Аид и Персефона: история о временах года

      Минхо сослали в загробный мир давным-давно, заклеймили Аидом — богом, что забирает души после смерти. Царствовать там, где ничего никогда не родится, где на троне сидит настоящий правитель — мрак. Тишина и скука. Как тут не сойдёшь с ума?       Огромный чёрный змей, душащий его — напряжение. Гнев, который ни одно десятилетие не сможет унять. Страшное, опасное желание совершить то, что другие боги олимпа могут себе позволить хоть в любой момент. Согрешить во имя одолевающей его болезни, именуемой любовью.       Он уверен, что это любовь — не симпатия. Симпатия не могла заставить сердце пылать, заставить делать хоть что-то.       Хёнджин же жил постоянством. Днями, похожими друг на друга, словно капли воды. Сады дарили людям вкусные плоды, земля рождала над собой культуры, которые осваивали племена. Племена же развивались и собирались в поселения и города. Люди жили в достатке и были счастливы. Они стали поклоняться Хёнджину как Персефоне — богине плодородия. Этот образ он посылал им, а сам при этом оставался скромным юношей с длинными светлыми волосами и голубоватыми глазами, улыбающимся прохожим.       Он любил проводить время на опушке в лесу под тысячелетним дубом. Свет маленькими точками, словно звёздами, ласкал его кожу и слепил, из-за чего он прикрывал веки и вдыхал тёплый, напитанный солнцем воздух.       Треск ветки неподалёку разбудил его, и Хёнджин подскочил. Он ожидал увидеть оленя или лисицу, но, изучив округу, не нашёл никого.       В буквальном смысле никого. На опушку накатила глушь, до дрожи в теле цепляющаяся за бога, который присел на траву и пытался найти хотя бы муравья. Все куда-то исчезли, забрали с собой звуки, оставили его одного перед лицом опасности — Хёнджин её отчётливо ощущал.       — Кто здесь? Выходи, — несмотря на противный трепет в груди, громко заявил Хёнджин. Он не собирался давать слабину перед врагом, но и пугать не хотел. Он бессмертен, будь это обычный человек, он не пострадает.       Никто ему так и не ответил. Вскоре тишина отступила, опушку наполнили звуки пения птиц и стрекотание насекомых. Даже ветки деревьев будто живее зашелестели листвой. Стало легче.       — Мороз по коже… — вздрогнул Джин. Его отвлёк от тяжёлых мыслей бельчонок, карабкающийся вверх по его ноге. Блондин взял его в ладони и перенёс на ветку. Там неподалёку было его дупло.              Его совсем заждалась семья.              Тем не менее, Хёнджин был точно уверен в том, что за ним кто-то пристально наблюдал в это время.              Минхо самого пробрало до дрожи, когда он увидел его.              — Персефона… — только губы владыки изрекли его имя.              Моя Персефона.              Это было зарождение бури, словно ветер поднимал его в воздух и пытался разорвать на части, но не делал этого. Оставлял в живых, мучил. Это никакой симпатией не объяснишь.              Минхо болен, болен на голову, потому что не мог ответить на вопрос, зачем ему в мужьях тот, кто никогда не посмотрит на правителя подземного царства. Скорее убежит в ужасе.              Но он хотел его. Только его и никого больше. Рядом с собой, его истинный образ, его улыбку, его полный доброты взгляд. Его собственный мир во тьме, он хотел поселить там солнце.              Потому что уверен, что чистый свет выглядел именно так.       Но он не мог забрать Хёнджина средь бела дня, когда остальные боги, включая его мать Деметру, могут ему помешать. Для начала нужно спросить разрешения у брата.       Любовь к Персефоне была настолько сильна, что он смог переступить через свою гордость и направился к Зевсу — богу грома и молний, верховному правителю земного мира и покровителю неба.       Минхо брата не уважал, но молчаливо терпел, глядя на то, сколько людей тот убивал из года в год, и ведь те верили, что это лишь из любви и справедливого суда. На деле же ему просто было скучно. Минхо же потом собирать трупы и выслушивать плач живых и мёртвых о том, что именно Аид пожинал их близких, забирал себе.       Кристофер спас его от участи сгинуть в желудке отца, за это каждый брат и сестра благодарил его, но Минхо думал, что тому лучше бы унять свою гордыню, хотя бы немного.       Аид нашёл брата на Земле у берега моря. Он был не один, с ним был повелитель морей — третий брат Чанбин, с которым тот часто проводил время. Они почти неразлучны, ведь люди всегда боялись именно их обоих. Ужасающие своими масштабами штормы — Зевс и Посейдон всему виной. Но Чанбин никто иной как просто его прихвостень, ничего больше Минхо про него сказать не мог.       Он поприветствовал их обоих, но поклонился только Кристоферу, что отдыхал на просторном клине, покрытом шёлковыми тканями и подушками. Неподалёку с ним прохлаждался Чанбин, поедая виноград. Услышав голос Минхо, Зевс обернулся и заметно обрадовался появлению брата, которого видел очень редко.       — Минхо, братец! Что-то ты бледный какой-то, ах да… — цокнул он и осёкся, успев задеть Аида. Всегда так делал. — Не получается выходить к людям чаще? Досадно.              Кристофер пусть и был громовержцем, Минхо всегда считал его ребёнком в теле взрослого, что само по себе было опасно для человечества. Он пускал молнии налево и направо, когда ему что-то не нравилось, и называл это справедливостью. О сексуальных похождениях ему лучше вообще промолчать.              Тем не менее, он не лучше Чанбина, который по щелчку пальца топил корабли и смеялся, глядя на то, как умирали тысячи, сталкиваясь с подосланными им морскими чудищами.              — Надо что-то делать с этим виноградом, как думаешь, Кристофер, люди могли бы из него сделать пойло?              — Не знаю, но лучше бы им сделать что-нибудь, что будет закрывать мои глаза от света.              — Так отвернись от него, — пожал плечами Чанбин.              — Не хочу, я хочу смотреть на море! — Кристофер снова зажмурился, взглянув на солнце, а потом досадно вздохнул и взмахнул рукой, после чего тучки заволокли небо. Как бы он ни старался, с Солнцем ничего сделать не мог.              Минхо понимал, что скоро им станет скучно и они навлекут на берег новый шторм.              — Я навестил тебя по делу, брат, — ещё раз поклонился Аид, после чего Кристофер со всем своим дружелюбием подозвал к себе.              — Конечно, проси, что тебе нужно.              — Хёнджин. Именуемый Персефоной, богиней земледелия и плодородия. Я спрашиваю у тебя разрешение взять его к себе в Подземное царство. Он твой сын.              — Который? — нахмурился Зевс, серьёзно задумавшийся.              — А это не тот, который от Ди... Де…              — Деметры, — напомнил Минхо Чанбину.              — О, ты настроен серьёзно! Помнится, это тот самый Хёнджин, приходящийй к людям в обличии девушки? Странная у него философия, кстати. Женщина и плодородие. Но для постели он бы сгодился. Почему спрашиваешь? Бери!              Кристофера вдруг лениво дёргает за подол накидки Чанбин.              — Слушай, а он нам случаем не породит какого-нибудь бога, который будет отвечать за виноградное пойло?              — Погоди, Посейдон! Минхо, ты же знаешь, насколько я милостив и щедр, тем более, со своими братьями и сёстрами. На людей это тоже распространяется. Вон, недавно мы с Чанбином увидели, что жители в этих землях страдают от засухи и увеличили озеро…              — До моря!              Боги горделиво заулыбались, по их лицам было понятно, что то самое море сейчас было позади них.              А раньше чуть ниже тут был городок.              Минхо промолчал, потому что ему сейчас требовалось снисхождение Зевса, а не его гнев.              — Братья, вы очень щедры, уверен, люди вас почитают. Но Зевс, это не всё. Ты немного не понял, но я люблю Хёнджина и хочу, чтобы он всегда был со мной.              Кристофер задумался, замолчав. Минхо не опустил взгляда, уставился уверенно, смело держась перед ним. В этот момент он готов был на всё. Подвиг? Уговоры? Проливание чей-то крови… Желание завладеть Хёнджином возросло после собственных слов.              — Хорошо, пусть будет так. Его мать будет искать его, учти. Я скажу ей, где он, если она придёт ко мне.              По Кристоферу было видно, что он в смятении, однако после слов согласия правителю Царства мёртвых заложило уши, и он больше ничего не хотел, кроме как нестись на всех парах к своей Персефоне. Он даже думать не хотел в тот момент.              — Я всё понял, благодарю тебя.              Аид удалился со всеми почестями, откланялся перед братьями и исчез, не оставив после себя ни следа.              — Совсем с ума сходит там, что ли? — шепчет себе под нос Зевс, вспоминая, каким жизнерадостным раньше был Минхо.              Что ж, ему нужен там хоть кто-то помимо Цербера и Харона.              

