Замурчательный

Сердце так и норовит выпрыгнуть из груди и поскакать дальше по лужам самостоятельно, обгоняя несущегося со всех лап Шаста. Он не оглядывается, мчась по скользкой дороге, потому что и так чувствует: подлая псина не отстаёт. Он знает всех собак на районе, ни одна из них больше к нему не суётся — и благодаря дружбе с Макаром, и из-за острых когтей, которые он не стесняется пускать в ход, но эта — новенькая, огромная и лохматая, настоящий Терминатор, и он чует, что погоня может закончиться для него плохо. Он огибает детскую площадку и ускоряется, завидев впереди дерево, делает широкий прыжок и взмывает по твёрдому стволу — повезло, что благодаря густой кроне тот не намок от дождя. Шаст карабкается выше, змеёй проползает сквозь лабиринт веток (Алиска бы им гордилась) и, уверенно устроившись, бросает взгляд вниз. Терминатор всеми лапами стоит на земле, гавкает раздосадовано, задрав голову, и уходит ни с чем. Шаст пару секунд выжидает — вдруг Терминатор вернётся, а потом довольно расслабляется, вытянувшись на ветке. Раз уж залез сюда, можно и полежать. Лениво думает о том, что коробка, в которой он ночует, совсем прохудилась, значит, скоро придётся искать новое место для ночлега, а в животе ничего не было со вчерашнего вечера, но древесина приятно пахнет, листья закрывают его от солнца, многоэтажка прячет от ветра, и Шаст, разморённый и познавший ценность счастья в мелочах, готовится вздремнуть. Дёргает ухом на доносящийся теперь откуда-то слева визгливый лай, закрывает глаза, но буквально через секунду ловит на себе солнечный огонёчек, жмурится, отворачивается, но тот, словно позвав друзей или размножившись, продолжает его преследовать. Хвост от такого безобразия начинает раздражённо подрагивать, и Шаст, сдавшись, поднимает голову. Смотрит по сторонам. выискивая, что же так настойчиво его слепит, и замирает. На подоконнике первого этажа лежит самый красивый кот в мире. Его чёрная густая шерсть светится на солнце, длинные усы изящно изогнуты, глаза расслабленно прикрыты, а на шее висит ошейник с блестяшками — от них-то огонёчки и отскакивают прямо Шасту в глаза. Правда, теперь это нисколько не мешает — он едва ли их замечает, ослеплённый чужой восхитительностью. Заворожённый, он спускается ниже. Крайняя ветка почти упирается в нужный подоконник, при желании Шаст легко бы допрыгнул до его внешней стороны, но он неожиданно робеет. Поэтому остаётся на своём месте и, стараясь не издавать никаких звуков, пялится на пушистую драгоценность. Через какое-то время, наполненное до краёв шастовским желанием восторженно промурчать что-нибудь собственного сочинения, чёрный кот открывает глаза. Очень демонстративно, вдруг понимает Шаст, как будто он только что проснулся, хотя явно не смог бы ни пропустить собачий концерт, ни не почувствовать приближение другого кота. Но это всё не важно, потому что яркие голубые глаза без раздумий хватают бедное сердечко Шаста и вряд ли планируют когда-нибудь отдавать обратно. Он сдаётся без боя, громко мурлычет и цепляет когтями кору, задрав длинный хвост. Показывает — смотри, я, может, и не такой красивый, как ты, зато большой и очень пушистый, могу тебя согреть, спрятать и защитить, если понадобится, только давай дружить. Кот самодовольно поглядывает на него, явно наслаждаясь и вниманием, и импровизированным представлением, а Шаст чувствует, что совсем недалёк от того, чтобы начать бестолково крутиться на месте, поэтому, остановившись и присев, как можно более дружелюбно говорит: — Привет. А потом в его голодном животе оглушительно громко воет скукоженное чудище, и прекрасный кот, грациозно вскочив и ничего не ответив на приветствие, уходит вглубь квартиры. Шаст пристыженно опускает голову, неловкий и разочарованный. Ну вот, так опозорился. Да и сказать можно было не банальное «привет», а отвесить какой-нибудь комплимент. Или пошутить собачью шутку — всем котам они нравятся, а Шаст в них до того хорош, что иногда устраивает представления для своих. Когда-то они с Макаром даже выступали дуэтом под кодовым названием «Не котсобать» (Алиска называла их «котопсами») по разным районам, высмеивая стереотипы о котах и собаках, но потом Макар собрал свою стаю и веселиться ему стало не солидно. Поэтому теперь Шаст под настроение стендапит один, неизменно собирая аншлаги. Он понуро вздыхает, бросает прощальный взгляд на оконный проём и собирается уходить, чтобы обдумать своё фиаско в другом месте, но не успевает. Чёрный кот возвращается с чем-то в зубах и, аккуратно разжав челюсти, бросает это на внешнюю часть подоконника. Шаст слышит запах мяса раньше, чем видит сочную мякоть, и едва сдерживает завистливое мяуканье — такого свежего, ароматного и наверняка безумно вкусного ему раньше даже нюхать не доводилось. Желудок, давно успевший переварить вчерашний скромный ужин из рыбьих голов, снова предательски шумит, и Шаст поднимает виноватый взгляд на кота — тот, кажется, закатил бы глаза, если бы умел, но вместо этого он подталкивает мясо поближе к недоумённо топчущемуся Шасту. — Ешь. Голос ему подходит — уверенный, звонкий, мягко ласкающий слух. Интересно, как он звучит, когда мурлычет? Тихо рокочет спрятанной мощью или оглушает высокими нотами? Вот бы послушать, только как можно о подобном попросить? Шаст так задумывается о музыке в чужом мурчании, что смысл предложения доходит до него с опозданием. Этот красивый кот принёс мясо Шасту? Такого не может быть. Жизнь на улице приучила его к тому, что голод — состояние перманентное, не проходящее практически никогда, и никто просто так едой не делится — это вопрос не дружбы, а выживания. Макар мог оставить ему кусочек, но Макар — верный друг, как бы скептично не относились к дружбе кота и собаки окружающие, Макар свой, Макар не обманет. Этого же кота он видит впервые и, несмотря на божественную внешность, тот может оказаться кем угодно. Шаст, например, слышал страшные истории о кожаных, которые кормили беспризорных котов и собак, а те потом умирали, отравленные, и где гарантия, что за аппетитным предложением не кроется какая-нибудь пакость? Чёрный кот начинает недовольно махать хвостом и, словно прочитав его перепуганными полевыми мышами разбежавшиеся мысли, откусывает от угощения кусок, медленно прожёвывает и глотает. Потом снова подпихивает мясо ближе, а сам прячется за закрытой частью окна. Теперь их разделяет стекло, но Шаст слышит его по-прежнему чётко: — Ешь, не бойся. Кто боится? Шаст? Не смешите его усы. Он спрыгивает на подоконник, едва не поскользнувшись, вгрызается в мясо, урчит и чавкает, наверняка представляя собой жалкое зрелище, но ему так вкусно, что никакие неприглядные нюансы не отслеживаются. Это мясо — его лучший пир как минимум за год, так что день официально становится удачным. Он очухивается, когда уже домывает языком подоконник, поднимает несмело взгляд, ожидая увидеть презрение на красивой мордочке, но чёрный кот смотрит на него с умилением. — Хороший мальчик. Коты не краснеют, но Шаст, кажется, да.

