Аид и Персефона: история о временах года

      Ранним утром над землёй сгустились облака. Наполненные влагой, они всё тяжелели и тяжелели, пока наконец не решили сбросить свой груз.       Микроскопические капельки воды соединились между собой, образуя капли побольше, которые тут же замёрзли от холодного воздуха. Снежинки закружились вихрями, танцуя в воздухе, чтобы потом осесть хлопьями на голые ветки деревьев или уже застоявшиеся небольшие сугробы.       Прошло достаточно времени, чтобы люди привыкли к новым погодным условиям. Они научились заготавливать урожай, шить более тёплую одежду и, что самое важное, ценить каждый солнечный летний денёк, даривший жизнь и процветание. Снег они тоже полюбили — он укрывал землю в холода, а дети лепили из него причудливые фигуры.       История о новой паре, о властителях Подземного царства, передавалась уже из уст в уста, объясняя зиму, называя её всего лишь периодом, когда Персефона могла уйти на покой к своему Аиду, чтобы уделить ему время. Но это никак не означало то, что богиня плодородия убегала в Царство насовсем. Она навещала леса и поля, деревни и города, чтобы следить за своим порядком, подобно тому, как её муж следил за порядком у себя. Работа никуда не девалась.       Тучи поредели, показав яркие лучи солнца, пригревшие некоторые участки земли. На улицу из домов на окраине деревни выбежали дети, одетые в плащи из овечьих шкур. Румянец на щеках выдавал счастье и азарт, они бегали и резвились, рисуя следами узоры на тонком снежном ковре.       Хёнджин наблюдал издалека за детворой, совсем не подозревающей о том, почему же солнце в этот момент стало особенно ярким и тёплым, отчего снег подтаял и стал липким и скрипучим. На нём была надета длинная драпированная туника в пол, а тёплую накидку ему давно подарил супруг. Минхо раньше её носил, она была одной из его любимых, и Хёнджин каждый раз чувствовал на себе его запах. Земля, кожа, уголь. Что-то такое терпкое, но в то же время настолько родное, что хотелось вцепиться покрепче, чтобы ощутить тепло и защиту.       Замёрзшие кисти рук он прятал в муфте, сделанной из шерсти старой лисы, спокойно ушедшей в иной мир и напоследок завещавшей ему свою шкурку. На плечи вдруг легли знакомые руки, и он обернулся, смущённо улыбнувшись.       — Тебе точно не холодно, свет мой?       — Я устал считать, сколько раз ты спросил об этом, — цокнул юноша, но в его выражении лица не было ни капли раздражения.       Минхо до сих пор не верил, что они вместе. Пришлось мириться с тем, что Персефона жила с ним всего полгода, но взамен этому он получал не слишком недовольную Деметру и очень отдохнувшего супруга, который в зимний период хорошо спал и не тратил свои силы на постоянное созидание. Аид стоял по левую сторону. Он обнял его, прижав его плечо к себе, и взглянул на детей, пытаясь уловить хоть каплю того, что видел Хёнджин.       — Никогда не видел солнце таким ярким, — поделился мыслями Хёнджин, наблюдая за тем, как ребятишки уже додумались лепить из снега шарики размером с кулак и бросать их друг в друга.       — Я до сих пор вспоминаю, как впервые увидел зиму. Мне не было страшно поначалу, скорее любопытно. Всё знакомое здесь было совершенно другим.       — А меня напугали деревья, — добавил Хёнджин, подойдя к ближайшему стволу дуба. — Непривычно видеть их без листьев. Даже сейчас они выглядят мёртвыми, но на самом деле… — он прикоснулся ладонью к грубой коре и закрыл глаза, что-то чувствуя. — … спят. Берегут энергию.       Прямо как Персефона. Хёнджин, как и все эти люди, с нетерпением ждал сезона возрождения всего живого, но для этого нужно ещё немного подождать.       — Не все, — хмуро парировал Минхо, но сам при этом выглядел озадаченно. — Я заметил на опушке кое-что. Мне нужно, чтобы ты взглянул.       Он протянул руку, и Персефона без раздумий позволила привести её по тропинке меж деревьев в гущу леса. Там они нашли место настоящего чуда — маленькие круглые кустики обнимали ветки деревьев, сидели на них, словно пушистые птицы, или это вовсе были гнёзда? Но не могли же гнёзда быть украшены сочной зелёной листвой?       — Ох, омела, — выдохнул Хёнджин, будто старую подругу встретил. Он помнил про это растение, но не думал, что оно продолжит цвести и даже плоды давать в такой холод. Местные омелу всегда обходили стороной, детям доходчиво объяснили не есть маленькие красные ягоды. Для человека они опасны. — Она всегда любила расти на других деревьях. Без них она не сможет выжить, и именно сейчас они дают ей силы спокойно расти и зеленеть в эту зиму.       — Получается, я твоя омела?       — Почему?       — Я цвету только благодаря тебе и жить без тебя не могу.       Хёнджин залился краской. Он, конечно, давно понял, что повелитель — вовсе не всесильный владыка мёртвых, не тот, кем его все считали, но он никогда не говорил о себе именно в таком ключе. Юноша подошёл к самой низкой ветке и зарылся рукой в пышный кустик, усыпанный красными ягодками. Витиеватые концы листьев растения щекотали кожу, кое-где приятно царапая, он раздвигал стебли, пытаясь найти импровизированный корень, которым омела тянула из дерева все соки.       — Омела ведёт паразитический образ жизни, — усмехнулся юноша, взглянув ему в глаза. — Но деревья, на которых она растёт, крепнут, становятся выносливее. Вместе они создают такие островки жизни в заснеженных голых лесах.       Только Хёнджин успел договорить, как в спину Аида прилетел снежок, оставив белый след на его накидке. Пытаясь неуклюже отряхнуться, мужчина хмуро обернулся и заметил мальчишку, который встал столбом перед ними, не зная, что делать.       Ребёнку было на вид лет шесть, он был тепло одет, на щеках играл румянец от резвой беготни, но глаза его сейчас были полны испуга и растерянности. Боги не открывали ему свои настоящие образы, притворяясь людьми, но даже так он смотрел на Хёнджина и видел в нём доброго юношу с открытой душой и мягким сердцем, а вот Минхо он боялся, не мог скрывать этого. Суровое выражение лица и его наряд так и веяли тьмой, холодной смертью, рядом с ним у мальчика забилось сильнее сердце, Хёнджин это почувствовал.       — П-простите, — еле слышно пробормотал он, пытаясь уловить своих друзей, оставшихся далеко позади. Он отделился от них. Наверное, метал снежки в стволы деревьев и промахнулся. Минхо понял, что дитя на грани того, чтобы с криками убежать от него, как это обычно бывало, поэтому поспешил успокоить его.       — Всё в порядке, я не злюсь, — Аид улыбнулся так мягко, насколько смог, и это помогло, на удивление. Наверное, из-за Хёнджина, стоявшего рядом. Мальчик шагнул вперёд, чтобы спросить, точно ли он не злится, а Минхо на это инстинктивно шагнул назад, как он это делал с Персефоной в первые дни их знакомства. Его охватило чувство дежавю, что-то внутри повелителя напомнило ему о его вечном проклятии.       Парень вдруг осмелел, заметив смятение сурового взрослого незнакомца. Он вспомнил о том, что ему говорили родители о злых кошках и собаках. Они вели себя агрессивно, шипели и рычали, чтобы защититься, потому что кто-то давно сделал им больно, и им плохо. Он сделал ещё два шага, сжав кулачки.       — Я вам не верю. Поклянитесь на мизинце, что мы с вами никогда не будем ссориться.       Минхо растерянно заморгал, уловив взглядом Хёнджина, который тоже находился в шоке от слов ребёнка. Они оба не понимали, почему он не боялся владыки Тьмы. Мальчик молча протянул ему правую руку с оттопыренным мизинцем и застыл в ожидании, что незнакомец сделает так же.       Но Аида впервые за столько лет пробрал страх. Он взорвался в нём испугом, заставив конечности окаменеть, и лишь робкое прикосновение Персефоны к его руке заставило его оттаять. Хёнджин оказался рядом и, уверенно ему кивнув, переплёл их пальцы.       Снова это тепло, снова чувство, будто пустой графин наполнялся чем-то живым, мягким и сладким, как мёд. Внутри него расцветала уверенность в том, что он сможет выполнить эту священную клятву.       И он смог сделать это. Встав на одно колено, чтобы быть на одном уровне с мальчиком, он осторожно вытянул к нему руку с мизинцем и чуть не прослезился от счастья, когда пальчик ребёнка ловко обхватил его.       Он так давно не касался кого-то. Наверное, вечность.