*

             После того случая в лесу Хёнджин продолжил жить своей полной счастья и света жизнью, кормил бедных, гостил у тех, кто открывал ему дверь, помогал советами о семенах и цветах, рассказывал об их магических и целебных свойствах. Он совсем позабыл о том помешательстве, но на всякий случай на ту опушку не возвращался.              Один писатель приютил Хёнджина на своей земле и показал сады. Огромные, ровные дорожки из оливковых деревьев, граната, инжира и орехов. Всё это плодоносило круглый год и давало его роду процветание и пищу. За это он благодарил Персефону, заставляя Хёнджина скромно улыбаться.              Он гулял в саду один, наслаждаясь пением птиц и позволяя коже светиться жемчугом. Изучал кустарники, выстриженные причудливыми формами, пока взор его не привлёк одинокий цветок на пустой дорожке, растущий из небольшой трещины между камнями.              Хёнджин подошёл ближе и присел, внимательно его разглядывая. Цветок был похож на лилию с её треугольными длинными лепестками, но вдобавок к этому эти были усыпаны коричневыми пятнышками, а серединка почти светилась насыщенным розовым, что плавно переходил в белый.              — Удивительно, — усмехнулся Хёнджин. Очень давно он не видел что-то новенькое, диковинное. Тем более такое неуместное.              Кончик указательного пальца чуть коснулся распустившегося бутона, отчего тот закачался, и именно в этот момент Хёнджину в голову пришла не очень хорошая мысль.              Что здесь всё-таки делает этот цветок? Может, кто-то создал его специально?              Бог не успел ничего предпринять, как вдруг земля под ним обвалилась, и он с криком полетел вниз, проваливаясь в непроглядную удушающую мглу.              

*

             Проснулся он так, будто и не засыпал вовсе. Для Хёнджина минуло мгновение от падения до… до… а где он? Под телом что-то мягкое, словно матрас, набитый овчинной шерстью, под головой подушка, словно набитая утиным пухом. Странно, но момент падения или столкновения о землю он не помнил, только тьму, ничего больше.              Он открыл глаза. Тусклый тёплый свет от масляных ламп, пытающихся хоть как-то осветить комнату, не слепил его, наоборот, был пропитан тишиной и уютом. Юноша сел на кровать и осмотрелся: в просторной комнате отсутствовали окна, но была дверь. Кто-то его спас и принёс сюда? Дверь оказалась очень массивной и тяжёлой, но не запертой, и бог с лёгкостью отворил её.              Проходя по длинному тёмному коридору из камня, он уже догадывался, кто его спаситель. Отсутствие света, голые пещеры, лишённые любой растительности, и только языки пламени повсюду, обжигающие, напоминающие о самой страшной участи: быть сожжённым заживо. Всё это указывало только на одно место, в котором Хёнджин никогда не бывал и только слышал о нём по рассказам матери, — Подземное царство. Мир, куда уходят души умерших, их последнее пристанище. Жуткое и подвластное только одному божеству — Аиду, как его прозвали смертные и кого всегда боялись встретить.              Тем не менее Хёнджин его не боялся. Он хотел отыскать его, поблагодарить за спасение и попросить проводить обратно, к солнцу, к родной земле.              Минхо стоял на одном из каменистых мостиков, глядя куда-то вдаль. Он концентрировался на работе, на том, чтобы следить за душами, поступающими к нему, принимать нелёгкие решения и соблюдать порядок и справедливость.              Но сейчас мысли его были совсем не о работе. Сердце неспокойно билось, держать образ строгого правителя становилось всё труднее, а руки подрагивали от волнения, поэтому он завёл их за спину и дал небольшому порыву ветра умерить его пыл. И плащ как-то внезапно потяжелел на плечах, и ворот начал горло теснить…              — Минхо.              Его окликнули. Голос, ровный, не громкий и не тихий, бархатистый и с щепоткой хрипотцы, вылившийся из уст объекта его обожания. Как река Стикс, по которой он бы хотел плыть до самого конца. Пещера огромна, но голос этот отразился от каждого уголочка тёмной скалы, размножился тысячу раз и пронзил его сердце. Минхо нашёл в себе силы обернуться. Осторожно. Иначе он рискует рассыпаться на мелкие осколки.              — Владыка Мира мёртвых, Подземного царства и верховный бог смерти, — поприветствовал Хёнджин, поклонившись ему, как подобает всем, кто стоит ниже него, его братьев и сестёр. — Для меня большая честь познакомиться с вами. Я попал в какую-то западню и возможно оказался здесь случайно. Вы меня нашли? Я ничего не помню.              «Персефона». Перед ним стояла сама кротость, само удивление. Хёнджин робок и вежлив, потому что не знает пока всей правды, которую Минхо всё равно придётся огласить. Но эти глаза, как у оленёнка, только появившегося на свет, — чистые и пронизанные любовью к миру, который его встретил.              Нужно вернуть его назад, пока не поздно. Хёнджин только что дал ему повод, преподнёс сложнейший в его жизни выбор, поступил так жестоко. Отпустить и забыть, забыть эти светлые струящиеся до плеч локоны, что так красиво переливались на солнце, забыть эту фарфоровую кожу, которой всегда касались только льняные накрахмаленные хитоны. Он унесёт его наверх и покончит с этой идеей навсегда, ведь второго шанса у него не будет. Только сердце не перестанет ныть, а жар в груди усилится настолько, что расплавит его изнутри.              Или наоборот угаснет, и тогда он застынет, окаменев, замёрзнув от тоски.              — Всё верно, Хёнджин, это я тебя сюда перенёс, — спокойно ответил повелитель. Пламя неподалёку от них разгорелось, когда Хёнджин покраснел, смутившись, ведь не говорил своего имени. Значит Минхо успел выяснить, кто он. — Со мной можно общаться и без формальностей.              — Я не хочу вас… тебя более тревожить и отвлекать от дел. Со мной всё хорошо, спасибо, можешь вернуть меня обратно на Землю, — ещё раз поклонился он.              В пещере на секунду воцарилась тишина, гнетущая и без Минхо, стоявшего ровной каменной стеной, без доли эмоции. Хёнджина внезапно пробрало дрожью.              — Ты не вернёшься.       Неловкая улыбка медленно сошла с губ юного бога, на лице появились недоумение и страх.       Но если Минхо может выходить на Землю, значит выход и для Хёнджина найдётся.       — Что это значит?       — Тот цветок… Я сделал это. По моей вине ты здесь и назад не вернёшься.       Минхо резал больнее ножа. По самому сердцу Персефоны, в которой, вопреки этому, не угасала надежда.       — Но… но я хочу домой, ты не можешь так со мной поступать. Какое ты имеешь право?       — Теперь это твой дом. Я взял тебя в жёны, богиня плодородия. Ты станешь равной мне властительницей Преисподней.       Аид шёл навстречу, но наблюдал лишь за тем, как гнев Персефоны набирал силу. Хёнджин не мог осознать случившееся и продолжал возражать.       — Как ты себе это представляешь? Кем ты себя возомнил?! Повелевающий смертью похитил бога всего живого! Что на это скажут остальные?       — Зевс дал своё согласие, так что я вполне имел право совершить задуманное. И совершил.       — А моя мать? Она бы не…       — Она всё рано или поздно узнает и примет эту новость.       Хёнджин вопреки своей храбрости перед Аидом не смог утаить от него слезу, что покатилась тонкой струйкой по щеке. Она значила отчаяние, безысходность и тоску по матери.       Она ведь найдёт его везде. Только не здесь.       — Я… хочу сказать ей об этом, — сглотнув застрявший в горле камень, попросил Хёнджин. Минхо заметил, как юноша сжал кулаки. — Выпусти меня отсюда ненадолго, иначе она будет волноваться.       — Ни за что. Сбежишь, как только земного воздуха вдохнёшь, а во второй раз я уже не смогу тебя приманить. Я не могу тебе верить, Хёнджин.       У богов тоже есть свои чувства, они обладают эмоциями, но в отличие от людей некоторые боги способны своими эмоциями наслать бурю или изменить ландшафт Земли.       Хёнджин же бог созидания, земледелия и ничего сопоставить Аиду не мог, поэтому всё, что ему оставалось — вернуться в свои покои и выместить гнев на всём, что попадалось под руку. Полетели глиняные расписные горшки, лампы и подсвечники, разворочен маленький шкафчик, стеклянная ваза с гравировками каких-то животных полетела в стену и с треском рассыпалась на осколки. Он злился как никогда раньше и пытался вложить всю свою силу, разрушить хоть что-то, принадлежавшее его похитителю, а грохот должен был заглушить его внутренний вопль. Это был его протест.       Один из подсвечников полетел практически вслепую, не в стену, а к двери, которая так неудачно открылась, и Минхо успел увернуться. Аид был всё так же непоколебим и холоден. Он обогнул взглядом покои, оставшиеся без источников света, его глаза загорелись красным пламенем. Хёнджин от страха уставился на него. Смелость куда-то внезапно улетучилась, стоило ему увидеть силуэт, облачённый в чёрное, и жуткие алые очи.       Но бог смерти лишь направил свой взор на незажжённый камин в его комнате и невидимой силой заставил его вспыхнуть. Хёнджин отшатнулся от внезапного прилива темпа. Камин озарил всё вокруг светом, и пламя вновь показало ему повелителя.       — Хочешь остаться совсем во тьме? — горько взглянул на него Аид. — Ты не ребёнок, Хёнджин, я не буду поучать тебя и наказывать. Если хочешь поговорить, отужинай со мной, и тогда я отвечу на твои вопросы.       Аид обладал какой-то особенной аурой. Рядом с ним всё затихало и замирало. Звуки пропадали, а время как будто замедляло своё течение. В сердце Персефоны селился на мгновение страх — непривычное чувство. Наверное, с ним придётся мириться всю жизнь.       Хёнджину не оставалось ничего, кроме как согласиться на предложение, ведь если он будет сидеть здесь, то ничего от Минхо не добьётся, тем более отказывать Аиду он бы ни при каких обстоятельствах не посмел. Бог Преисподней утащил его сюда, в свой дом, и он его гость, пусть и по принуждению.