***

Чёрный кот оказывается Графом. Шаст что-то такое и представлял: ну не могли его звать как-нибудь просто, вроде Мурзика или Кеши, а вот Граф, Маркиз или вовсе какой-нибудь Король — это да. Когда он бесхитростно сообщает об этом Графу, тот выглядит польщённым, пусть и пытается это скрыть. Шаст довольно быстро понимает, что тот явно не из простых четверолапых. И дело даже не в безграничном восхищении, которое он к Графу испытывает, отрицая объективность как явление, просто тот сложный, как лабиринт в «Гарри Коттере», у которого исчезли сразу оба выхода. Большую часть времени Шаст наблюдает за ним, открыв рот и пытаясь понять, что творится в этой чудной голове, и это должно бы утомлять, но почему-то очень сильно нравится. В ту первую встречу, ознаменовавшуюся неожиданным пиром, они проговорили до самого вечера. Граф неохотно делился информацией о себе, зато слушал с таким лестным вниманием, что Шаст тарахтел в два раза быстрее обычного, а как только замолкал, переводя дыхание, на него тут же сыпались новые вопросы: где он ночует? Что делает, когда приходит зима? Он правда ловит крыс и потом их ест вместе с хвостами? Как можно дружить с псом, они же тупые и воняют? От ответов Граф то удивлённо замирал, то шокированно хмурился, то неверяще смеялся, но стоило ему осознать себя в этом открытом эмоциональном состоянии, как он тут же принимал невозмутимый вид. Шаста такое поведение и забавляло, и интриговало: безумно хотелось узнать, какой же этот кот на самом деле, когда позволяет себе расслабиться. И он рассказывал, будто на сцене, отыгрывал диалоги по ролям, пародировал другие голоса, лез из шерсти вон, только бы в чужих красивых глазах снова мелькнули искренние эмоции, а следом раздался прикрытый лапой смех. Прощаться тогда не хотелось, но кожаный Графа уже несколько раз его звал, а Шаста наверняка потерял Макар. Они условились увидеться на следующий день, и Шаст только уходил, а уже предвкушал, как вернётся сюда, к этому обычному дому с таким необычным жильцом. Правда, за ночь он успел поверить в то, что всё это было разовой акцией, о которой он будет ещё долго вспоминать, заочно расстроиться и навсегда попрощаться. На встречу, однако, пришёл — и очень удивился ожидающему его Графу. Дальше это словно стало девизом их новорождённой дружбы, потому что скучать с Графом оказалось абсолютно невозможно. В один день он специально скидывал лапой цветочный горшок и забавлялся с реакции Шаста, у которого уши тут же прижались к голове: а вдруг его кожаный выгонит за такое? Шаст его, конечно же, не бросит, но где Граф, а где продуваемые колючими ветрами подворотни, вонь от мусорок и злые прохожие, прогоняющие от магазинов пинками? Граф с его опасений посмеялся, но Шаст тогда всю ночь проторчал поблизости, волнуясь, и чуть лапы не отморозил. Графу, правда, об этом не сказал — было стыдно. В другой раз он решил обидеться на то, что Шаст опоздал. Хотя вообще-то они не договаривались на конкретное время, просто до этого Шасту удавалось прибегать днём, а тут Макар попросил помочь, всё затянулось и выбило его из традиционного расписания. Когда он пришёл, вместо Графа на подоконнике сиротливо лежал кусок мяса, на который уже косила одним взглядом ворона, сидящая на турнике, а из квартиры тянуло таким концентрированным недовольством, что еда буквально застряла у Шаста в горле. После этого он ещё час извинялся, прежде чем Граф сменил гнев на милость. Однажды этот потенциальный самоубийца и вовсе чуть не довёл его до инфаркта. Шаст привычно шёл к нему, завернул за знакомый уже угол и обомлел: Граф сидел на самой нижней ветке их дерева (сердце от этой мысли сладко сжалось) и гордо осматривал окрестности. Заметив Шаста, он начал спускаться и, коснувшись лапами земли, принял такой царственный вид, словно был Симбой, любующимся своим возрождённым прайдом. Одна часть Шаста расплылась очарованной лужицей, но другая заволновалась — инстинкты вопили об опасности. Он помчался навстречу, ещё не видя крадущегося с другой стороны Терминатора, но чувствуя, что Графа нужно спасти. Он чудом успел напрыгнуть на пса раньше, чем тот навредил Графу, на адреналине и страхе за чужую сохранность забывая о собственных опасениях. В итоге Терминатор с позором и царапинами на морде был изгнан, Граф отделался испугом, а Шаст — ударом спиной о дерево. Бывало и хуже, как объяснял он отмершему