Спанктобер 2024

      Ключевые слова: праздник, угол, песня, порка, веселье.

      ***

      Из паба мы тогда выскочили пьяные в дребедень. Кармайкл был из нас троих самым трезвым — то ли возраст сказался (ему уже исполнилось пятнадцать), то ли выпил он меньше остальных. Шел он сам, чеканя шаг, как кавалерист на марше. Даже не шатался почти. Я плелся следом, стараясь не запутаться в собственных ногах — они, ублюдки, все норовили ниже колен завязаться узлом, — а Синеглазка висел на моем плече, будто небрежно накинутое манто, и, кажется, просто спал.       «Как же вам, мелюзге, в том пабе налили?» — спросите вы. Отвечу: да очень просто — праздник у них был, день кого-то из местных Святых. Гулянка, смех, веселье, песни! Хозяйка паба, миссис Мак… — черт, забыл ее ирландскую фамилию — поставила нам в честь такого дела по кружечке эля. Потом в суматохе налила еще по кружечке, потом нам налил хозяин, а потом уже мы сами себе доливали — внаглую.       Вообще-то мы зашли туда просто позвонить и, может быть, купить чипсов с солью и уксусом, но кто же знал, что все так удачно обернется! Пятница, вечер, публика расслабленная. Хозяева выставили на стойку несколько бочонков пива, припасенного специально к праздничку, и веселились наравне с гостями. Народу в паб набилось, наверное, добрая сотня человек: все как один в клетчатом твиде, с красными носами и хмельным огоньком в глазах — типичные завсегдатаи, подогретые жаждой бесплатного пива. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то уже затевал драку из-за проигранного в дартс шиллинга. Нас, троих мальчишек в школьной форме, никто и не замечал — не до того всем было.       Синеглазку сморило первым — «Теплое коричневое» оказалось ему не по зубам. Он положил голову мне на плечо и бормотал что-то про мамин пирог с ревенем — мол, можно ли ему еще кусочек, — а где, интересно, я ему такой возьму? Сам я поплыл после третьей кружки и еще засомневался было, стоит ли продолжать, но Кармайкл пошел за добавкой и принес тарелку соленых орешков, еще пива и «Леди Бензин» в высоких стаканах. Мы выпили это адово пойло, а потом разделили на двоих порцию Синеглазки. Короче, я не хочу хвастаться, понимаете, но, учитывая, сколько мы приняли на грудь, держались мы неплохо!       До школы добрались без приключений. Пролезли сквозь дыру в ограждении, потом пошли вдоль стены к пожарному выходу. Мимо окон первого этажа (где спортзал), мимо административного крыла, мимо столовой, мимо библиотеки (тут Кармайкл задержался, ему приспичило отлить у старого дуба), мимо спален малышни (она на первом этаже), мимо окон учительской, мимо спортзала, мимо столовой, мимо чертовой библиотеки, мимо старого дуба (в этот раз отлил я)… И тут до нас доперло, что мы ходим вокруг школы кругами.       Кармайкл остановился так резко, что я влетел носом ему в затылок. Синеглазка очухался и сонно сказал, что хочет спать в полосатой пижаме, а не в клетчатой — совсем он, бедняга, ничего не соображал.       Помню, Кармайкл стоял, потирал затылок и оглядывался с видом полководца перед решающим сражением, я трогал ушибленный нос и старался половчее взвалить себе на закорки юного герцога, который никак не хотел стоять ровно, и тут дверь пожарного выхода отворилась и нас поманили пальцем.       — Туда! — радостно приказал Кармайкл и первым шагнул на свет. Я пошел за ним следом, с трудом подняв на ноги Синеглазку.       Ввалились. И только тут, при свете лампы, мы рассмотрели своего учителя.       — Добрый вечер, джентльмены! — приветствовал нас мистер Леннард. — Кармайкл, который час?       — Время детское, сэр! — весело ответил заводила.       — Я вижу. С завтрашнего дня ваше свободное время принадлежит мне, раз вы сами не знаете, как распорядиться им с толком, — хмурился учитель. — Питти, — обратился он ко мне, — застегните ширинку и ради бога объясните, что случилось с Сине… с Долишем?       — Он ужасно устал, сэр, — нашелся я. — Как и мы все! Эти сельские праздники здорово выматывают, сэр. Просто мрак!       — Ну, еще бы! В четырнадцать лет, должно быть, утомляют куда сильнее обычного. — Леннард подошел к нам вплотную, взял Синеглазку за подбородок, заглянул ему в сонные глаза. — Чем больше я вам разрешаю, тем больше вы распоясываетесь, мальчики! Ладно, это подождет до завтра. А сейчас быстро по спальням — мыться и в постели! И чтобы тихо как мухи! Не дай бог кто-нибудь увидит вас, таких красивых, — лично потом с каждого три шкуры спущу!       Мы поспешили на второй этаж в спальни старшеклассников, по пути стремительно трезвея. Конечно, было большой удачей, что нам встретился именно Леннард, а не кто-то другой, — например, Браун или, упаси господь, сам директор школы, — но было что-то странное в том, как ловко он нас подкараулил — прямо ко времени. Выходить за ворота и даже бывать в городе в свободное время нам не запрещалось, но за пьянку последствия могли быть весьма драматическими, вплоть до исключения. Так что мы с Кармайклом мигом запихнули квелого герцога в его спальню, а сами поспешили по своим — лишь бы никому не попасться на глаза.       Утро на следующий день выдалось пасмурным, под стать нашему настроению. Завтракали мы в траурном молчании, несмотря на то, что повар разошелся в честь выходных: на столе были и тыквенный пирог, и кексы, и пудинг, и горячего шоколада можно было взять сколько хочешь. Каждый из нас думал об одном: что ждет наши задницы во время «беседы» у Леннарда, на которую нам следовало явиться к полудню.       Синеглазка совсем не притронулся к завтраку, только без конца размешивал шоколад в чашке и хмуро глядел в окно на мутные от октябрьской мороси английские поля. Кармайкл ел с аппетитом, но так, как едят последний завтрак приговоренные — с отчаянной решимостью вкусить радости жизни в последний раз. Один я не поддался панике и не тосковал: под ремнем мистера Леннарда моя задница в том году уже побывала и большой трагедии я в этом не видел — было терпимо.       После завтрака, когда по субботам все обычно разбредались кто куда, мы направили свои стопы в библиотеку и там, на диване, двое моих приятелей принялись вполголоса делиться страхами:       — До крови выпорет! — мрачно пророчествовал Кармайкл. — Он уже грозился…       — Если исключат, мама очень расстроится, — вздохнул Синеглазка.       — Да хватит вам паниковать! — успокаивал я. — Будто впервой получать по задницам!       — Если из школы выгонят, меня ждет военное училище, — буркнул Кармайкл. — Отец пообещал. Уж лучше порка!       — Наверное, и правда лучше, — грустно согласился Синеглазка. — Хотя совсем ничего было бы еще лучше!       — Надейся, как же, — с мстительным сарказмом отозвался Кармайкл. — Помечтай еще, что он нас по головкам погладит!       Я сидел на мягком диване, напоследок наслаждаясь пружинистой упругостью поролона и безболезненностью своей задницы, и думал о том, что порка становится для меня делом привычным — обыденным даже. Рутиной. И, если уж на то пошло, боялся я вовсе не порки или отчисления (Синеглазку не отчислили бы, потому что он сын лорда Долиша; Кармайкла, потому что его папаша делал в фонд школы такие огромные пожертвования, что покрывал годовой бюджет какой-нибудь небольшой африканской страны; а меня — потому что мои предки владели половиной земель в этом графстве, включая землю, на которой стояла школа), а совсем другого: того, что скрывается за поркой.       Видите ли, я привык думать о себе, как об ученике способном: об этом говорили и мои оценки, и сами учителя, когда делились своим мнением о моих успехах с родителями, и все же… Если в градации школьных наказаний, — размышлял я, — порка была своеобразной высшей мерой, то последнее время меня приговаривали к ней пугающе часто — только за прошлый год выдрали трижды, а в этом, едва начавшемся учебном году, мистер Леннард должен был терзать мой зад уже во второй раз, — так вот, учитывая это, не выходило ли, что я плохой? Действительно никудышный — неисправимый, неуправляемый, необучаемый. И главное — что, черт возьми, я должен был по этому поводу чувствовать? Раскаяние? Досаду? Ужас перед грядущей судьбой? Злость на себя или на тех, кто так про меня решил? Обиду? Отчаяние?       Ничего подобного я не чувствовал. Просто ждал, чтобы меня наконец поскорее выдрали, и чтобы можно было вычеркнуть этот неприятный пункт из списка дел на день. А ведь, наверное, должен был что-то чувствовать, иначе ради чего это все?       