*

      Просторный дворец со множеством острых башен, схожих со сталагмитами, вмещал в себя просторную залу с высокими окнами, за которыми не было солнечного света, только горели вечные факелы. Длинный каменный стол держал их на расстоянии друг от друга и был полон разных яств, которых порой и на Земле не найдёшь. Фрукты, овощи, всё украшено цветами и свечами. Хёнджин сидел напротив него, что указывало на стремление Минхо даровать ему равный себе статус. Они слышали друг друга хорошо благодаря эхо, любые шёпот, звук — доходили до повелителя. Хёнджин был буквально обнажён перед ним.       — Почему я? — спросил он, словно не в жёны его взяли, а привели на казнь.       — Мы не можем приказать сердцу выбрать того или иного, — мужчина подпёр подбородок рукой и неотрывно следил за своим возлюбленным, откровенно пялился, как бы выразился сам Хёнджин.       — Но ты же чем-то руководствовался. Я часто гуляю один, и я слабее тебя. Лёгкая мишень? Признаться честно, я с тревогой ждал того дня, когда кто-то из богов совершит нечто подобное и сделает что-то… похуже. Но сам бог смерти… Я не знаю, что и думать.       — Для начала попробуй принять. Ты прекрасно знаешь многих из нас, высших богов, и понимаешь, на что они могут быть способны. Словами я, конечно, не докажу тебе, что я не такой, как остальные, но смогу завоевать твоё доверие. Только не отталкивай.       — Я и не буду, — после недолгих раздумий заявил Хёнджин, чем удивил Минхо. Он схватил из чашки персик, любопытно покрутил и чуть сжал его, оценил мягкость. Продолжил. — Ты питаешь ко мне слабость, поэтому я позволю тебе сделать всё, что ты захочешь. Можно прямо тут, на столе, — внезапно он взглянул на него, чтобы уловить эмоцию. — Повторюсь, я знаю, о чём ты думаешь. Бессмысленно ходить вокруг да около, я понимаю, — апатично пожал он плечами.       Хёнджин изменился, выйдя из стадии гнева и начав торговаться с повелителем. Он предлагал дать то, что, как он думал, нужно ему, покончить со всем этим и не играть, мучая друг друга, но проблема была в том, что Минхо его предложение не удовлетворяло.       — Нет, ты не понимаешь. Я не буду ничего с тобой делать без твоего согласия, это во-первых…       — Но я же соглашусь. И даже если ты такой правильный, тогда просто отпусти меня.       — Я слишком люблю тебя, чтобы отпустить.       — Тогда это не любовь. Ты бы не стал красть возлюбленного, а предложил бы встречу. Мы бы пообщались и возможно я понял бы, что ты не плохой.       — Но мы общаемся прямо сейчас. Почему бы не узнать друг друга? Соглашусь, мой… жест в самом начале знакомства был слишком… ошеломляющим, и поверь, это единственный грех, который я совершил по отношению к тебе. Он тяжкий, но больше… — Минхо говорил, но вдруг его речь стала замедляться, а само его внимание было обращено только на Хёнджина, который вот-вот собирался откусить персик.       Юноша поднёс фрукт к губам, но в самый последний момент остановился. Ему даже не нужно было смотреть на Минхо, чтобы понимать, чего тот ждал, затаив дыхание.       — Ты хитёр, Аид, — усмехнулся Хёнджин, снова вертя в руке персик. — Пытаешься меня заговорить.       Персик — плод, что был сорван в далёких садах Подземного мира. Возможно, он сладкий и сочный, но проверять это Персефона никаким образом не собиралась, ведь, попробовав хоть один маленький кусочек, она останется здесь навеки.       — …Так о каких грехах ты говорил? — обвиняюще уставился на него Хёнджин. Мужчина держал оборону, но по глазам его было понятно, что своего не добился, проиграл.       Владыка остался во главе стола, провожая взглядом свою Персефону, что молча покинула залу и направилась точно не в свои покои. Он не боится потерять её здесь, найдёт в любом уголке своих владений, однако путь к её сердцу ещё предстоит выведать.