и принявшемуся обеспокоенно обнюхивать его Графу, но от двойной порции мяса не отказался. После того случая во взгляде Графа что-то поменялось. Или, может, это Шаст плыл и совсем уже не видел ни берегов, ни подводных камней, ни запутывающих лапы водорослей, норовящих утянуть на дно. Он давно понял и принял, что не такой, как другие. Не вопит под балконами в марте, рискуя быть облитым недовольными кожаными в лучшем случае водой, не бегает за Шпротой, хотя объективно признаёт, что она красивая, не лезет драться к другим котам за чьё-то внимание, доказывая то ли им, то ли себе что-то важное. Ему это просто не интересно. Алиса говорила, что каждый кот уникален по-своему, и со временем Шаст просто принял свои особенности как часть себя, которую не изменить. Но Граф вызывал в нём столько чувств, что их и за восемнадцать жизней не переварить, не то что за скромные девять. Ему с Графом хорошо. Уютно. Тот может говорить гадости или язвить, зато сидеть рядом, позволяя себя обнюхивать и помечать запахом. В один из первых таких разов Шаст переживал, что заразит его блохами, но Граф сказал, что кожаный мажет его какой-то вонючей гадостью против них, и сам подсел ближе. Он выдумывает такие котокаламбуры, что Шаст по полчаса не может ни перестать смеяться, ни склеить морду, подбирает безумные рифмы к словам и рассказывает о фильмах, которые смотрит с кожаным. Он делится с Шастом едой, ждёт их встреч, искренне интересуется его жизнью и переживает, как он выживает на улице. Даже зовёт его к себе домой несколько раз, но Шаст отказывается, пусть предложение и трогает его до самых потаенных уголков кошачьего сердца. Граф говорил, что Серёжа, его кожаный, очень хороший, но Шаст не может рисковать и не хочет проверять, что будет, обнаружь тот дома незнакомого кота. Постепенно Граф даже начинает ему доверять, и в их бесконечные шутливые диалоги проникают тихие, робкие откровения. Шаст бережно складывает каждое такое в воображаемый кармашек на груди — они греют подобно дополнительному слою шерсти, как одежда у кожаных, только гораздо сильнее. Граф рассказывает, что очень смутно помнит маму, но до сих пор скучает по сестре. Их разлучили, когда им было по несколько месяцев, и прошло уже много лет, но иногда тоска приходит и скручивает его внутренности. Они с сестрой были практически близнецами, только у неё на лбу светилось белое пятно. — Как звезда. Я её мысленно так и называю, хотя у неё наверняка было какое-то другое имя. Но для меня она навсегда останется Звёздочкой. Оказывается, изначально его отдали другому кожаному. Тот покупал котов для выступлений на выставках и кошачьих соревнованиях, так что за маленького Графа взялись всерьёз. Ему нравились внимание и восхищённые взгляды зрителей, он легко учил команды и трюки и послушно терпел бесконечные тренировки, диеты и визиты к грумеру. Но на одной из выставок кто-то из членов жюри назвал его слишком обычным, кожаный принял это близко к сердцу… В общем, так он оказался у Серёжи. Граф говорит об этом с улыбкой в голосе, всячески подчёркивая, что с ним ему хорошо и спокойно, тот его буквально на руках носит и прощает всё, от разбитой посуды до побудок в пять утра, но у Шаста остаётся смутное ощущение, что ему немного не хватает то ли выступлений, то ли просто внимания. Он это понимает: в Графе столько артистизма, грации и бурлящей внутри энергии, что его легко представить где-нибудь на сцене, сияющего и прекрасного. Шаст бы сидел в первом ряду и громче всех кричал, а после подарил бы самый яркий цветок с клумбы — ему под стать. Шаст в ответ рассказывает ему об Алисе. Он не говорил о ней ни с кем, даже с Макаром, хотя тот знал её и был в состоянии разделить часть его горя. Шаст просто не мог, потому что каждый раз, стоило только подумать о ней, внутри что-то разбивалось, осколки снова и снова впивались в плоть и жалили, пока он не убегал от воспоминаний, забивая эфир в своей голове так старательно, что выключался потом без сил раньше обычного. Но однажды он увидел в окне похожую кошку, пришёл на встречу с Графом загруженный и на взволнованное: «Что случилось?» внезапно поделился тем, что гноилось внутри годами, врастая вместо цветов шипами в кожу. — Она, знаешь, меня практически вырастила. Я родился на улице, но и мама, и братья с сёстрами были рядом. Мы жили в подвале какого-то дома, там было страшно, но тепло, особенно