Великое Расселение

Бернадетт не отходила от Зарут ни на шаг, как Фрэнк внес ее изуродованное тело в их маленький домик. Сдавленный шепот: «Пожалуйста-пожалуйста, только очнись прежней. Только очнись», — дышал Фрэнку в спину, пока тот бережно укладывал девушку на пол. Ирис и Тиш, до того мирно отдыхавшие неподалеку, испуганно отползли в угол и теперь жались, поджимая губы от вида грязных следов, случайно оставленных Фрэнком на их лежанках. Дрожа опустившись на колени, Бернадетт схватила безвольную ладонь Зарут, как будто страшась, что подруга опять исчезнет. Она монотонно раскачивалась взад-вперед, ничего не видя вокруг, кроме бледных веснушек, и все продолжала шептать, умоляя ее очнуться. Но Зарут не могла внять мольбам: спазм намертво сковал горло, тело плыло от жара, окатываясь потом, а сознание, как и глаза, поглотила безмолвная чернота. Взгляд Бернадетт скользнул на их сжатые ладони — сквозь пальцы проступали липкие капли крови. Девушка сдавленно пискнула и метнула взгляд ниже: на коленях Зарут багровели свежие ссадины. Бернадетт поспешно отдернула руки и осторожно разжала пальцы Зарут. Ладони были ободраны в кровь, но страшнее всего выглядел глубокий рваный порез на правой — той самой, за которую Бернадетт только что хваталась. — Ее мучали?! Бледность на лице Бернадетт проступила еще резче, и Фрэнк, оставаясь рядом, но не зная, чем облегчить страх дочери, поспешил рассказать все, что ему известно, пока она не надумала худшего: — Нет-нет! Упала! Думаю, скатилась со склона. Я нашел ее за околицей, на краю рва. Она лежала на боку, почти скатилась вниз. Чудом на дно не улетела... — Это Грег столкнул ее, — судорожно закивала Бернадетт, давясь слезами. — Не знаю как, но это он сделал. — Бернадетт, — мягко сказал Фрэнк, обеспокоено изучая ее лицо. — Вряд ли это Грег. Он почти весь день был при мне у колодца. — Как она тогда упала? Что она вообще делала за забором? Она шла к Войлеку. Я точно знаю! — Не знаю, — сухо ответил Фрэнк, хмуря брови. — Но если ты говоришь, что Рико с ним заодно... то это мог быть парнишка. — Тогда это Рико, точно он... — закивала Бернадетт. Фрэнк тяжело вздохнул, решив промолчать и оставить дочь наедине с ее горем. Поднявшись, он сурово окликнул жмущихся в углу Ирис и Тиша: — Эй, вы! Помогайте ей. Воды свежей принесите, мази какие нужны или что там еще... И делайте молча все, что она скажет. И они беспрекословно делали. Бернадетт говорила мало, распоряжения давала спутанно, ни на миг не сводя с подруги глаз. Она бережно смывала подсохшую кровь с разбитых колен и изодранных рук, обтирала пылающее тело прохладной водой, чтобы сбить жар, и постоянно меняла мокрые компрессы на лбу. На ужин Бернадетт не явилась. Почти всю ночь она просидела без сна, изредка всхлипывая, когда сердце сжималось настолько, что из груди вырывался немой вопль, который девушка топила в ладонях. В отчаянии она прижималась ухом к груди подруги, бормоча свою молитву под слабый, неровный стук по ту сторону ребер. Лишь под утро, когда обессилевшая Бернадетт провалилась в тревожную дрему, свернувшись калачиком под боком у Зарут, отек на шее больной начал спадать. Бернадетт проспала всего три часа. Она проснулась резко, с колотящимся сердцем — воспоминания вчерашнего вечера мгновенно постучали в измотанное сознание. Медленно приподнявшись, чтобы не потревожить Зарут, она окинула ее взглядом. Облегчение робко затрепетало внутри, когда девушка отметила, что отек уменьшился и жар пропал. Но, несмотря на это, Зарут оставалась бледной, а ее грудная клетка едва поднималась, хрипя. Оторвавшись от подруги, Бернадетт огляделась: Ирис и Тиша в комнате не было. Их одеяла валялись на полу, небрежно откинутые в сторону. Нахмурившись, она вышла на крыльцо. Солнце уже лучилось