*

      Юноша блуждал по дорожкам и тоннелям, пещерам. Одна была полна соли, другая источала запах серы, и Хёнджин начинал вспоминать, что все полезные ископаемые происходили отсюда. Именно Аид даровал людям уголь, медь и железо. Помимо людей он забирал животных и растения, обогащая недра земли, делая почву более плодородной, тем самым напрямую помогая богу земледелия.       Хёнджин ведь взращивал живое из мёртвого, замыкая круг.       Но он должен быть там, а не здесь, его место наверху, а тут он просто бесполезен. Он не станет его личным наложником или шутом просто из-за того, что попался на глаза высшему богу Олимпа. Его мысли отвлекла фигура, мрачно стоящая на дне лодки, пришвартованной к каменному берегу широкой подземной реки, красиво подсвечивающейся голубым. Этот кто-то был облачён в плащ чернее ночи, а лицо его скрыто под широким капюшоном.       Плащ Минхо тёмно-коричневого цвета и у плеч украшен серебром, да и в росте он больше этого незнакомца. Почему незнакомца? Если подумать и сопоставить некоторые видимые невооружённым глазом факты, то перед ним был точно…       — Харон… — выйдя из тоннеля, застыл Хёнджин. Его тихий голос отразился от стен пещеры и дошёл до перевозчика душ. Тот обернулся, опираясь на весло, и тяжёлым, но приветливым, насколько было возможно, тоном спросил:       — Подвезти?       Рукава одежды его были такими же чёрными, даже на руках он носил кожаные перчатки. Но капюшон поднялся, и вопреки своим ожиданиям Хёнджин увидел молодого юношу, выглядящего чуть ли не младше него самого, белолицего с каштановыми волосами и маленькой россыпью веснушек у остренького носа. Парнишка посмотрел на него и вдруг нахмурился.       — Ты видишь меня? — наклонил он голову вбок.       Хёнджин усмехнулся, удивлённо подняв брови.       — Что, не должен был?       — Нет, ты видишь меня молодым юношей?       — Да. Честно говоря, думал, что Харон — это старец, сопровождающий души по реке Стикс, — Хёнджин стал подходить ближе. Ошибок никаких быть не могло: лодка, река, лодочник с веслом.       — Моё имя Феликс, и ты видишь мой настоящий образ, в котором я нахожусь постоянно, представляясь людям старцем Хароном, сыном Эреба и Нюкты. Ты не обычная заблудшая душа, — сощурился он, а в голове Хёнджина тут же возник план.       — В-всё верно. Я бог, и я попал сюда случайно. Проводишь меня до выхода? — как можно доброжелательнее попросил пленник, уже празднуя внутри себя победу, радуюсь скорой свободе, но не тут-то было.              Харон почему-то замялся, как настоящий мальчишка, и досадно прошипел, вздохнул в сторону.              — Боги… Когда хочется, врать совсем не умею. Прости, — начал Феликс горько, — прости, я не могу помочь тебе, Хёнджин. Минхо мне всё рассказал и велел не пускать тебя к вратам.              Хёнджин тут же на каменном берегу от безысходности упал на колени перед ним, чуть не заплакав от несправедливости.              — Пожалуйста, умоляю тебя! Мне нет жизни без дома, без матери! Она скучает и даже не знает, где я. Минхо сказал мне, что не будет возвращать меня сюда, если я уйду.              Вообще-то Аид выразился по-другому, да и уйти ему не было дозволено, но Хёнджин привирать умел, в отличие от Феликса.       Тот закусил губу и цокнул, явно понимая про себя, что только что ввязался в небольшие неприятности.       — Ну, чисто теоретически я могу устроить тебе экскурсию по реке Стикс с остановкой у врат, которые охраняет Цербер, но который в это время обычно спит. И… ой, я совсем не уследил за тобой, потому что мне нужно было срочно работать…       — Спасибо, — шёпотом выдохнул Хёнджин, поднимаясь с колен. — Боги, спасибо тебе, Феликс!       — Быстрее, только тихо, — он снял правую перчатку и протянул ему руку, чтобы помочь забраться на лодку.       Размеренное течение несло их небольшое судно среди скал, и первое время Хёнджин хотел поинтересоваться у Харона, для чего ему весло, пока тот с его помощью не поправил курс лодки. Они держались центра.       — Она так красиво светится, — заворожённо смотрел на воду бог, замечая в ней плавающий сомов, тела которых и давали красивое сине-зелёное свечение. Вода была прозрачная, кристально чистая. Так хотелось запустить в неё руку…       — Не смей, — грубый голос Феликса отразился от сталактитов, и Хёнджин вздрогнул, убрав руку. Лодочник тут же пояснил. — Стикс манит тебя. Она заманивает абсолютно всех своей чистотой, даже меня, но эти рыбы — стоит тебе коснуться воды — утащат на глубину и поглотят. Им нет дела до того, кто ты. В их бездушных глазах только желание забрать тебя.       Рыбы были действительно огромны. Юноша сравнил их с пламенем. Рыбины, кружась вокруг них, давали им необходимый свет, но так же терпеливо выжидали, когда жертва приблизится, чтобы обжечься. Сердце сжалось от страха, и с той минуты Хёнджин держал руки между бёдер.       — Харон, ты сын Ночи и Мрака, почему ты так боишься Минхо? Почему слушаешься?       Феликс вздохнул так, будто ему уже сотню раз задавали этот вопрос, а ответ не изменился.       — Неважно, чей я сын и сколько мне тысячелетий. У нас всех здесь есть своя работа, и мы должны её выполнять, иначе в мире не будет порядка. Повелитель тоже выполняет свою работу — следит за этим порядком. Аид провозгласил себя правителем Царства мёртвых, когда его брат стал править Олимпом. Кстати, вот у тебя положение завиднее моего. Твой отец — сам Зевс.       Хёнджин промолчал, у него на лице было написано, как он относится к этому факту.       — Что не так? Папенька не уделяет внимание?       — У него таких как я — множество. Некоторые разделяют с ним постель, добровольно-принудительно, ибо боятся ослушаться, боятся его гнева. Только Деметра, сестра его, меня и спасает, оберегает. Оберегала… — поправил себя он.       — Неужели это стало чем-то неправильным? Кого бы ты хотел к себе в постель? Человека? Девушку? Парня? Всех вместе?       Хёнджин, пялясь на него, начал краснеть от ушей до шеи. По правде говоря, он однажды думал о таком, но всегда останавливался на моменте, когда нужно было сделать первый шаг навстречу симпатичному незнакомцу. Он такой же трус, как и все, кто отвечал на просьбы Зевса разделить с ним ложе.       — Ох, прости, вообще-то я не спец в таких разговорах, в отличие от моего друга.       — Твоего друга?       — Может, я вас познакомлю, если ты ему понравишься, — загадочно усмехнулся Феликс и добавил, что плыть осталось немного.       Пока они плыли, Феликс рассказывал принцип течения реки, что она течёт по кругу, возвращая его лодку всегда на исходную точку, но также он мог достигнуть любого места Подземного царства, если повернёт в нужном направлении, потому что Стикс ветвистая.       — То есть ты можешь доплыть до врат?       — Да, но душам об этом знать не нужно. Для них путь только один.       Они прибыли на место, и Феликс перекинул петлю через крючок, подтянув их к каменистому берегу. Харон решил проводить его до врат, и Хёнджин оказался не против, когда узнал о Цербере, которого, кстати, пока не было видно.       Врата были большие, высокие и расписные, освещённые факелами и чуть приоткрытые, манящие к себе не меньше Стикса. За ними виднелся солнечный свет, за ними был дом. Наверняка у врат уже стояла его мать, чтобы распахнуть свои руки для объятий. Ему уже нетерпелось её увидеть.       — Стой, — пока Персефона не двинулась с места в сторону врат, Феликс успел схватить её за руку и дёрнуть к себе. — Я же сказал, к вратам проведу, но Цербер…       Они тут же услышали громкий рык, от которого с потолка посыпались крупицы земли, а следом к вратам прыгнул гигантский тёмно-серый пёс с тремя головами и у каждой глаза горели красным. Как у самого повелителя. Хёнджин вскрикнул и больше не пытался даже думать о возможном выходе отсюда. Сначала нужно было сбежать от него.       — Не пугай его, — строго сказал Феликс позади него.       Хёнджин возразил, сильнее вцепившись в него, всё ещё не отрывая глаз от рычащего монстра, защищающего свою территорию:       — Я? Я и не планировал, знаешь, — с иронией ответил юноша, развернувшись и уже собираясь вернуться на лодку, но Феликс почему-то не позволил, просто приобняв его.       — Я не тебе, — шатен смотрел на зверя, который внезапно стих, и Феликс краем губ улыбнулся. — Обернись.       Цербера перед ними уже не было. Вместо пускающего пену изо рта, ужасающего своими размерами пса у приоткрытых врат стоял крепкий высокий юноша с короткими волосами, концы которых смотрели кое-где в разные стороны. Он был одет в серую льняную рубашку, талию оборачивал широкий кожаный пояс, а на руках — манжеты. Кожа, из которой они были сделали, не принадлежат ни одному животному на Земле. Отличительной особенностью его было тёмное пятно у левого глаза на треть лица.       — Ты… ты и есть Цербер?       — Можешь звать меня Сынмин, приятно познакомиться, — он подошёл к Хёнджину и поцеловал костяшки пальцев. Улыбнулся, — Персефона.       Хёнджин в гневе одёрнул руку и пробурчал:       — Теперь каждая бедная душа в этом мире знает, кто я такой?       Всем разболтал значит.       — Разумеется. Минхо бы не стал так рисковать, — пожал плечами Сынмин. — И я никогда не сплю. Даже если бы Феликс попытался тебе помочь, дальше этого места ты бы не ушёл.       Феликс виновато взглянул на Хёнджина. Разумеется, он не хотел его расстраивать, поэтому подыграл, да и юноша слишком понадеялся на того, кого впервые встретил.       — Правильно, Сынмин, хороший мальчик.              Минхо появился внезапно, своим мягким голосом взбудоражив всех, включая Хёнджина, который вновь вздрогнул от прошедших по телу мурашек, но вида не подал.              Однако страшно действительно было, но только Хёнджину. Сынмин лишь цокнул на такую «похвалу» и ушёл, Феликс тоже быстро ретировался, оставив организатора побега наедине со своим надзирателем. Минхо лишь устало взглянул на него и отступил в сторону, пригласительно махнув рукой:              — Прогуляемся?              Обратно до покоев, куда ж ещё. Хёнджин закусил губу и демонстративно отвернулся, но зашагал вслед за ним, держа дистанцию. Харон вёз его на лодке, но вдоль Стикса тоже есть тропы. Шли они совершенно молча, ведь не было особой нужды Минхо обвинять в чём-то Персефону. Её желания и стремления абсолютно понятны. Но не осуществимы.              — Они преданы тебе, — вслух подметил юноша, в тоне которого прощупывалось удивление.              — Иначе быть не может. Феликс очень болтлив и умеет сопереживать. Он сопровождает души и разговаривает с ними, выслушивает их рассказы и сожаления. Не спорю, он мог помочь тебе наперекор мне, но именно поэтому у меня есть Сынмин. Его инстинкты защиты и охраны…              — И все подчиняются только тебе, — продолжил блондин нудно. — Я уже понял, что я маленькая букашка здесь, — он замедлился и присел у берега Стикса. Вода тут же засветилась голубым, стоило голодным рыбам увидеть его так близко своими красными пустыми глазницами. — Я у тебя на ладони, только пальцем раздави. Но ты не будешь, ты меня любишь.              Даже сейчас, когда они остались только вдвоём, Персефона предпочла уделить внимание Стиксу. Река текла и переливалась, журча, передавая этому месту самое важное — постоянство. В обоих мирах всё будет хорошо, пока Стикс течёт и не застаивается. В мире Хёнджина тоже было постоянство. Пока не пришёл он.              Почему всё так несправедливо? Почему он должен жертвовать своим миром ради благополучия его мира?              — Аид, ты судишь людей, — начал он, уже лёжа на берегу в знак своего маленького протеста, ведь Минхо не ограничивал его передвижения по Подземному царству на самом деле, а значит, он мог находиться где угодно. — Хотя самого посудить стоило.              Позади него раздался очередной вздох.              — За мною грех, который я совершил и совершаю прямо сейчас, но остановиться не могу. Прости меня за это, Персефона, только за это, ничего больше я тебе не сделаю. Я вытру твои слёзы, взращу цветы на мёртвой земле и вплету в твои волосы, подарю мир, который с твоим участием станет совершенный. Лишь мысль о том, что я не смогу видеть тебя постоянно, разрушала меня изнутри. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты всегда был со мной. Не отталкивай меня и дай хотя бы шанс.              Признание лилось из Минхо подобно Стиксу, и с каждым словом стыд набирал обороты. Он продолжал обвинять себя, разрушать собственное достоинство и топтать гордость, ведь Хёнджин почему-то этого не делал. Он больше не злился, а угасал, постепенно теряя надежду.              — Хёнджин, ответь мне, не молчи.              Наравне с журчанием реки тихое сопение довело Аида до мысли о том, что юноша скорей всего уснул. Переливающаяся Стикс, подобно ночнику в тёмной пещере, ввела его в транс и расслабила до того, что он не смог бороться с собой. Минхо даже не уверен теперь, всё ли он слышал.              Повелитель устало потёр переносицу:              — О, боги…              