в дальнем углу у батареи, где я обычно спал, и жильцы нас даже подкармливали. Однажды вечером я проснулся, а рядом никого нет. Попытался их найти, вышел из дома, но запахов было слишком много, я заблудился и оказался в итоге на какой-то дороге. Там меня и нашла Алиса. Он замолкает, вспоминая крошечного дрожащего себя, жуткий громкий мир вокруг и красивую белую кошку, ласково спрашивающую, не потерялся ли он. Становится так невыносимо грустно от в очередной раз ударившего осознания — ничего из их долгой и тёплой истории уже не вернуть. Граф рядом сидит тихо, давая время прийти в себя и ничего не спрашивая, но подбадривающе бодает лбом в плечо. Шаст очень это ценит. — Она спасла меня. Заменила и маму, и сестру, и лучшую подругу. Научила охотиться — в сидении в засаде ей не было равных. А как она лазила по деревьям и вообще любым вертикальным поверхностям! К тебе бы она забралась даже без дерева. Я в этом смысле более неуклюжий, могу на ровном месте споткнуться и полететь вниз, но она никогда не смеялась над этим. Говорила: «Ты хорош в другом — например, я не знаю никого, кто бегал бы быстрее». — Ты и правда самый быстрый бегун, которого я видел. Помнишь тот случай с Терминатором? Ты домчался за секунду. — Это ты про то, как самоубийственно вышел на улицу? Забудешь такое, у меня вся душа в лапы ушла и усы поседели. Он понимает, что сказал что-то не типичное для их разговоров, только по округлившимся голубым глазам. Хотя это не отражает и сотой доли чувств к Графу, да и ему казалось, что он вполне очевиден. Может ли быть так, что Граф ни о чём не подозревает? Об этом стоит подумать чуть позже. — В общем, Алиса научила меня не только выживать, но и находить в каждом дне, даже самом плохом, что-то хорошее. Я сначала не понимал, как можно улыбаться новому дню, если мы провели ночь среди луж и протухшей еды, но однажды утром она отвела меня на крышу самого высокого дома на районе. И там, согретый первыми лучами Солнца под бескрайним синим небом, глядя на просыпающийся город, я понял: плохие вещи случаются, но видеть только их, значит, сдаться им. Значит, признать и принять, что твой выбор ничего не определяет и не меняет, и просто безвольно плыть по течению, которое несёт тебя в канализацию. А я не хотел. Я подумал: жители дома, в котором мы с семьёй жили, могли выкинуть нас на улицу в мороз, и мы бы погибли. Алиса могла пройти мимо незнакомого котёнка — и я бы вряд ли справился. Значит, выбор имеет значение. Ты не можешь изменить ситуацию, но только ты решаешь, как к ней относиться. — Я уверен, что ты бы справился. Ты сильный, Шаст, сильнее, чем думаешь. Шаст, удивлённый и тронутый этой вставкой, смотрит на Графа, но тот его взгляд выдерживает и всей своей позой подтверждает: да, я так думаю. — Спасибо, я… Мне важно было это услышать, особенно от тебя. — Шаст тоже умеет в правду, хотя и отворачивается, смущённый своими словами. — В общем, в то утро мы как раз и познакомились с Макаром. Он был ещё щенком, но весил уже прилично и мнил себя непобедимым, компенсируя тоску по дому, из которого его недавно вышвырнули, излишней агрессивностью, и полтора кота (я тогда был совсем мелким) показались ему лёгкой добычей. Он всё выделывался, гавкал угрожающе, кружа вокруг нас, но когда дёрнулся в мою сторону, Алиса напрыгнула на него сверху и дала лапой по морде. Макар, бедолага, тогда так испугался, что громко заскулил и попятился, как только Алиса спрыгнула на землю. Шасту стало его жаль, поэтому он, игнорируя предупреждающее шипение Алиски, подошёл к нему и протянул лапу. Так и задружились в итоге. К следующей части рассказа приступить сложнее всего. Шаст собирается, стараясь не поддаваться панике, но голос всё равно дрожит, когда он заговаривает. — Через пару лет Алиса заболела. В один момент перестала есть, только воду пила, и за несколько дней потеряла треть веса. Мы с Макаром приносили ей всё, что могли найти, но она просто отказывалась, глядя на нас сонными глазами. Макар говорил, что это конец, но я не верил. В один из вечеров удалось раздобыть её любимую печёнку, и я бежал к ней, полный надежды, уверенный, что сейчас-то она точно не устоит, поест и всё станет, как раньше. Такой глупый. Эмоции забивают горло, и Шаст давится ими, замолкая. Тот вечер прячется в подвале его памяти рваными лоскутами, только нитки-ножи то и дело колются. Темнота