Мои размышления прервал мелодичный перезвон библиотечных часов — те пробили без четверти полдень. Пора нам было навестить мистера Леннарда.       Его кабинет мне всегда нравился, несмотря на то, что бывал я тут обычно по поводам скорбным — чтобы, перегнувшись через спинку кресла, внимать пятой точкой учительские наставления. Здесь было по-домашнему уютно: на стенах картины с пасторальными видами, всякие пейзажи, фотографии собак, модели военных кораблей и парусников, расставленные то тут, то там. Мебели немного, но вся затянутая паутиной ручного кружева (явно сплетенного его матушкой) — невольно вспоминалось их городское жилище на Помпин-стрит, где нам троим уже довелось побывать.       Словом, это был не учительский кабинет, а скорее помещенная в стены частной школы гостиная милого дядюшки — того, который с причудами, в каждой семье ведь есть такой. Даже кресло, служившее здесь своеобразной плахой, явно было привезено из дома — Леннард работал в школе уже добрый десяток лет и наверняка имел некоторые привилегии, — слишком у подлокотников были округлые формы, да и розовая шелковая обивка никак не вязалась с обычным казенным убранством интерната.       Короче, я глазел на весь этот уют и милое великолепие, а Кармайкл с Синеглазкой, потупив взоры и спрятав руки за спины, стояли за мной, и получилось так, что я вроде как сам вперед вышел. Ну, Леннард и смотрел пристально на меня, и говорил, обращаясь ко мне:       — Выходка, заслуживающая самого сурового порицания! Неслыханно — пьянство в школе, подумать только! И, что бы ни случилось, всегда вы трое! Словно в каком-то романе…       — «Три мушкетера», сэр? — подсказал я.       — Да вы, Питти, никак собой гордитесь?! — прорычал Леннард строго.       — Вовсе нет, сэр! Просто я начитанный…       — До чего же дерзкий возраст! — проворчал учитель. — Как придумать что-то хорошее — так не дождешься, а как какую-нибудь пакость выкинуть — с этим проблем нет! Что с вами делать, не представляю…       Он скрестил руки на груди и сверлил нас троих суровым взглядом, будто и правда не знал, что делать. Пугать и ругать он тоже умел отлично.       — Нас теперь отчислят, сэр? — испуганно пискнул Синеглазка, не вынеся напряжения.       Леннард поморщился и подавил смешок:       — Нет, Долиш, не отчислят. Вас ждет типичное наказание за типичную подростковую глупость — порка! Хотя, если бы у вашей задницы был выбор, уверен, она предпочла бы отчисление. Расстегивайте штаны, вы первый!       Он скинул свой учительский пиджак, снял запонки, закатал рукава. Синеглазка потоптался на месте, а потом решительно прошел к креслу. Брюки он спустил вниз, а как укладываться на кресло не знал — обошел его кругом, попробовал лечь на подлокотник, но не получилось: между двух объемных валиков он никак не помещался — так и замер неловко со спущенными штанами.       — Отчисления боитесь, а порки уже нет, — проворчал Леннард, доставая из стола ремень. — Самый гадкий возраст, ничем вас уже не проймешь. Определенно, общение с этими двумя не идет вам на пользу… Да не так, Долиш, грудью на спинку кресла! И руками ухватитесь за подлокотники…       Наблюдать за чьей-либо поркой — занятие не самое приятное, доложу я вам. Особенно если при тебе лупят твоего младшего товарища. Нет, Синеглазка держался молодцом, даже когда ремень стал покрывать его задницу красными полосами вторым слоем — мистер Леннард порол умело, с мастерством опытного маляра. И все же его было ужасно жалко: он ведь не по собственной воле напился, а за компанию с нами.       Леннард выдал ему тогда полноценную двадцатку тем самым широким ремнем, которым уже доставалось и мне, и Кармайклу, и могу сказать точно: двадцать таких — штука серьезная. Зад у него был цвета спелой малины, темный такой, даже по виду болезненный, и я ему от души посочувствовал.       Синеглазка распрямился, подтянул штаны, и тут нас всех ждал сюрприз:       — Марш в угол, — приказал ему Леннард. — Носом к стенке, и чтоб я ни звука не слышал!       Тот послушно поплелся, на ходу заправляя дрожащими пальцами рубашку, а мы с Кармайклом переглянулись: это была новость. В угол Леннард ставил только совсем мелких, класса до шестого.       — Питти? — позвал он меня. — Занимайте позицию.       