить — это было видно.       Я представился:       — Родион Савицкий. Репортер журнала «Новый луч».       Мы пожали друг другу руки, он проводил меня в гостиную, усадил в кресло напротив, и началось мое хождение по мукам. Я спрашивал по бумажке: где он родился, где учился, как выбрал профессию, что думает о научно-техническом прогрессе и его влиянии на современное искусство. Он говорил односложно, как на допросе: «В Тбилиси», «Во ВГИКе», «Случайно».       — Знаете, — сверкнул он линзами квадратных очков, — я ведь снимаю исторические фильмы, и чем меньше в моем творчестве заметно влияние прогресса, тем, конечно же, лучше. Ближе, так сказать, к духу времени.       Вопросов в моем блокноте оставалось все меньше, и я сглотнул, прочитав предпоследний.       — Даниил Захарович, а каковы сейчас ваши творческие планы?       Он поморщился:       — Вы в журналистике недавно, верно? Вы стажер?       — Почему вы так решили? — спросил я, заливаясь краской стыда.       — О, не обижайтесь! Просто вы так молоды! Да и вопросы немного… тривиальные, вам самому так не кажется?       — Простите, — стал оправдываться я, краснея еще больше, — это редакционное задание. Темы для беседы девочки подбирали… У нас ведь журнал молодежный, в основном про науку и технику.       — Ну, понятно, понятно. Чаю не хотите?       Я вежливо отказался. Он снова закурил, раздраженно перекатывая между тонкими пальцами сигарету.       — А у вас на съемках фильмов забавные случаи были? — озвучил я последний вопрос.       Мне вдруг показалось — на миг, — что он сейчас встанет и даст мне затрещину. Промелькнуло что-то такое в глазах… Но он усмехнулся, снял очки, потер переносицу. Посмотрел знаменитым своим пронзительным взглядом, и я почувствовал себя совсем неуютно. Сижу, вчерашний студент — сегодняшний журналист, перед знаменитым режиссером, мэтром, на фильмах которого выросло уже не одно поколение советских людей, и спрашиваю о какой-то ерунде.       — Вы извините за эти глупости, — промямлил я. — Мне, конечно, стоило бы подготовиться получше, да и девочкам тоже… Только время у вас отняли.       — Очень хорошо, что вы сами это понимаете, — улыбнулся он. — Своего времени на общение с вами мне нисколько не жаль, поймите меня правильно. Мне жаль ваших читателей, которым будет ужасно скучно читать пустое интервью!       Я хотел было уже встать и откланяться, но он поднял ладонь и продолжил:       — Бывали у нас забавные случаи и не раз! Чтобы на съемочной площадке все шло по плану от начала и до конца — вот такого никогда не было. А анекдотов — сколько хотите. Вы записываете?       Я проверил диктофон — тот исправно крутил магнитную ленту. Кивнул.       Даниил Захарович откинулся на спинку кресла, затянулся и начал рассказ:       — Знаете, я ведь терпеть не могу работать с детьми! Особенно, когда в картине их много. Хуже всего — подростки, на площадке они всегда ведут себя безобразно. Это понятно: они не профессиональные актеры, они устают, им скучно, и если компания подбирается большая, то начинают резвиться. Сколько с ними уже было проблем! Реквизит портят, срывают рабочий процесс. Помню, на съемках «Купавы» столько они нам дублей запороли, сколько испортили дорогостоящей пленки — ужас! Хихикают, веселятся, слова забывают. Кстати, многое тогда, из неудачного, все-таки попало в окончательный монтаж, но там это было к месту: массовка, хороводы, веселье. Но так бывает, увы, не всегда. Чаще приходится кричать, призывать к порядку, а я этого совсем не умею — я человек тихий. Дети это чувствуют и распоясываются. Иной раз так и хочется…       Даниил Захарович вдруг поднял руку с дымящейся сигаретой и указал в темноту коридора, где щелкнула входная дверь:       — Сын из школы пришел. Мой Кирюшка. Кстати! Я вам, пожалуй, про него и расскажу. С ним тоже случился на съемках забавный случай. Правда, ему он, скорее всего, таким уж забавным не показался. Кирилл?       