*

             Хёнджина пришлось нести до кровати Сынмину, которого не то чтобы обязывала должность, но он не возражал ни капельки. Не каждый день потаскаешь такое прелестное создание, пусть и грубое местами в своих высказываниях.              — Тебе же нужно работать.              Минхо стоял в дверях у входа в покои Хёнджина и следил за тем, чтобы Сынмин донёс его в целости и сохранности. Конечно же, обо всём этом узнал Феликс, решивший, что без него они никак не справятся.              Феликс осторожно выглядывал из-за плеча владыки, стараясь оставаться незамеченным, но планы его обрушил Минхо, который всё всегда видел и знал.              — Да, и что? Тебе тоже. И Сынмину. Но мы же собрались вокруг этой кровати все втроём, — Харон щурился. — И почему он спит?              Минхо вздохнул задумчиво.              — Он бог, который привык жить по земным правилам. Даже находясь здесь, он подчиняется Солнцу и Луне, пусть и не видит неба. Либо это ещё один повод игнорировать меня, я не уверен.              Сынмин укрыл сладко спящую Персефону шёлковой простынёй и подошёл к ним, оперся на стену, любопытно взглянув на повелителя. Минхо прекрасно знал, что из рта Цербера сейчас посыпется то, за что ему несдобровать.              — Мне вот интересно, ты так и собираешься просто смотреть на него? Никто из Подземного царства не спит, а это твои покои и твоя кровать, — Сынмин не смог сдержать смешка. — Только не говори, что она не для сна.              — Я тебе сейчас язык отрежу.              — Нет, ну правда. Ты боишься подойти к нему, зачем тогда похитил? Даже не знаю теперь, плохо это или хорошо… — вслух рассуждал Сынмин, пока Минхо строгим тоном не напомнил ему о работе, как и Феликсу, ошивающемуся рядом. Они собирались вокруг Хёнджина, словно надоедливые птички, даже не зная о том, что тот уже не спал с того момента, как его взяли на руки.              Уснул ли он или решил игнорировать повелителя мира мёртвых — что ж, и то и другое. Юноша не уследил за временем в каменной пещере и в одночасье его сморило, пока он лежал у реки, особо не слушая Минхо.              О чём таком они болтали? Почему Минхо его не трогает? Почему боится? Недоумение вертелось в голове, пока сон вновь не одолел его.              

*

             С тех самых пор всё внимание Персефоны было обращено на новое место. Смирение достигло бога плодородия, и настала пора познакомиться со здешними местами поближе. Дорога наверх ему закрыта, а умирать он тут не планировал, тем более когда узнал о том, что помимо Аида здесь есть ещё и такой милый доброжелательный перевозчик душ и весьма вежливый, хотя порой и строгий охранный пёс.              И всё было хорошо, действительно хорошо, насколько это возможно. Всё Подземное царство было его, конца и края он не мог увидеть под толщей густой, словно туман, тьмы. Кое-где из скалы били источники, превращались в водопады, сталагмиты формировали уникальные причудливые статуи. Больше времени он проводил с Феликсом, когда у того появлялась возможность возить его по реке.              Минхо терпел и, казалось, его устраивало такое положение дел. Ему было достаточно просто смотреть на Хёнджина и восхищаться им издалека. Он часто искал его, и сердце его успокаивалось, когда он находил его в каком-нибудь укромном местечке. В основном спящим. А Хёнджин мог уснуть внезапно и делал это часто, но ещё чаще он притворялся.              Тогда владыка накрывал его своей накидкой и осторожно брал на руки, чтобы донести до покоев, бормоча что-то о том, что его милая Персефона не может спать на холодном камне.              Персефона всего лишь не видела закатов. Отныне её закатами стали языки пламени в камине.              В один из таких случаев Хёнджин решил якобы не отдавать накидку, придавив её своим телом. Минхо подумал, что тот в этот раз слишком много спит, поэтому вошёл к нему, чтобы осторожно забрать предмет гардероба. Хёнджин позволил ему это: резко перевернувшись на кровати, он вдруг обратился в свой девичий образ богини, каким видят его смертные. Длинные светлые волосы до пояса, формы, идеальные для позирования знаменитым художникам и скульпторам, стройные ноги. Вместо адамового яблока — тонкая длинная шея, но черты лица практически не изменились. Аид затаил дыхание.              Персефона тем временем держала накидку за другой край, натягивая её. Если это игра, Минхо готов принять поражение. Здесь и сейчас.              — В кого вы влюбились, повелитель?       Тонкая, изящная ручонка сжалась, не отдавая вещицу, и повелитель чуть было не отпустил противоположный край, когда голос кристальным звоном пронзил его сердце. Он это почувствовал.       Но смог выдержать удар.       — Я влюбился в тебя, — ответил Минхо, смотря богине в хитрые, затаившие что-то, глаза. — В тебя целиком, Хёнджин. Твой девичий образ прекрасен, Персефона часть тебя. И я люблю и её. Ведь она это ты, а ты — это она. Всё просто, — усмехнулся он напоследок, дёрнув накидку на себя, но Персефона заканчивать не собиралась.       — А с кем бы вы разделили постель?       Она лежала на шёлковых простынях, босоногая, в коротком платье, из-под которого виднелись все рельефы изящного тела. Хёнджин более не боялся этих слов, не боялся того, что с ним сделают, страх сменился на азарт, потому что тигр не собирался нападать на него, а значит пора было первым нанести удар и посмотреть, что случится.       Аид потерял дар речи, ведь о подобном ещё даже не думал. Он ожидал и был готов к крикам, слезам и гневу Персефоны, но не к заигрываниям. Кто-то из них точно сошёл с ума.       Кого бы он выбрал? С кем бы разделил эту постель? Здесь есть подвох? Рука его дрожаще сжимала плотную ткань всё сильнее, пока он следил за тем, как Персефона перехватывала другой конец второй рукой. Двигалась ближе, откровенно не сводя с него чарующих глаз. Это начинало по-настоящему пугать повелителя.       — Так что?       Минхо продолжал молчать, постепенно ослабевая хватку. Он таращился на богиню, не в силах что-то вымолвить, как будто былые уверенность и строгость вмиг покинули его. Накидка ускользала из рук, а Персефона ползла к нему всё ближе и ближе, пока чуть не упала лицом на матрас, потому что накидку внезапно отпустили и быстрым шагом покинули покои.       Хёнджин никогда не видел Минхо таким смущённым и испуганным. Это было весьма… забавно. Пусть и грубо.