*

      — Я… я сейчас закричу от радости, — голос Минхо никогда не звучал так живо. — Чтобы весь дворец меня слышал, чтобы потолок сыпался, а стёкла трещали!       Они вернулись под землю, домой, и всё это время повелитель не выпускал Персефону из объятий, держал её за талию, а она почти не касалась земли, смеялась с его слов, с его безграничного счастья и потока эмоций. Она была не просто его судьбой, она была проводником Аида, его ключом к миру живых, маленьким светом в Тёмном царстве, дающим надежду на то, что его проклятье — не конец, а Подземный мир — не тюрьма.       Блондин повис на его шее в последний раз, пока его не донесли до тронного зала, и сказал не сдерживаться.       — Так кричи, Минхо, здесь всё твоё! — разделил его радость юноша, но Минхо только посмеялся и заскромничал — нужно, мол, держать лицо перед подчинёнными.       Отныне тронный зал вмещал в себя двух властителей — бога смерти и его супругу, богиню плодородия, которая лишь изредка протирала с трона залежи пыли, а сама рядом с мужем не сидела. Ей всё ещё было интересно за пределами дворца, она посещала Элизий, танцевала с Мойрами. У неё поодаль от долины Прибытия был даже свой собственный сад.       Хлопот тоже было достаточно. Персефона являлась символом перерождения и вечного цикла природы. Она стала вершить суды, управлять наравне с Аидом, проводя таинства и поддерживая тот хрупкий баланс между миром живых и миром мёртвых.       Хёнджин не забывал о Феликсе, о Сынмине. Новые друзья и вовсе забыли, как было до Хёнджина, как было без него. Юноша скрашивал их одиночество, общался и рассказывал бесконечные истории о том, что происходило на Земле, что менялось. Харон пусть и так всё это слушал, но видел разницу между рассказами мёртвой души и бессмертного бога.       Минхо уже ждала работа, но Хёнджин так не считал. Мужчина уселся на трон и покосился на соседний, пустой. Тут же за его спиной раздался знакомый женский голос.       — Выполняя долг перед ними, ты порой забываешь о своей жене, — Персефона обошла трон и склонилась над его левым ухом, словно советница или сплетница. Очень плохая сплетница, потому что изящный голос её эхом отразился от стен пустого зала. Минхо смотрел на неё, и ему казалось, что в этой форме богиня только сильнее пылала жизнью. Длинная туника с двумя вырезами спереди не скрывала изящные ноги при ходьбе, крепкое здоровое тело так и манило вцепиться в его формы и рельефы, прижать к себе и не отпускать.       — Клеветать на меня вздумала? — Предупреждающе Аид притянул её за подбородок и поцеловал. Про себя отметил, что Персефона права, — он давно не уделял ей внимание как любовник, погрузившись в работу с головой. Об этом сказал ему голод, усилившийся при соприкосновении губ.       Нащупав закрытыми глазами талию богини, он помог ей усесться между бёдер, а когда снова посмотрел на неё, то увидел пышную зелёную листву, украшенную красными ягодами, обрамляющую голову Персефоны. Она сплела из омелы венок и сумела принести его в Подземное царство живым.       — Я хочу сделать это прямо здесь, — хрипло прошептала девушка, облизывая пересохшие губы.       