Я улегся брюхом на край кресла, выставил задницу под нужным углом, приготовился уже слушать звонкие хлопки, и тут Леннард спрятал ремень обратно в ящик стола, а сам подошел к книжным полкам. У меня остановилось сердце… И точно, он достал оттуда трость!       — За вопиющие нарушения дисциплины и наказание соответствующее, — буркнул он, заметив мой перепуганный взгляд. — Поздравляю с началом юности!       С первым же ударом у меня искры из глаз посыпались, больно оказалось до чертиков! Я еле держался, так сильно стиснув руками подлокотники, что пальцы заболели. Порка тростью не шла ни в какое сравнение с ремнем — это и правда была «высшая лига». На десятом ударе мое мужество кончилось, я не выдержал и застонал. Леннард сказал: «Дюжина», и я благодарно выдохнул — двадцать таких я бы точно не вынес, моя задница уже была готова расколоться пополам, как каштан на углях. Последние два удара выбили из меня слезы, но я не обратил на них никакого внимания, так поспешно вскочив с кресла, будто оно меня само скинуло.       — В угол! — рявкнул мне вслед Леннард, но я уже сам туда несся, даже не рискнув натянуть до конца штаны.       Кармайклу тоже досталась дюжина тростью, и в другой раз я бы позавидовал его выдержке — тому, с каким молчаливым достоинством он вынес порку тростью, — но тогда я только зажмуривался каждый раз, когда ротанг рассекал воздух, и представлял, как он впивается в мой собственный зад.       Тело ниже поясницы налилось свинцовой тяжестью, а следы от трости пульсировали так сильно, что я с трудом дышал. Я слышал, как Кармайкл занял третий свободный угол кабинета, как Леннард сел за стол и стал перебирать бумажки. Часы тикали на стене, из приоткрытого окна доносились визги малышни — они гоняли на улице мяч. Мы трое стояли каждый в своем углу и хранили почтительное молчание. Только Синеглазка иногда тихонько шмыгал носом да я старался перевести дух и не разреветься. Время тянулось ужасно медленно.       — Питти, перестаньте вздыхать, как на поминках, — сказал Леннард. — И послушайте моего совета: если не возьметесь за ум и будете продолжать развлекаться в том же духе, лучше вам преисполниться к трости нежными чувствами, потому что встречаться с ней вы будете часто.       Нет, такое в мои планы точно не входило! Впервые в жизни я твердо решил, что стану держаться подальше от такого орудия наказания. Выходило, что я и правда думал над своим поведением, стоя, как маленький, в углу и ощупывая выпоротый зад. С одной стороны, в этом было что-то унизительное, с другой, в компании друзей было вроде не так и обидно.       Провели мы у Леннарда тогда полчаса. Я за это время успел успокоиться, примириться с болью и сосчитать, сколько в раппорте на обоях розовых цветочков (двадцать шесть), а сколько голубых (двадцать восемь). Когда учитель разрешил нам идти, Синеглазка и Кармайкл выскочили из его кабинета пулей, а меня что-то удержало. В дверях я остановился и, набравшись храбрости, спросил:       — Мистер Леннард, можно вопрос, сэр?       Тот кивнул.       В углу у меня было время подумать над формулировками, но, когда я встретился взглядом с учителем, все они из головы выветрились. Я шагнул к его столу и спросил запросто:       — Сэр, я плохой?       — С чего такой вопрос? — Леннард удивился, поднялся, подошел ко мне.       — Я подумал… Раз меня приходится постоянно пороть, наверное, я совсем пропащий?       Он долго молча смотрел на меня, потом положил руку мне на плечо и сказал:       — Меня в твоем возрасте пороли каждый месяц, а то и чаще. А директора нашей школы вообще однажды самого выгнали из пансиона. Так что, во-первых, не вздумай прибедняться, а во-вторых, нет, ты не плохой. Не хуже меня уж точно.       — Позвольте еще вопрос, сэр? — осмелел я.       — Позволяю.       — Если общение с нами так вредно для Сине… для Долиша, то почему вы не запретите ему с нами дружить?       Мистер Леннард покачался с пятки на носок, как часто делал, когда о чем-то размышлял, и ответил:       — Потому, Питти, что вы все-таки не бросили товарища, а вынесли его с поля боя на своих плечах. Это дорогого стоит. Гораздо дороже школьной прилежности. Но, если что, я вам об этом не говорил!