поздних сумерек, проливной дождь, светлый забор, вдоль которого он бежит, и неподвижный белый силуэт под балконом — Алиса зачем-то выбралась из подвала. Она как будто спала, но почему-то не просыпалась, как бы отчаянно он её не звал. — Она спасла меня, а я её — не смог. — Шаст, я уверен, что ты сделал всё, что мог. Часть него верит в это. Она знает, что рано или поздно умирают все — и животные, и кожаные, это распорядок, который не изменить, а вечной жизни не существует. Но другая часть, раненая и испуганная, не знает, кого ещё можно винить, и винит себя. — Я мог сделать больше. — Ты не виноват в её смерти. И не должен мучить себя, ведь прошлое не изменить, а настоящее ты омрачаешь вместо того, чтобы вспоминать об Алисе с улыбкой. Уверен, она бы не хотела, чтобы светлые и нежные мысли о ней вытеснялись чувством вины. Об этом Шаст никогда не думал. Будь Алиса жива, она бы надавала ему по жопе за подобное, он точно знает, причём в обоих смыслах. Или ему хочется так думать? Может, он просто пытается себя оправдать, потому что больше не в состоянии винить? — Никто не может этого знать. — Конечно. Это нормально — чувствовать плохое. Гнев, тоску, злость, вину. Однако все они маскируют то огромное чувство, которое оказалось сильнее и больше тебя — боль. Но боль не возникла бы без любви, а раз любовь была, значит, ты сделал всё, что мог. Что-то внутри него хочет согласиться с этими выводами, но крошечный испуганный котёнок выходит на передний план и признаётся в ещё одной горести: — Я даже не успел с ней попрощаться. Не успел напомнить, как сильно люблю. Граф молчит несколько секунд, пока Шаст делает вид, что глаза совсем не слезятся. Это всё ветер, и холод, и осень, и аллергия на несправедливость жизни в крайней стадии. — Скажи сейчас. — Сказать?.. — Скажи, как сильно ты её любишь. Он не говорит «любил», не употребляет прошедшее время, как будто Алиса всё ещё где-то рядом, и Шаст так сильно ему за это благодарен, что облизал бы его этот словно надкусанный красивый нос, если бы был уверен, что ему собственный потом не откусят. Поэтому он только приобнимает его одной лапой, заодно давая себе передышку и собираясь с духом, потом отстраняется и говорит то, что ждало своего часа столько лет. — Алиса, я тебя люблю. Прости, что меня не было рядом. Прости, что я тебя не спас. Я никогда тебя не забуду. Надеюсь, мы однажды ещё встретимся. Слёзы всё-таки вырываются на свободу, стекая по щекам и щекоча усы, но Шаст их больше не прячет. Почему-то ему кажется, что сидящий рядом кот его не осудит. Граф удивляет его снова, заговаривая следом и продолжая его послание. — Алиса, спасибо, что спасла Шаста. Если бы не ты, мы бы с ним могли и не встретиться. Надеюсь в следующей жизни с тобой познакомиться. Шасту так хочется завыть — отчаянно, по-собачьи, чтобы кожаные повысовывались из окон, сработали сирены и повзрывались лампочки в фонарях. Может, так прорвавшее плотину и затопившее его горе стало бы чуть меньше. — Алисон. Я звал её Алисон, а она меня — Шастун. — Спасибо, Алисон. — Спасибо, Алисон. Он всё-таки воет — тихонько, сдерживаясь из последних сил, но для собственных ушей этот звук кажется оглушающим, и он гасит его в густой шерсти Графа. Когда кажется, что поверхность под лапами куда-то уплывает, Граф и вовсе обнимает его словно всем собой, позволяя уткнуться в шею и дышать им. И хотя он физически меньше, в моменте его сила, уверенность и поддержка окутывают большим согревающим одеялом, словно Шаст на мгновение уменьшился в размерах и спрятался в его кармашке. Пахнет теплом, чем-то свежим — Граф рассказывал, что у него есть какие-то специальные духи для котов, и как будто домом. Не реальным безопасным местом, ведь такого в жизни Шаста, получается, и не было никогда, но представлением о нём, мечтой, о которой он боялся даже думать. Запах успокаивает пылающую боль, притупляет сожаления и заставляет что-то внутри мелко вибрировать от надежды. Шаст и не знал, насколько ему нужно было об этом поговорить. Вина всё ещё здесь, тормозит каждый новый вдох, но разделённая с кем-то, принятая другим живым существом, она словно начинает потихоньку собирать вещи, чтобы однажды покинуть его насовсем. Это не случится ни сегодня, ни через месяц, но в итоге она уйдёт. В моменте кажется, что вокруг них ничего нет — ни привычного мира, ни повседневных забот и желаний. Шаст только что