*

      — Ты сегодня не многословный какой-то, — подозрительно выдал Феликс, когда они в очередной раз решили прокатиться вместе на лодке. — Повелитель чем-то обидел? — он сильнее сжал весло.       — Нет, он… — замялся Хёнджин, формирую свои мысли, — не обидел, просто… Сколько я уже здесь, Феликс? Месяц, два? Я даже сосчитать не могу. Всё это время Минхо меня не трогал, и я очень польщён такой порядочностью, но ведь он даже коснуться меня не может! В буквальном смысле! — возмутился он, чем заставил Феликса испуганно замереть. Не от его крика. — Сначала я не замечал этого, а потом начал давать ему повод, и каждый раз он сбегал от меня! Разве это не по-ребячески? Со мной что-то не так? Если что-то хочешь сказать, говори, я же вижу, — блондин прекрасно чуял недосказанность, а выражение лица Феликса будто светилось ею. Харон, закусив губу, всё же выдохнул и решил изложить правду.       По перед этим он снял левую перчатку, и Хёнджин увидел под ней два пальца Феликса, которые отличались своей чернотой — мизинец и безымянный. Они не двигались и болтались, будто сломанные.       — Я ничего ими не чувствую, — пожал плечами Харон и подвёл к самому главному. — Всё, чего он касается, обречено… на увядание, — увидев вспыхнувшее от негодования лицо Хёнджина, он поспешил оправдать повелителя. — Это вышло случайно. Я существую и могу выполнять свою работу, это главное.       Для Хёнджина это было новостью поистине жуткой. Минхо — властитель Преисподней, неудивительно, что он — сама Смерть. А ведь он играл с ним, игнорировал его попытки держать дистанцию, всё могло привести к худшему.       Но Хёнджин не просто сын Деметры, он бог всего живого. Что если он сможет помочь Феликсу?       — Феликс… — сочувствующе протянул юноша и приблизился, безмолвно предлагая дать ему левую руку. Брюнет замялся сначала, но понял, что хуже от этого точно не станет и позволил ему попробовать.       Омертвевшие конечности были холодные, тёмные и висели, как листва ивы. Если их отрубить, Феликс вряд ли что-то почувствует, как он говорил ранее. Наверное, он оставил их как напоминание. Персефона вложила всю свою силу и концентрацию в то, чтобы вернуть им прежний вид, но никаких изменений не произошло. Ничего, вообще ничего.       — Не действует, почему не действует, — дрожащим голосом выдохнул бог на грани истерики, но Феликс поспешил его успокоить, сказав, что всё в порядке.       — Ничего, то, что мертво, назад не вернётся, таков порядок, — он будто вторил словам Минхо. — Ты в загробном мире. Возможно, здесь твои силы не работают.       — Но я порождаю жизнь!       — Ты порождаешь новую жизнь, но не воскрешаешь.       Хёнджин успел забыть о таком простом правиле.       Стикс повёл их намного дальше, потому что Харон в самом начале сказал, что хочет показать ему одно место. Сделав поворот, лодка выровнялась и открыла им потрясающий вид на открытые врата, из которых тянется дорожка из травы, листьев и растений. Это было похоже на выход, однако таковым не являлся. Персефона всё чувствовала.       — Что это?       Он видел за вратами солнце и небо.       — Элизий, долина прибытия. Загробный мир всем кажется тёмным и невзрачным, но нужно пройти чуть дальше. Это место открыто всем, кто сделал за свою жизнь что-то стоящее.       Словно находясь в трансе, Хёнджин вышел из лодки и зашагал к вратам, но перед самым входом остановился. В груди заскрежетало, то ли от тоски, то ли от паранойи, ведь каждый раз, когда он думал о побеге или о чём-то, связанным с родным домом, рядом всегда появлялся его новый супруг.       Мёртвые за теми вратами странствовали по полям и садам, находясь в бесконечно повторяющихся солнечных днях. Они видели свет и простор, но только бог плодородия знал, что всё это ненастоящее.       Потому что, когда он вошёл, свет не грел его, а ветер был не по погоде холодный. Иллюзия. Тем не менее, эта иллюзия заставляла глаза слезиться.       — Ты нашёл это место, — стоящий позади него Аид по-доброму улыбнулся. Он почти всегда так улыбался при встрече с ним.       Хёнджин отставил ногу, чтобы отступить, но замер, осознав, что сказанное Феликсом ранее, сильно испугало его. Он взглянул на Минхо под другим углом. Лишённый прикосновений, обречённый приносить лишь смерть, ужасающий своим существованием. Всего лишь жертва судьбы.       — Оно напоминает мне дом.       — Но ты же чувствуешь, что небо не настоящее.       — Но до него всё ещё не дотянуться.       — …А солнце не греет тебя.       — Но оно всё ещё слепит.       Их спор был таким же искусственным, как и это место, ведь Минхо по глазам Персефоны понимал, что что-то не так, что-то изменилось. Бог отныне смотрел на него не с гневом или недовольством, а жалость и сочувствием, хоть и скрывал это тщательно. Что ж, он подыграет.       Мужчина лишь усмехнулся и по-хозяйски огляделся по сторонам. Хёнджин прервал молчаливую паузу.       — Насколько же велики твои владения, Аид?       Хёнджин всё ещё не проникся симпатией к владыке мёртвых, но понять его смог. А потому решил помочь слегка скрасить его мрачные дни своим присутствием. Он ведь никогда не отказывал в помощи другим.       — Настолько, что моей бессмертной жизни не хватит, чтобы обойти их, — затаив дыхание, ответил повелитель, не понимая, к чему тот клонит.       — Тогда я постараюсь в них не затеряться.

*

      Это было чем-то вроде жеста доброй воли. Хёнджин понимал, насколько могло быть опасно находиться рядом с повелителем, но всё равно оказывал ему знаки внимания. Они болтали обо всём, в основном об этом мире, гуляли вместе по долине и всё чаще бог любопытствовал о грешниках, которых они встречали тут и там.       Они были потеряны, никто не хотел мучиться здесь вечность, многие упрашивали Харона проводить их до Элизия за огромные суммы, но в этом мире они ничего не стоили.       «Они подлым путём зарабатывали на бедных, а теперь сами нищие».       Говорил Минхо, с жалостью смотря на скитающихся грешников. Как бы они ни хотели, врата в Элизий найти они не смогут, просто не увидят.       «Деньги здесь не важны, важна совесть».       — Как человек себя вёл при жизни, после смерти всё ему воздастся, — продолжил за него мысль Хёнджин. — И заплатить за продление своей жизни нельзя, так как смерть неизбежна.       — Я никогда не отвечу на молитвы тех, кто просит у меня невозможного. Но я не такой бог, как все, я желания не исполняю, — Аид задумчиво смотрел вдаль, пока они шли вдоль реки. Даже Харон, проплывая мимо, не стал им мешать. — Хоть я и мог показаться тебе грубым, Персефона, но это лишь прямая истина. Я никогда не солгу тебе, моя любовь, — светлая улыбка коснулась его губ, когда он повернулся к нему.       Хёнджин заметил, что повелитель стал счастливее с того момента, как он перестал ему отказывать. В общении, прогулках. Мужчина расцвёл, и ему стало как-то легче здесь находиться. Каменные стены со всех сторон отныне не давили, а земля не тряслась под ногами.       Деметра навела на Аида столько клеветы и заставила сына бояться.       — Никогда не солжёшь? — повторил вслух неожиданно для себя юноша. Они остановились, Хёнджин ещё раз взглянул в глубокие карие глаза. Они теперь полны не холода, а преданности и пламени из одного высокого чувства. Персефона перевела взгляд вниз на свои ладони. — Коснись меня. Почему ты не можешь коснуться?       — Что? Я тебя не расслышал.       Почему-то она не смогла вымолвить последние фразы. Зашевелились лишь губы, голос исчез на секунды, всему виной его откуда-то взявшаяся трусость.       — Н-ничего… — прочистил он горло и предложил идти дальше.       Разве Хёнджин не должен ждать, когда он сам ему всё расскажет? Если богу так важно знать об этом.