В комнату вошел, смущаясь, мальчик лет тринадцати. В школьной форме, очень скромный и застенчивый.       — Здравствуйте, — робко улыбнулся он мне.       Мы обменялись рукопожатиями, и он послушно сел рядом с отцом.       — Так вот, — продолжил знаменитый режиссер. — Это случилось на съемках последнего фильма — «За пядью пядь». Вы смотрели?       Я ответил, что видел фильм и он мне очень понравился.       — Отрадно слышать, — оживился Даниил Захарович. — У картины была непростая судьба. Один только сценарий четырнадцать раз переписывали, представляете? Каждый раз приходилось в Москве утверждать. Бюджет-то огромный! Да и тема сложная — становление государства Российского, молодые годы, смутное время. Много, знаете ли, неоднозначных моментов, нюансов всяких политических… В общем, пришлось за картину побороться. Но, в конце концов, утвердили — и сценарий, и актеров, и бюджет. Даже Кодак под это дело выделили, а не поганую Свему. Съемочная группа была в двести человек! Под аппаратуру отдельный поезд заказывать пришлось. На главную роль самого Высоковского удалось через худсовет протащить, а это было чертовски непросто… Был он тогда в опале.       Даниил Захарович резко наклонился ко мне и доверительно попросил:       — Насчет «поганой» Свемы, вы, пожалуйста, потом вырежьте, ладно? А то как-то…       Я согласно закивал:       — Конечно, конечно!       — Чудно! Снимали в Ярославле. Там много подходящей натуры — храмы, монастыри. Часть сцен потом, конечно, доснимали в павильоне на Мосфильме. Рабочий процесс в самом разгаре, отсняли уже половину и тут ко мне прибегает Галина Петровна — наш помреж — и говорит: «Мальчишка наотрез отказывается сниматься». «Как так, — спрашиваю, — в чем дело». Оказывается, сцена ему не понравилась. Шалапут малолетний! Не захотел, видите ли с голой задницей под розги ложиться! Представляете такое? Вся площадка его уговаривала: и ассистенты, и гримеры — объясняли, что пороть-то будут не по-настоящему, что розги бутафорские, что следы потом краплаком нарисуют, а он ни в какую! «Стыдно» — говорит!       Вызываю я его на доверительную беседу.       — Что же ты, — спрашиваю, — хулиган, нам картину портишь? Ведь договор с тобой подписан! Родители не против. Сценарий ты читал, про сцену заранее знал. Как так?       А он мне выдает: «Снимайте каскадера! Вы ведь можете? Я про кино все знаю!»       — Не каскадера, — говорю, — а дублера, если уж на то пошло. И нет у меня в ставке для тебя дублеров. Не хватало еще! Что тебе не нравится? С голой попой на экране светиться не хочешь? Ну, расскажешь потом, что это не твоя, а из папье-маше сделали — делов-то!       А он упрямится. Снимайте, говорит, дублера, я отказываюсь!       Я ему ставлю ультиматум: либо снимаешься и без всяких кривляний, либо прощай, друг сердечный, никто с тобой возиться не будет! Он мнется. Потом выдает: «Ну раз так, — говорит, — то и не буду! Вычеркивайте меня».       Представляете? Вычеркивайте! Полфильма уже отснято! Хорошо, хоть роль у него была эпизодическая. И что теперь с ним делать? Вырезать из картины? Сценарий переписывать посреди съемочного процесса? Невозможно. Искать замену? Некогда! Слава богу с Высоковским совместные сцены не успели снять. Тут Кирилл и подвернулся — моя палочка-выручалочка. — Даниил Захарович ласково потрепал сына по волосам. — Я ведь его всегда на большие картины с собой беру, он у меня много где снимался. В основном в массовке, конечно, но и в эпизодах тоже. Парень привычный!       