обнажил душу до самых болючих кровоточащих ссадин, но не чувствует ни капли страха или дискомфорта, только принятие и поддержку от сидящего вплотную к нему Графа. Что-то похожее он всегда ощущал от Алисы, но в то же время чувства к Графу абсолютно другие. В голову приходит внезапная мысль: нужно признаться. Он не успел в последний раз сказать важные слова Алисе и получил печальный урок, который никогда не сможет забыть. Нужно сказать Графу. Даже если тот не ответит взаимностью, он имеет право знать. Шаст думает об этом, когда прощается, отнекиваясь на предложение остаться и стыдливо пряча взгляд от смущения. Существует ли вероятность того, что Граф не знает о его чувствах? Шасту казалось, что он палится едва ли не с первого взгляда, не то что встречи. Ему с самого начала хотелось Графа удивлять и радовать, заботиться о нём и оберегать от возможных опасностей. С последним один раз получилось, но остальные пункты всё время кажутся невыполнимыми. Ну, что он может сделать для холёного и домашнего Графа? Помассировать ему спинку? Он бы за, но не уверен, что за подобные посягательства ему не откусят морду. С заботой в виде еды он однажды уже провалился и до сих пор пытается забыть тот позорный эпизод. Накрытый очередным порывом кошачьих чувств, он принёс Графу истинное сокровище — рыбу, которой его иногда угощал кожаный Дима из кафе неподалёку. Свежая, сочная, она заставляла желудок ныть, а слюну активно выделяться, но Шаст мужественно нёс её своему избраннику. Пока торопился к Графу, представлял, как тот оценит его презент, и, может быть, даже поймёт, что Шаст тоже добытчик, он способен не только брать, но и приносить еду. Однако все планы обернулись сущим кошмаром. Графа от одного рыбного запаха замутило, потом стошнило, он неудачно повернулся, пытаясь отойти от рыбы подальше, весь измазался и дулся на Шаста потом два дня. Молча скидывал ему мясо и игнорировал все попытки извиниться. Так что все варианты, включающие еду, с тех пор под строжайшим запретом. Сводить Графа в одно из своих любимых мест на крыше он не может из соображений безопасности и волнения за его сохранность. Да и смысл послания не в этом. Ему хочется не столько отблагодарить за всё, сколько показать — смотри, ты особенный и прекрасный, потому что несмотря на царские замашки Шасту видится в Графе какая-то внутренняя уязвимость. Как будто он не верит до конца в этот образ и просто отыгрывает его для окружающих. Думай, Шаст, думай. Чем ты можешь его порадовать, какие есть способы показать, что Граф абсолютно уникальный? Графу нравятся его шутки. В какой-то момент ему даже подумалось, что Граф специально рисуется, преувеличивает звуки и реакции, но он не понял, зачем бы тому это делать. Произвести впечатление? Но Шаст впечатлён с первой секунды, дальше уже некуда. Так что, наверное, реально нравятся. Однако явиться под его окно со стендапом — это повеселить, а не выразить восхищение. Нужно что-то про и для Графа. Тут Шаста и озаряет: стихи! Он может сочинить для Графа стихи и, подключив все свои способности, с выражением зачитать или даже пропеть. Это и романтично, и подходит творческой натуре Графа, и отличный вариант для признания, потому что в обычных словах Шаст от волнения наверняка бы запутался, а тут должно получиться сконцентрироваться. Сказать легко, воплотить — сложнее. Загоревшись этой идеей, он не может думать ни о чём другом. Хочется как можно скорее исполнить задумку и примчаться под окно с серенадой, но времени катастрофически не хватает. Приходится даже сократить следующий визит к Графу и сказать ему, что завтра он не придёт из-за неотложных дел. Граф выглядит настолько огорчённым этой новостью, что Шаст едва не рассказывает ему всю правду, сдержавшись лишь в последний момент. Ничего, скоро он ему настроение поднимет. Ну, наверное. Есть такая возможность. Во всяком случае, Граф, несмотря на свою язвительность, точно не из тех, кто высмеивает чужие искренние порывы, поэтому оплёванным он точно не уйдёт, а что будет дальше — это они потом разберутся. Слова в итоге с трудом, но подбираются, и даже быстрее, чем он думал. Тут же в голове под них рождается мелодия. Может, однажды он даже превратит это в полноценную песню с музыкальным сопровождением, но сейчас её главное предназначение — порадовать Графа, и Шаст молится всем кошачьим богам разом, чтобы всё получилось.