*

      Нет, терпения у Персефоны меньше, чем она предполагала.       Прекрасные мотивы арфы, разбавляемой лирами, разносились по всему дворцу Аида и звучали, казалось, из каждой стенки, каждого уголочка. Прекрасные Мойры — прислужницы бога смерти — исполняли композицию за композиций, некоторые Хёнджин слышал на Земле. Он сидел прямо на полу, подогнув ноги, и просто смотрел на них, иногда покачиваясь в такт дребезжанию струн. Рядом с ним в который раз стояла чаша с виноградом, но юноша больше не гневался на Минхо. Его попытки оставить богиню плодородия в Подземном царстве отныне лишь забавляли, поэтому он посматривал на виноград и тихо усмехался.       Минхо, закончив с делами, всегда появлялся неожиданно, чем уже перестал пугать свою Персефону. Она привыкла к его присутствию, его дому, его окружению, но он знал — до сердца им ненаглядной ещё очень далеко.       — Мне кажется или ты их смущаешь? — поинтересовался Минхо, стоя у Хёнджина за спиной, и тот повернулся.       И вправду, Хёнджин был так заворожён музыкой, что следил за каждым движением пальцев богинь судьбы. Струны они изготавливали сами из человеческих жизней, и каждая была обречена порваться в нужный момент. А до тех пор они играли, опьяняя его уши и заставляя мечтать.       — Я видел, как люди танцуют, — внезапно вскочил Хёнджин. — Это ни на что не похоже. Какими бы разными ни были народы, со своей культурой и языком, с помощью танца они поймут друг друга всегда.       — Неужели?       Мотив арфы неожиданно сменился на более спокойный, но ритмичный. Навевая свою романтику, музыка заряжала на парный танец. Хёнджин молча поклонился ему, чем прицепил взгляд Минхо ещё сильнее, а затем грациозно повернулся вокруг своей оси. Протянул руку, что означало одно — приглашение.       На удивление, он его получил: повелитель сделал уверенный шаг назад и взмахнул рукой так, будто потянул за невидимую нить, привязанную к запястью бога, тем самым подтащив его к себе, но не дав коснуться. Между ними словно образовалась воздушная стена. Минхо к себе не подпускал, но даже так Хёнджин не терял азарта.       Выставив руки ладонями к друг другу, они медленно кружились, расходились и сходились вновь. Ведение танца на себя взял Аид, Хёнджин повторял за ним, словно отражение, добровольно передав власть, потому что Минхо завораживал не меньше. Чёрный удлинённый пиджак доходил почти до пола, бархатная рубашка расписана узорами из смоляных нитей. Тело его скрыто под дорогими одеждами, и нет, Хёнджин вовсе не о том подумал. Он всего лишь хотел ощутить мягкость ткани, ничего более.       — Пара во время танца сливается в одно целое, — оказалось, что Минхо прекрасно знал людские развлечения. — Юноши и девушки находятся так близко друг к другу, что во многих культурах это запрещено.       — Слишком пошло для вас, повелитель? — улыбнулся Хёнджин, пока они обходили друг друга, словно хищники. Каждый готов был наброситься, но знал при этом, что его ждёт билет в один конец. — Прикосновения, — уточнил.       — Убийственно пошло, смертоносно.       Казалось, Минхо подыгрывал ему, позволив сократить дистанцию до сантиметров. Хёнджин больше не чувствовал воздушную стену. Одно движение и…       — Отчего же смертоносно? Боитесь, что сделаете что-то со мной?       Какой-то совершенно безумный порыв заставил Хёнджина собраться с силами и попробовать. Успев отвлечь Минхо, он вмиг соприкоснулся с его левой ладонью и переплёл пальцы.       Оба заметили вспышку в зрачках друг друга, а сердца начали бешено биться от прилива сил. Бог плодородия перевёл взгляд на их руки и открыл рот в недоумении — никакой черноты, никакой боли. Ничего. Только большая сильная ладонь мужчины, холоднее, чем у него. Всё хорошо.       — Я боюсь только того, что ты со мной сделаешь, Персефона.       Хватка внезапно усилилась, другой рукой Минхо резко притянул его к себе за талию, отчего щёки Хёнджина покраснели. Как же он не догадался вовремя — бог, рождающий жизнь, и бог, забирающий её. Силы их находятся в постоянном противостоянии, но никогда не изведут друг друга, обращаясь в ничто, давая носителям возможности прикосновений, ощущений и чувств.       И Аид об этом знал.       — Моя властительница оказалась любопытнее, чем я думал, — мужчина усмехнулся и шагнул вперёд, заставив его тем самым шагнуть назад, не оглядываясь. Впервые он увидел владыку так близко. Проницательный, пробирающий до дрожи взгляд, утончённые черты лица и красивые, идеальные ключицы, крепкое тело. Уверенная позиция рук.       Персефона плыла рядом с ним и игнорировала всё то, что с ней случилось всего несколько недель назад. Ей просто хотелось уткнуться ему в грудь, но какие-то крупицы гордости в ней всё ещё не позволяли.       Юноша отстранился, подмигнув, скрылся за ближайшей статуей и пошёл дальше по коридору, слушая неугасающие звуки арфы и лиры. Он собирался поиграть, побегать от дракона в его же пещере, чтобы позабавить. Его или себя?       Эхом от стен отражался кокетливый смех и частое дыхание, Аид ловил его прямо за руки, обнимал и, казалось, впервые был счастлив, впервые чувствовал себя живым. Словно кто-то пробудил его ото сна, растопил вековой лёд своими нежными и сладкими, как мёд, губами, ласковыми до невозможности. Минхо почти уверен в том, что, добравшись до них, он встретит смерть свою. Это его начало и конец.       Хёнджин — его начало и конец.       Музыка осталась позади, возможно Мойры прекратили играть, но им было уже не до этого. Хёнджин совсем немного не дошёл до своих покоев, когда его развернули к себе и прижали к стенке. Блондин чувствовал власть над собой как никогда. Маленькая овечка, загнанная волком в тупик, где нет путей отхода. Хрупкие плечи несильно сжали, подбородок задрался, открыв шею, по которой Минхо едва проходился кончиком носа, горячо выдыхая, по-собственнически, заставляя Хёнджина дрожать.       Он его, он ничей больше, только с ним. Если раньше эти мысли наводили на него страх и ужас, то сейчас блондин ощущал лишь слабое покалывание в теле и щекотку в животе — от предвкушения. А головой теперь понимал — это безопасность. Быть только его любовью и ничьей во веки веков.       Минхо согрешил лишь раз и пообещал, что это будет его единственный грех, за который он ещё тысячу раз попросит прощения.       Баловству пришёл конец, когда юноша при нём закусил губу и коротко простонал. Он сам не ожидал от себя такого, поэтому смутился, но назад дороги уже не было — Минхо разгорелся, словно сухие щепки под палящим солнцем, в которые попала искра. Он поднял юношу и, перекинув того через плечо, дошёл до покоев, осторожно уложил на мягкую кровать.       — Бегать от самого повелителя смерти — серьёзное преступление против богов.       — Что только не сделаешь ради веселья. Безделье заставляет жизнь во мне угасать.       — Я не позволю этому случиться.       Хёнджин принял его поцелуй, позволил нависнуть над собой, позволил ласкать и нетерпеливо забираться руками под платье. Комната будто ярче стала, камин разгорелся, оба усмехнулись друг другу и начали раздеваться. Естественно, из-за жары.       Аромат елея разлился по воздуху и проник в ноздри, вскружив голову. Это было чем-то на грани реальности: повелитель, прижавшись грудью к его спине, вошёл медленно, заставив блондина болезненно зашипеть, после чего замер и начал целовать в шею, тихо шептать извинения. Персефона своим нетерпением превратила Минхо в того, кого тот боялся больше всего — в монстра, демона похоти, которому только что развязали руки.       Хёнджин попросил ещё, попросил двигаться, не жалеть из видимости хрупкое тело. Подняв на колени, мужчина приобнял его за талию и вцепился зубами в шею по-собственнически, слившись с ним в одно целое. Без одежды тело Аида потрясающее, скорей всего он больше не сможет смотреть на него, не вгоняя себя в краску. Как же так? Тот ужасный и мрачный, холодный и равнодушный ко всему владыка Преисподней, бесцеремонно похитивший его на глазах у всего Олимпа, сейчас заставлял его стонать своё имя от удовольствия, параллельно стыдясь звуков, наполнивших комнату. Далеко зашли их игры, далеко зашли их разговоры и споры. Мысли заполонило только желание, страсть разлилась между двумя телами и перекрыла путь к разуму.       — Я люблю тебя, — в тысячный раз повторил Минхо, и только сейчас Хёнджин захотел ему ответить хоть чем-то, кроме язвительных обвинений, обиды или слёз. Он прижался затылком к его плечу и не смог выдохнуть хоть какие-то слова — мужчина спустился рукой к его паху.       Острое чувство эйфории перевернуло его внутренности, смешало, перекрутило, и он ахнул, забившись в конвульсиях. В голове опустело, тело ослабло в секунды, и он вновь доверился силе Аида, осторожно положившего его на простыни и укрывшего одеялом. Стесняться больше нечего, он лёг рядом совершенно голый и обнял за талию, проследив за тем, как юноша засыпал.

*

      После случившегося Хёнджину хотелось встретить рассвет, поэтому, встав с постели и не обнаружив Минхо рядом, он обернулся в одеяло и дошёл до Элизия. Успел вовремя: небо алое, как мак, ветер ласкающе-тёплый колыхал мягкую траву. Бог снял обувь и прошёлся по холму, глядя вниз на реки, сады и поселения. Кожа на шее и ключицах побаливала от прикосновений и возвращала его в ту ночь с повелителем, почему-то только сейчас ему становилось стыдно.       Следы того высшего божества, которого он сам выпустил, по своей вине, но не жалел ни капли об этом. Присев на траву возле сандалий, он ждал восхода солнца, но Минхо подоспел раньше.       — Почему ты здесь? — спросил он.       — Тут всё земное, что мне нравится, — Хёнджину не было смысла врать. Ему всё ещё нравилось это место, он искал в нём всё хорошее и закрывал глаза на тоску, пока она, закопанная где-то внутри, ныла и царапала в кровь стены. — Рассветы и закаты, голубое небо, зелень.       — Скучаешь по дому? — Минхо особо не спрашивал, он это знал. Хёнджин скучал с самого первого дня, когда он принёс его сюда.       Персефона обвиняла его во многих грехах, торговалась и скорее всего тихо плакала ночами в своих покоях, пока не прониклась им и не разделила с Аидом ложе добровольно. Но она так и не ответила на вопрос, любит ли она его.       Минхо сел рядом с нагим юношей, рассмотрел поближе следы от своих губ и зубов и взял его за руку.       — Это же… мой дом, — всё, что смог ответить Хёнджин, вспомнив слова владыки при знакомстве. Отныне он не имел права говорить иначе.       — Не играй со мной, Хёнджин. Я же вижу, что ты хочешь сказать другое. Если твой дом здесь, если я отпущу тебя наверх, то ты вернёшься домой? Ко мне вернёшься?       Юноша сжал руку и посмотрел на него, глаза заблестели от подступающих слёз.       — Тогда и ты не играй. Не отпустишь.       — Отпущу, если узнаю ответ на вопрос. Сделав шаг на Земле, ты подумаешь обо мне?       — Я…       — …Подумаешь о возвращении сюда?       — Я не знаю, — всхлипнул Хёнджин в конце концов и прижался к нему. Минхо лишь обнял его в ответ и коснулся губами лба. Пусть так, но он получил истину. Блондин сжал руку. — Просто держи меня, Аид, держи крепче. И не отпускай, раз уж взял.       Минхо с этого момента решил больше не мучить его правом выбора, хотя уже тогда готов был смириться с потерей. Ветер всё ещё дул в одну сторону.