Я шлю в Москву телеграмму: так, мол, и так, у нас замена актера. Кирюшу быстро утвердили. Рост, возраст, типаж — все подходило идеально. Стали с ним детали разбирать, и тут мне уже эта будущая звезда выдает: «Папа, — говорит, — а нельзя как-то эту сцену по-другому снять? С другого ракурса? Комбинированными съемками, например, или монтаж сделать?» — представляете? Нахватался умных слов!       Да что ж такое, думаю. Что вам там за препон? Сцена-то сцена — разложили отрока на лавке и розгами высекли! Три минуты всего. «Ну, ты-то, — спрашиваю, — должен понимать, что так не делают? Раскадровки утверждены, снимаем по плану». Уговорил, короче.       Начали. Сцену прогнали с Кириллом начерно, отрепетировали. Гримеры поработали, костюм, согласно эпохе подобрали — любо-дорого. Розги заготовили — настоящие, само собой, чтобы в кадре органично смотрелось. Палач — его, кстати, сам Федор Барановский играет, заметили? — в образ отлично вошел. Дали ему установку: как махать, как пороть — чтобы эффектно, но не больно. Свет, камера, мотор! Первый дубль: лежит мой сынок на лавке со спущенными портками и… хихикает! Представляете? Смешно ему! А там вся сцена крупными планами — лицо, лавка, розги, попа. А он веселится!       Я командую: камера стоп! Что еще за выходки? Что за комедия? У нас серьезное кино, а не водевиль! Смута! Страшные годы Отечества! Кровь, пот и слезы! Поговорил с ним. Объяснил. Вроде он все понял. Проникся.       Дубль второй. Свет, камера, мотор! А сынок мой ненаглядный на лавке от хохота трясется! Дубль третий — та же история! Я быстро все сворачиваю: съемочной группе — перерыв на обед. Актеры свободны!       Зову Кирилла на разговор. «Что, — спрашиваю, — такое? В чем дело». А он мне: «Холодно голым лежать, стыдно, щекотно». Я ему руку на плечо кладу: «Ты, сынок, про метод Станиславского слышал? Полное погружение! Представь, что тебя взаправду высекут! Поймали враги и пытают. Не тонкими прутиками к заду легонько прикладываются, а настоящими розгами до крови бьют! Сможешь?» Он ведь у меня вообще-то мальчишка талантливый, умеет перевоплощаться.       Кивает. «Постараюсь» — говорит. А я сам думаю: «Какой к черту Станиславский? Там же все на личном опыте построено, а у меня ребенок не то что непоротый, ни разу ладонью не шлепали! Нет, сынок, больше ты мне ни одного дубля не испортишь! Попробуем другой метод».       Вы знаете, сколько стоит цветной Кодак? А во сколько обходится целый день работы съемочной группы? Волгу можно купить! Да что — Волгу… А ставку самого Высоковского представляете? Артист первой величины — четыреста рублей в день. А загруженность у него какая! И так еле уговорили на главную роль. Да и время уже поджимало, столько дней потратили, меняя актера! В общем, Кирилла я прошу: «Давай, сынок, постарайся. Надо выложиться на полную», а сам зову потихоньку Барановского:       — Федя, — говорю. — Ты же видишь, что творится? Этак мы весь график сорвем! А давай-ка по-старинке? Как на съемках «Опричнины», помнишь? Когда та актриса никак заплакать не могла?       Он смущается. «А не жалко мальчишку?» — спрашивает. Мне жалко, конечно, родного сына розгами взаправду драть, а что делать? Ведь сроки горят! Ставлю Феде задачу: чтобы с первых же кадров эффект был. «Ты уж, — говорю, — постарайся. Стегни его разок-другой по-настоящему! Не со всей силы, ясное дело, не покалечь, но чтоб прочувствовал».       Собрали всех. Сцена готова. В кадре — лавка, розги, на лавке отрок со спущенными портками, по ногам и рукам привязанный, попа в фокусе — все как надо. Начали: свет, камера, мотор! Федя замахивается и бьет — по-настоящему. И тут пошла у Кирилла роль: выгнулся дугой и как взвизгнет! Ни следа былого веселья, никакой халтуры — идеально. Я не дышу — только бы техника не подвела. Но нет, все в порядке: камера по станине едет плавно, свет как надо настроен, все работает. Оператор — Егор Палыч — свое дело знает.       