***

Когда он приходит, уже вечереет. День ещё официально не закончился, но вокруг уже горят фонари, а робкая Луна виднеется на краю неба. Его трясёт от волнения, кажется, даже лапы потеют, и он всерьёз опасается, что не сможет из-за этого забраться на дерево. С первой попытки и правда не выходит — он неловко скатывается вниз, словно в первый раз в жизни пытается куда-то залезть, но потом ему удаётся. В планах было прийти, позвать Графа и спеть свою песню, но проходят пять минут, затем — десять, а он всё сидит молча, парализованный вихрем чувств в груди. В итоге Граф выходит сам. Шаст чувствует его раньше, чем слышит или видит, и сердце в очередной раз расширяется в груди, неспособное не рваться ему навстречу. — Шаст? Я думал, ты не придёшь. Шаст смотрит на него, такого красивого, такого замечательного и такого почему-то взволнованного, и не может выдавить из себя ни слова. — Что-то случилось? Он мотает головой. Сейчас, ещё одну секунду, только перестанет двоиться перед глазами — и он сразу начнёт. Когда удаётся собраться, Шаст открывает рот и поёт, вкладывая в исполнение всю силу своих чувств:

Звёзды сверкают в небес высоте,

Но есть чуть поближе глаза в темноте

Прекрасней заката и глубже, чем море,

Я в них утонул и не чувствую боли.

В груди сердце бахает, голос дрожит,

К тебе меня тянет огромный магнит.

Ты так необычен и неповторим,

Красивее Солнца, мощнее стихий,

Твой смех колокольчиком ярко звенит,

Я им заряжаюсь, он в сердце проник.

Хочу с тобой рядом сто жизней прожить,

Неважно, в любви или просто дружить.

Хотя я лукавлю, конечно, немного,

Разница есть, в глубине её — пропасть.

Но я лишь хочу поскорее признаться:

Люблю тебя сильно, не буду стесняться.

И ты не обязан испытывать то же,

Быть рядом, как друг, это тоже возможность.

Я просто хочу использовать случай

И прямо сказать: Граф — самый лучший.