над горизонтом, провозглашая новый день. Несмотря на то, что поселенцы обзавелись собственными домами, Хоппи продолжала готовить на всех, раздавая еду на центральной площади из огромного чана. Гонимая болезненными спазмами в пустом желудке, Бернадетт направилась туда. Однако площадь встретила ее тишиной. Посреди утоптанной земли стоял лишь брошенный чан. По его закопченным бокам стекали густые подтеки остывшей каши, а внутри торчал кривой половник. Вокруг — ни души. Прижав руки к груди, стараясь усмирить неугомонное сердце, Бернадетт гнала от себя парализующую мысль о том, что все поселенцы исчезли, как и прошлые жители. Но в следующую секунду она уловила приглушенный гул голосов. Резко повернувшись, девушка увидела, как люди сгрудились у дома в конце одной из улиц. Она ринулась туда, нутром чуя недоброе. Приближаясь, она отчетливо разобрала в гуле толпы женский шепот: — Еще вчера за ужином шутки шутили, да землю днем вспахивали... а сегодня вот. Сердце Бернадетт екнуло. Еще до того, как она пробралась ближе, страшная догадка пронзила разум: «Еще зараженные!». — Да-да, то же и с его соседом... Лес вместе рубили. Крепкий мужик, здоровый. Как его так скосило-то в одночасье? — вторил женщине хмурый дровосек, качая головой. Протиснувшись сквозь чужие спины, Бернадетт заглянула в открытые двери дома, уже точно зная, что увидит. В полутьме комнаты блестели от лихорадочного пота лица, а шеи уродовала раздутая плоть — точь-в-точь как у Зарут. Дровосек и его сосед, совсем еще молодой парнишка, распростерлись на лежанках, словно замертво. Внутрь никого не пускали. Войлек и несколько верных ему людей, стоявшие на крыльце, пытались отогнать толпу от зрелища, но поселенцы были глухи к уговорам и больше не страшились угроз. — Тихо! Слушать меня! — надсадно гаркнул Войлек, когда гомон поднялся настолько, что начал давить на уши. — Расходитесь по домам! Сидите внутри и не высовывайтесь. А еще лучше — селитесь каждый по отдельности, пустых домов на всех хватит. Надо затаиться, чтобы эта дрянь на здоровых не перекинулась! — А как же хозяйство вести, вождь? Скотина же помрет! — отчаянно выкрикнул кто-то из толпы. — Значит, так поступим, — вождь сложил руки на груди. — Каждый возьмет себе скотину во двор, будет копаться только на своей земле у дома. Припасы у нас пока есть. Хоппи будет, как и раньше, готовить на всех, но одна, — он нашел ее в толпе и кивнул. — Уж прости! В помощь ей выделим только одного человека — он будет разносить еду по улицам и оставлять на крыльцах, без лишних разговоров. И помните: держитесь друг от друга подальше! Любой из вас может быть уже заражен! Нам надо переждать, только так мы сможем выжить! А ну, все по домам! — рявкнул он на остолбеневших людей. Люди стали переглядываться, и в глазах каждого заблестело недоверие. Те, кто еще минуту назад разговаривал, склонившись лицом к лицу, чтобы лучше слышать, испуганно отпрянули. Толпа расходилась широкими шагами, сторонясь соседей, однако Бернадетт осталась на месте. Она шагнула к Войлеку. Тот вперился в нее суровым взглядом и медленно кивнул: — Возразить хочешь, значит. — Да, хочу. Это все бред! Сидеть по домам не поможет, — она сжала кулаки и нервно дернула косой. — В этом замешан Грег! Я точно знаю! Или Рико! Кто-то из них. Надо их... разобраться, вытрясти объяснение! Некоторые поселенцы замедлили шаг или вовсе остановились, с опаской поворачивая головы в их сторону. — Ну же! — Бернадетт обернулась к замершим людям. — Скажи им, вождь! Фрэнк наверняка тебе все передал, все мои слова! Грег и Рико — вот настоящая причина болезни! Бернадетт ткнула пальцем в удаляющуюся спину Рико. Услышав свое имя, юноша остановился и повернулся. Он нахмурил брови и плотно сжал губы, но не проронил ни слова в