*

      На Землю Аид всё же вернулся, но без своей Персефоны, без её ведома, а всё из-за Харона, навестившего его. Феликс выглядел очень встревоженным. Чуть не испортив ему очередной интимный момент с Хёнджином, проводник озвучил свои опасения.       — Такое было в последний раз во время извержения вулкана… поток мёртвых, — заламывал пальцы Феликс, оказавшись наедине с повелителем. — И так постепенно… я сначала не хотел тебя тревожить, думал, что оно само рассосётся…       — Что такое? Мёртвые что говорят? — Минхо сразу перешёл к делу. — Феликс, я всё улажу.       Харон бормотал что-то о куче работы, и если всё продолжится, человечеству придётся несладко, но собрался с духом и доложил:       — Говорят, что на Земле пятый месяц холод, как ночью в пустынях. Всё погибает, мало солнца, неурожай. Люди не запасли еду, надвигается голод. Они не знают, сколько всё это продлится, молятся богине Персефоне, но она их не слышит.       Оба понимали, почему. Пока Персефона, смирившаяся со своей участью, мирно спала в покоях, молитвы людей не доходили до Подземного царства. Выругавшись про себя, Минхо вновь уверил Феликса, что всё будет хорошо, и решил сам убедиться в словах умерших душ.       Поднявшись наверх, он чуть не ослеп. Тёмные подземелья его царства и так отличались от зелёных цветущих просторов Земли, но в этот раз всё было иначе. Мир живых светился белым, словно облако. Солнце, некогда горячее, теперь светило, как в долине прибытия. Лучи падали на белый снег.       Холодно было настолько, что дождевые капли замерзали в полёте. Аид зачерпнул немного в руку, рассмотрел поближе. Это нехорошо, это очень нехорошо. От шагов снег непривычно скрипел. Минхо услышал этот скрип позади себя.       — Аид? Аид!       Деметра будто ждала его, знала, что он скоро здесь появится. Её лицо впервые отражало злобу, обращённую на брата.       — Деметра…       — Можешь не начинать, я всё знаю, — она возникла среди голых деревьев и намеревалась подойти и накричать, залепить пощёчину. Но Аид знал — сестра слишком мягкодушная, чтобы причинить кому-то боль. В этом сын на неё похож. — Зевс мне всё рассказал, — в глазах её стояли слёзы. — Что ты натворил? Не говори, что не знал, как всё обернётся, если ты заберёшь Хёнджина в Царство мёртвых.       — Я не знал. Зевс не предупредил меня об этом, — Минхо говорил строго, как и подобало богу Смерти, но сердце больно кололо от той правды, которая давно сидела в его голове, а озвучить пришлось Деметре.              — Твоя любовь — настоящая одержимость! Она затуманила тебе разум, заставила поступить необдуманно.       Становилось легко и тяжко одновременно, словно фразы доставали из тела и тут же клали грузом на плечи.       — Посмотри, посмотри, что ты сделал… — слёзы текли по её щекам, губы молвили одно, а Минхо слышал другое.       Вернуть её сына обратно. Обратно домой. Ещё раз осмотревшись, Аид взглянул в последний раз на сестру и исчез в тени деревьев.

*

      Счастье его, как он думал, бесконечное, закончилось на пяти месяцах. Для бессмертного бога это совсем ничего. Толком не объяснив свои намерения Персефоне, он накинул на неё свой плащ и перенёс на Землю.       Когда он говорил Хёнджину, что позволит ему вернуться, он ожидал увидеть на лице счастье и благодарность, но точно не недопонимание. Казалось, что Хёнджин не собирался торопиться.       По крайней мере, он хотел знать, что послужило толчком к принятию такого сложного для Аида решения. Узнал он сразу же, как только ноги через сандалии почувствовали снег. Сильнее кутаясь в накидку, Хёнджин с ужасом рассматривал кладбище всего того, что раньше здесь цвело.       — Мой грех оказался страшнее, чем я себе представлял. Я даже не знаю, могу ли просить прощение за такое, Персефона…       Скорбь в глазах Минхо Хёнджин не видел. Он лишь стоял рядом посреди опушки, которую заполонило холодом, и вглядывался в голые кусты да ветви, лишённые растительности.       Казалось, блондина ничего больше не волновало. Минхо только и смотрел, как юноша, будто заведённый, шагал к ближайшем кусту, как тяжёлая накидка падала с плеч, пока не оказалась на снегу. Он держал его за руку до последнего, пока не понял, что его больше не держали в ответ, пришло время отпустить. Хёнджин даже не обернулся и не вымолвил ни звука. Разворошив на земле снег, он увидел под его слоем уже начавшие гнить красные и жёлтые листья. Их покинули тепло и солнечный свет, они отсохли и попали с веток. Теперь всё вокруг голое, колючее, тёмное. Как в Царстве Аида.       Облака затянули небо, и вновь пошёл снег. Как будто почувствовал, что покров земной потревожили, поэтому поспешил засыпать листья.       Минхо перестал для него существовать, душа обратилась к трагедии, к родному дому, из которого его увели, а ведь Земля тоже умела тосковать. Он вдруг осмотрелся и понял, куда нужно идти, чтобы увидеть тот самый дуб, под которым он любил отдыхать. Тихо шепча надежды, обращаясь к звёздам он молился, чтобы дерево не обронило свои листки, но надежды обратились в пепел, когда он чуть не пропустил его. Толстый ствол с голыми ветками. Вместо листвы — снег, нетронутый ветром. Его совсем не узнать.       Юноша, чьё тело совсем не дрожало от холода, подошёл к своему безмолвному другу и прижался мокрой щекой к грубой коре, поцарапавшей ладони. Закрыл глаза и долго проливал над ним слёзы, содрогаясь в плечах, находясь в самой тьме, откуда не видел выхода.       Аид же стоял поодаль и заставлял себя смотреть на то, что сам натворил. Убаюкав на время своего зверя, в объятьях, как ему тогда казалось, любви он медленно душил свой свет, свою жизнь, своего маленького неокрепшего оленёнка губительной красоты, но такой хрупкой.       Слёзы богини падали к подножию древа, пока одна из них вдруг не заискрилась, словно далёкая звезда в ночи. А затем ещё одна. Юноша зажмурился сильнее из-за откуда-то взявшегося света, пробивающегося сквозь закрытые веки. Облака развеялись под дубом и пропустили лучи солнца, но в этот раз они грели его, вытирая слёзы и успокаивая румянец на измученном лице.       Загородив ладонью свет, он открыл глаза и увидел, как на всей опушке таял снег, а в лесу с каждой минутой становилось теплее. Подняв взгляд, он увидел, как на голых ветках дуба проклюнулись зелёные почки. Проталины увеличивались, блондин присел к голой земле и коснулся её. Под ладонями тут же выросла невысокая трава, приятно защекотавшая кожу. Сила Хёнджина просочилась в грунт и распространилась на большие расстояния. Он рождал в таких масштабах, в каких не делал этого никогда.       А душа Минхо тем временем оттаивала вместе с лесом. Ничего не потеряно, Хёнджин всё смог вернуть. Всего лишь нужно было пустить его домой. Туда, где его место. Бесполезно тянуть вниз того, кого сама природа тянула наверх.       Лучше. Отчего-то Аиду стало лучше. Следить за созданием новых ростков было поистине прекрасно. Ещё прекраснее осознавать, что любимый наконец-то радовался, был счастлив по-настоящему. Возможно, это их последняя встреча, Минхо вернётся в своё царство, и долгое время его будет греть тот огонь, разожжённый лишь улыбкой, обращённой не к нему, а к обычному дубу, который начал цвести.       — Постой.       Мысли перегрузили его настолько, что он не услышал бег позади, пока уходил. Хёнджин взял его за руку, чем заставил обернуться. Молчание. Юноша не знал, что говорить дальше, всё, на что его хватило, это объяснить свои чувства действиями — он приблизился и обнял его, уткнувшись носом в плечо, а затем поцеловал в губы, чем вызвал крайнее недоумение у Минхо.       — Я не знаю, как всё это описать… — голос его дрожал от нахлынувших эмоций. — Я вижу это впервые… рождение всего живого. Я будто проснулся от длительного сна с новыми силами. Это… прекрасное чувство.       Текущее бесконечно время раньше было лишено разнообразия, пока не потеряло одну важную деталь. Лето за летом, и так далее, люди жили в изобилии, срывали плоды с деревьев круглый год, а бог плодородия позволял им это, сам того не понимая, как начал скучать, выполняя монотонную работу.       И только Аид привёл его в чувства. Назвал мужем, познакомил с жителями своего царства и выразил бескорыстную, чистую, истинную любовь, ради которой сделал такой серьёзный шаг.       — И что ты предлагаешь, Персефона?       — Я же чувствую, ты не можешь жить без меня. Не лги.       — Не солгу. Я прокляну день, когда ты покинешь меня навсегда.       — Не нужно, — смягчился Хёнджин, улыбнувшись. — Не нужно проклинать. И мне не нужно покидать тебя навсегда.       Хёнджин цвёл и Минхо цвёл вместе с ним, словно заражённый светом, земными запахами и звуками, которых порой так не хватало в Преисподней. Он заражался и его силой.       — О чём ты?       — Как насчёт полугода? Шесть месяцев здесь, шесть — с тобой. Ты взял меня, Персефону, в жёны, я являюсь равной тебе властительницей Подземного царства, и боги об этом знают. Узнают и люди. Держи меня крепче, Аид, не отпускай.       Ведь твоё слово — закон, поддерживающий порядок не только в мире мёртвых.