Шаст выдыхает, пропев последнюю строчку, и пару секунд не верит, что справился и ни разу не запнулся. Он чувствует взгляд на себе и морально готовится увидеть на красивой мордочке всё, что угодно, но когда всё же рискует посмотреть на Графа, то замечает, что тот едва не плачет. Дыхание спирает от волнения: он что, так плохо пел? Или это хорошие слёзы? — Шаст… Я-то думал, ты больше не хочешь со мной общаться. Граф запрыгивает на ветку и подходит к нему вплотную. Его нос касается носа Шаста, ведёт чуть правее, позволяя их усам щекотно переплестись, а после прижимается щекой к щеке — и раздаётся самое мелодичное в мире мурчание. Шаст, кажется, забывает не только дышать, но и сохранять равновесие, потому что едва не валится вниз, но сильная лапа не даёт ему упасть, одновременно с этим притягивая его ближе. Внутри всё трепещет, пока мурлыканье становится громче, а после становится шёпотом: — И я тебя люблю. Кошачий рай официально существует, Шаст может поклясться. Он открывает рот, чтобы пролепетать что-то определённо нелепое, вроде «Правда?», но момент разрушает внезапный крик: — Граф! Граф тут же прижимает уши к голове, отстраняется и выходит вперёд, закрывая собой Шаста, хотя его маленькость не позволяет полноценно осуществить задуманное. Сам же Шаст даже испугаться не успевает, настолько он эмоционально вымотан волнением, выступлением и признанием. Он не может осознать большую часть испытываемых чувств, только радость — его любят! — пробивается на вершину эмоциональной горы внутри, и, на самом деле, ему вообще всё равно на всех кожаных в мире, пока можно смотреть на Графа. Но сам Граф сейчас напряжён, поэтому Шаст всё же включается в происходящее. Из окна на них обоих удивлённым взглядом смотрит, видимо, кожаный Графа. — Так вот кому ты мясо таскаешь, проказник. — он треплет застывшего Графа за ухом, а потом протягивает руку к Шасту: — Иди сюда, я тебя не обижу. Граф пару секунд смотрит на Серёжу, потом расслабляется и, ободряюще мазнув хвостом по боку, отходит. Шаст несмело шагает вперёд, готовый к прикосновению ладони, но Серёжа неожиданно поднимает его, внимательно осматривает и прижимает к своей груди. Он приятно пахнет, в том числе и Графом, тёплый и большой, гладит так бережно и чешет за ушками. Шаст мурлычет, слыша, как ему вторит Граф. Их голоса так здорово сочетаются, что он почти не замечает, как его деловито осматривают под хвостом. — Так ты — мальчик? А Граф-то и правда голубых кровей, получается. Шаст не понимает, о чём он, но интонация не кажется угрожающей, Граф не подаёт признаков волнения, так что вроде бы всё хорошо. Может, теперь он даже сможет ходить к Графу в гости и наконец увидит его коллекцию колокольчиков, о которой столько слышал. Серёжа смотрит ему в глаза, что-то прикидывает и говорит: — Будешь Орешком. Теперь живёшь с нами. Из Шаста вырывается удивлённое «мяу?», на что Граф смешливо фыркает, но он чувствует его счастье — и понимает, что это значит. В этот день его жизнь кардинально меняется. Его отвозят на большой машине в странное место, пропахшее сотнями разных животных. Потом становится понятно, что это клиника, когда незнакомый кожаный с добрыми глазами осматривает его во всех местах (даже самых труднодоступных), цокает и уходит в соседнюю комнату. Когда он возвращается со шприцем, Шаст начинает волноваться, но Серёжа ободряюще почёсывает его и говорит, что это для его здоровья, так что Шаст мужественно терпит и забор крови, и укол, и горькую жижу, которую ему заливают в рот. В первую очередь даже не из-за себя, а чтобы ничем не заразить Графа. Потом, уже, вроде как, дома его долго отмывают от грязи пахучим шампунем. Графу перед этим тоже достаётся купание, во время которого он орёт так, что Шаст успевает представить всякие ужасы, а потом, мокрый и взъерошенный, окидывает Шаста недовольным взглядом. Шасту же тёплая вода нравится, как и ласковые пальцы, распутывающие шерсть, и то, как его гладят и называют «хорошим Орешком», да и шампунь пусть и пахнет странно, зато весело пузырится. Он даже мурлычет, когда его вытирают большим полотенцем, за что получает ещё один испепеляющий взгляд голубых глаз, и приходится сдержаться и не умилиться вслух тому, какой Граф очаровательно растрёпанный и что мокрая шерсть превратила его в настоящего котёнка, которого хочется укрыть собой и спрятать от мира. Ночью, когда Шаст устраивается на непривычно мягкой подушке, он долго не может уснуть. Он устал, перебрал с впечатлениями и плотным ужином, но закрыть глаза не получается. Он беспокойно шевелит ушами, вертится, прислушиваясь к пугающей тишине, и всё ждёт, что это окажется шуткой или сном, от которого он проснётся и снова будет голодным, холодным и одиноким. Даже сопение Графа на соседней лежанке не помогает. Впрочем, когда оно сменяется ворчанием, Шаст замирает — не хватало ещё мешать ему спать. Но Граф не ругается, а перебирается к нему и ложится рядом. Облизывает его за ухом, от чего у Шаста быстрее бьётся сердце, снова трётся носом и, закинув на него свой хвост, засыпает. Шаст оборачивается вокруг него, переплетает их хвосты и под тихое дыхание и сам наконец проваливается в сон. Ему снится Алиса, радостно говорящая: «Вот ты и нашёл свой дом». Да, нашёл. Свой тёплый усатый дом.