Первое время Минхо видел большие различия между мужским и женским обличьем Хёнджина: бог был смелее, капризнее, громче, как извержение вулкана, Персефона же была подобна ручью, звонкому и мягкому, показывалась реже, оттого была мимолётна, словно рыбка, затаившаяся между камнями, унесённая течением. Но с каждым днём он видел сходства, образы срастались в один, и лишь одного её взгляда хватало, чтобы увидеть суть, ту душу, которую он полюбил с первого мгновения.       — Пламя здешних земель поселилось в твоих глазах, — подметил Аид, не отталкивая её. Насколько же свободной и раскрепощённой она стала вдали от Деметры, без её надзора. Наверняка она и так обо всём догадывается, что делает её дитя здесь, с владыкой Тьмы. — Я обещаю, что приду в твои покои чуть позже. Ты же знаешь, не совру.       — Лукавите, мой повелитель, — Персефона игриво прижала палец к его губам, а затем медленно задрала подол его тёмного хитона, не встретив никакого сопротивления, что неудивительно. — Ваше «чуть позже» может тянуться сколько угодно.       Минхо не мог спорить, он проиграл ещё в тот момент, когда Персефона оплела его шею руками, словно ползучая лоза, украшающая холодную каменную статую. Было что-то неимоверно пошлое в том, чтобы совокупиться тут, в самом сердце его власти, при этом оседлав, дав понять, что над богом, повелевающим Царством мёртвых, теперь стояла главная слабость и сила — его любовь.       Лёгкими прикосновениями девушка довела его орган до полного возбуждения и приподняла бёдра, на которые легли чужие ладони. Минхо цеплялся за них с призрачным чувством контроля над ситуацией, на деле же он подчинялся её воле беспрекословно. Ахнув, мужчина почувствовал себя внутри неё, и покраснел, будто они занимались этим впервые. Складки плотной ткани закрывали обзор, не позволяя даже взглянуть, но ощущения от этого только обострялись. Персефона цеплялась за его плечи, удерживая равновесие, темп не сбавляла. Внутри её тела всё горело, влагалище изнывало от желания и сочилось природной смазкой, липкой и скользкой, член скользил по мягким стенкам уверенно и напористо, доводя её до высоких стонов, слышимых с любого конца зала.       Минхо никогда её не затыкал. Ни одна запертая здесь душа, ни один обречённый на вечную работу бог не видел, как они занимались сексом, но точно слышал и, возможно, мог представить, что такого вытворял с Персефоной Аид, что та была временами особо кроткой и покладистой, счастливой. Ревность внутри бога смерти питалась каждым особым днём, когда по истечении шести месяцев он забирал её к себе, а потом любил до звёзд перед глазами, позволяя собственнической натуре насытиться и успокоиться.       Он устал терпеть и взял её за талию, чтобы увеличить темп, и тогда Персефона приподнялась.       — Ч-ш-ш, — игриво прошептала она и провела ладонью по его глазам, безмолвно намекнув закрыть их. Минхо сначала послушался, но почти сразу нахмурился, не зная, какой сюрприз ожидать.       Возбуждение и близость разрядки сожгли всё терпение, и он открыл глаза. В том же одеянии, в той же позе его ждал Хёнджин. Состояние у него было такое же, поэтому юноша не медлил и секунды, пристроив свою дырочку к его головке. Испачканный в смазке член проскользнул до половины, и мужчина откинулся на спинке трона, закатив глаза и прикусив губу — не хотел так позорно простонать. Выждав необходимое время, чтобы привыкнуть, Хёнджин осторожно задвигался, не теряя той власти, которую возымел над Минхо, но просчитался в одном — когда повелитель применял свой запрещенный приём, когда собирался проучить супругу за самовольность, показать свою настоящую силу. Тогда его очи загорались багряным, как зёрна граната, а Хёнджин медленно сыпался и терял хватку.       — Вы всё-таки чем-то отличаетесь с Персефоной, Хёнджин, — вдруг начал Аид, на лице заиграла лёгкая ухмылка, это Хёнджина насторожило, но он не подал вида, продолжив делать им обоим приятно. — Она девушка, с виду хрупкая и приторная. Перед ней я готов стелиться и позволять творить со мной всё что угодно.       Алый свет заполнил его зрачки, Хёнджин заметил это поздно — когда его притянули к себе и заволокли в очередной поцелуй. Минхо тут же развернул его к себе спиной и прижал к своей груди, заставив буквально лечь на себя. Колени юноши раздвинул шире, с наигранной лаской ему прошептали на ушко:       — … Но, как мужчина мужчине, я обязательно продемонстрирую всю свою силу.       Хёнджин вскрикнул от особенно глубокого толчка — чужие пальцы впились в бёдра и надавили, заставив опуститься на всю длину. Головка коснулась чувствительной точки, и его затрясло, собственный орган выделил прозрачную жидкость, которая оставила мокрое пятнышко на белой ткани спереди. Минхо решил воспользоваться этим и начал гладить его через ткань, вынуждая блондина беспомощно хвататься за жёсткие подлокотники.       Юноша стонал, но ничего не говорил, не хотел принимать поражение, хотя сам же и начал, придумал этот бессмысленный поединок. От прерывистого дыхания кружило голову, тело обдавало жаром, а голодом накрывало так, будто у них не было близости сотни лет.       Аид собирался позаботиться о том, чтобы его любимая Персефона никогда больше не приходила к нему по такой нужде, не выпрашивала ласки, не упрекала в том, что он не уделяет ей внимание.       Хёнджин в блаженстве прикрыл веки и вовсе расслабился, положив голову ему на плечо, Минхо делал всё сам, вытягивая новый стон с каждым толчком, ему было уже плевать на работу, на это место. Весь его мир сузился до мягких покрасневших губ и еле заметных ресниц, таивших за собой загадочную глубину глаз. Он потянулся к ним и проглотил каждый звук до момента, когда Хёнджин содрогнулся и сжал его с такой силой, что этого хватило, чтобы мужчина излился внутрь него с коротким хриплым полустоном, почувствовав ладонью, как ткань платья Хёнджина начала сильнее намокать. Юноша часто задышал и облизнул пересохшие губы. Он всё ещё сидел на нём, никуда не спешил, целовал глубоко и медленно, измотанным и счастливым телом показывая свою сладкую приятную усталость.       Пока их не прервал чужой кашель, как гром среди ясного неба. Они вздрогнули, уставившись на Сынмина, который не пойми сколько уже стоял возле входа в зал в своей излюбленной надменной позе со скрещенными на груди руками. Он прочистил горло специально, дабы обратить на себя внимание, но по нему было видно, что ради приличия он не стал их беспокоить сразу, а дождался кульминации. Гадёныш.       — Вы долго ещё? Там…       Договорить Цербер не успел — невидимой силой Аид резко оттащил его назад к стене и захлопнул двери.       — Ай! Ну зачем так… — зашипел Сынмин, потерев ушибленный затылок. Чутьё предвещало беседу и ругательства со стороны повелителя, обещания сослать его куда-нибудь, но он давно знал, что всё это пустой звук. Единственное, на что Минхо был способен, это запереть его или отстранить от работы, и то не надолго.