Федя снова бьет — второй раз, как договаривались. Снова взаправду. Кирюха визжит, из глаз слезы фонтаном — на заду правильный след вспыхивает, такой никаким гримом не нарисуешь — на большом экране всегда видно, где натура, а где бутафория. Камера едет, проходим долгий план: от крупного ко всей сцене целиком. Федя теперь розгу опускает, вовремя притормаживая — уже можно. А сынок мой ревет-заливается! Очень достоверно получилось. «Ну, — думаю, — сработало».       «Стоп, — командую, — снято!»       И тут оператор говорит: «Надо бы еще разок, а то что-то с резкостью».       Даниил Захарович рассмеялся и ласково обнял сына за плечи:       — Короче, пришлось тогда Кирюше несладко! Четыре дубля сделали — один другого лучше. Достоверность полная! Федя постарался. Следов на попе уже столько, что не сосчитать! Отвязали мальчишку всего зареванного. Штаны натянул, шипит, волком на всех смотрит, слезы по щекам размазывает. «Больше сниматься не буду!» — кричит. Ну, понятно — все его тут же обнимать и утешать. Галина Петровна нос ему вытирает, Федя руку жмет — поздравляет с удачными съемками. Я объясняю, что искусство иногда требует жертв.       Два дня потом со мной не разговаривал, представляете? С трудом прощение у сына выпросил! Еще, конечно, гонорар за съемки помог: купили ему магнитофон импортный — «Грюндик», двухкассетный, с записью. Кроссовки американские — по блату достали. Помирились, в общем. И главное — сцена вышла замечательно!       Даниил Захарович чмокнул покрасневшего мальчика в ухо:       — Ну иди, сынок, уроки делай.       Кирилл поспешно ушел, явно смущенный и рассказом, и отцовской лаской, а я проверил диктофон.       — Ну как? — спросил меня режиссер, лукаво улыбаясь. — Забавная история?       — Как вам сказать, — замялся я. — Не уверен, что это подойдет для публикации…       — Да и черт с ней, с публикацией! — махнул рукой Даниил Захарович. — Придумайте там что-нибудь сами, вы же журналист! Или опубликуйте коротенько мою биографию, раз уж так надо: родился, учился, женился, снимает кино. Вы мне лучше вот что скажите, — наклонился он поближе, — вы сами в фильме не хотели бы сняться?       Вопрос меня огорошил.       — Я?       — Именно! Родион… простите, как вас по батюшке?       — Петрович…       — Видите ли, Родик, есть чудный проект: картина про жизнь учащихся Бурсы! Бурсаков, слышали про таких? Материал прекрасный — историческая драма, много острых сцен. Для вас есть отличная роль! Вы на нее по типажу очень подходите: юны, мило провинциальны, взгляд такой наивный, ямочки на щеках. Прямо типичный бурсачок! Как вам мое предложение?       Я растерялся:       — Очень неожиданно. Простите, даже не знаю…       — А что тут знать? — напирал Даниил Захарович. — Вы уж извините меня за прямоту, но репортер из вас так себе! Не ваше это занятие. Не спорьте, я многих повидал. Так почему бы вам не попробовать себя в другом деле, не менее достойном? Кино! Кто в здравом уме откажется сниматься в кино?       — Мне надо подумать, — пискнул я, совсем смутившись.       — Пройдете пробы, тогда и будете думать! Но роль ваша, уверяю! Видите ли, мне тут директор картины навязывает одного актера, но ему уже за тридцать, какой из него бурсак? Давно уже пора от этой традиции отходить — перестарков снимать на юных ролях. А у вас фактура подходящая, вы справитесь! Роль, конечно, второго плана, но выразительная и со словами — не эпизод. Кстати, в паре будете с Федей Барановским — он уже подписан.       Только имейте в виду — никаких замен и дублеров!