*

      — Перевозил я одного старика, который умер во время оргии, так он меньше подробностей выдавал, чем ты сейчас!       Краснея до кончиков ушей, Феликс сидел на лодке, привязанной к берегу, ругался, но Сынмина не затыкал и продолжал отчего-то слушать историю о том, как пёс стал свидетелем уединения их любимой парочки. Цербер лишь рассмеялся с реакции друга и пообещал упустить некоторые детали, иначе Харон потом не сможет Хёнджину в глаза смотреть. Он забрался к нему на лодку и попросил подбросить до врат. К Минхо так и не попал — дело не срочное, лучше дать им время друг на друга.       — Я не знал, что омела может прожить в Подземном царстве. Это первое растение, которое не завяло, даже находясь у Хёнджина в руках, — вспоминал Цербер ту картину. Не только интересная поза и движения Персефоны привлекли его внимание, но и тот венок на голове.       — На Земле ещё полно чудес. И как они тебя не заметили… — не покидала голову Феликса мысль, пока он орудовал веслом. Сынмин сумел поселить в нём столько разных извращённых и пошлых подробностей, но проблема была в том, что сам Феликс получал от этого удовольствие где-то в глубине души и не мог ничего с собой поделать.       — Ну, трудно заметить кого-то, когда на троне тебя ублажает твой супруг, настолько красивый и отвлекающий своими стонами…       — Боги, перестань! — заныл брюнет, стыдливо натянув на лицо капюшон. Он уже лежал на носу лодки и думал о двух вещах — скинуть в воду Сынмина или спрыгнуть самому. — Ты только ничего лишнего его матери не разболтай. Она приняла их союз, но такое точно не хотела бы услышать.       — С твоим даром хранить секреты каждая эриния уже будет знать к концу недели.       — Врёшь!       — А мы проверим… Ой, а вот и причина моего визита к Минхо, — всполошился Цербер, когда лодка подошла к берегу у врат, разделяющих мир живых и мёртвых. Там его уже ждала Деметра, оглядываясь по сторонам в поисках охранного пса. Сынмин выпрямился и отряхнулся, чтобы встретить богиню как подобает, не забыл шикнуть на Феликса, который не знал, что делать с теми непристойными подробностями семейной жизни её сына, рвущимися наружу, словно парня наполнили этим до тошноты.       Цербер вышел к ней и поклонился, обозначив преданность. Совсем немного богов могли ждать от пса хорошего обращения, главней всех он всё равно считал Аида и Персефону.       — Мимо меня не прошёл сегодняшний день, когда солнце светило особенно ярко, до проталин. Хёнджин выходил отсюда? Я думала, он проведает меня, ждала его, — высшая богиня пыталась скрыть своё волнение, связанное с тем, что её собственный сын так отдалился.       — У него с повелителем много работы, они лишь позволили себе немного прогуляться, — доложил Сынмин, недоговорив ей ещё много чего, на что она попросила Феликса отвезти её к дворцу. — А-а это… к ним сейчас нельзя… — замахал от вдруг руками, пытаясь наспех придумать отговорку. Проблема была ещё и в Феликсе, который плохо врал, из-за чего они рисковали сказать матери Хёнджина лишнего.       — Но почему? Что они там такого делают, что матери нельзя проведать своё дитя?       Феликс нервно пискнул и сжал весло, пока Деметра с напористым видом остановилась у берега и принялась ждать, когда её пригласят в лодку. Она переводила взгляд с тараторящего Цербера на молчаливого перевозчика душ и обратно, после чего прекратила это представление.       — Я знаю, что из вас двоих хуже всех врёт Феликс. Признавайся, что они там делали.       Сынмин хотел ещё что-то вставить, но его жестом попросили дать слово другу. Феликс, как оказалось, не растерялся.       — Они целовались.       Но фразу еле выдавил. Деметра как будто бы удовлетворительно ухмыльнулась. Хвала богам, за подробностями она не лезла, иначе бы Харон выдал ей всё, абсолютно всё слово в слово, как ему передавал Цербер.       Пёс остался охранять врата, а лодка, мягко покачиваясь, уносила Деметру вглубь царства. Феликс, из последних сил налегая на весло, молился, чтобы румянец сошёл с его щёк до прибытия. Там, в сердце дворца, под тенями каменных сводов, на троне, заботливо устланном тёплым плащом супруга, Хёнджин отдыхал, одолённый сном. Аид благоговейно улыбался, поправляя венок из омелы на его волосах и слушал приближающееся эхо знакомых шагов сестры.       Она его не волновала. Он смотрел только на свою Персефону и думал о том, что теперь вечная тьма в этом месте отступила ещё на один шаг.