защиту. Вместо этого он перевел серьезный взгляд куда-то за спину Бернадетт и коротко кивнул. — Не истери, Бернадетт, — прогремел Войлек, тяжело опуская руку ей на плечо, отчего девушка сжалась. — Рико здесь ни при чем. — Еще как при чем! — попыталась вырваться она, но Войлек пригвоздил ее к земле. — Ты поздно пришла, но мы уже обсудили это. Рико клянется, что невиновен. А то, что тихий и странный стал... он болезнь едва пережил, со смертью почти встретился. Такое бесследно не проходит. Да и кроме тебя, никто его ни в чем не подозревает. Чего не скажешь о Греге. — Тогда идите и прижмите Грега! — Грег сбежал. Дыхание перехватило, а слова эхом отозвались в ушах: «Грег сбежал. Грег сбежал. Грег сбежал». Бернадетт застыла, постепенно осознавая сказанное Войлеком. «Я была права! Я ничего не выдумала! Это он!» — триумф согрел ее душу лишь на мгновение. А в следующую секунду перед мысленным взором всплыло лицо Грега — того задумчивого и внимательного юноши, которого она когда-то встретила в полумраке среди запахов сушеных трав и терпкого снадобья. Бернадетт могла поклясться, что теперь чувствовала эту тягучую горечь на языке. «Он... Грег все-таки виновен...». — Фрэнк передал мне твои опасения. Думаю, Грег и есть тот, кто заразил Рико. Поэтому этой же ночью мы ворвались в его дом. Однако его не застали. Как-то прознал, гаденыш. Только и видели тень, убегающую в рощу. Гнаться в потемках не стали. Бернадетт притихла, опустив плечи. — И что теперь? — почти обреченно спросила она. — Как и сказал: сидим тихо, каждый по отдельности, пока зараза не уйдет. — Хорошо, — она покорно кивнула и дернулась, чтобы уйти, но тяжелая рука Войлека все еще непреклонно удерживала ее за плечо. — Но не ты, Бернадетт. Остаешься здесь, с больными, будешь помогать справляться с лихорадкой. — Но мне надо ухаживать за Зарут! — в панике воскликнула она. — Да и я могу заразиться, если буду торчать в самом очаге! — Ты все еще здорова, хотя выхаживала Рико, а сейчас вплотную смотришь за Зарут. Зараза к тебе почему-то не липнет. Скажу честно: я удивлен, но и рад этому. Поэтому, — он наконец отпустил ее плечо, глядя с прагматичной жестокостью, — ты должна помочь выздороветь как можно больше людем. — Но если я буду торчать здесь... как же Зарут? Кто ей поможет? — Перенесем ее сюда. Так все немощные будут в одном месте, под твоим присмотром. Тянуть с планом не стали. Уже через полчаса Зарут перенесли в дом зараженных, куда вслед за ней перекочевали склянки, настойки и пучки лечебных трав. Оспорить решение Войлека Бернадетт не могла, однако все равно противилась ему за закрытыми дверями. Она делала это неосознанно. Все мысли были направлены только на Зарут. Только от ее лежанки она не отходила ни на шаг, в напряженном ожидании сжимая ладонь подруги. Для Бернадетт вокруг не существовало других больных. Ей было все равно на их рваные вдохи и мокрые лица, хотя на задворках сознания она и понимала, что поступает неправильно и жестоко. Во второй половине дня в дверь постучали, но внутрь не вошли. Кто-то торопливо крикнул с улицы: «Обед!» — и тут же поспешно сбежал с крылечка. К оставленной у порога еде Бернадетт так и не притронулась. «Потом. Еще часок, и она проснется. Вместе уже и поедим», — упрямо думала она, смиренно продолжая ждать. Под вечер в дверь постучали вновь, и вновь Бернадетт осталась неподвижна. Она все бормотала: «Сейчас, вот сейчас, ну же…», пока не наступила глубокая ночь, окутавшая поселение прохладой. Свет луны пробился сквозь оконные ставни и упал на лицо Зарут, осветив ее потускневшие веснушки. — Ты такая бледная, — охнула Бернадетт. — Опять жар? Она бережно коснулась ее лба. Однако вместо обжигающего жара пальцы встретил стылый холод. Девушка замерла. Нахмурилась. Затем в панике припала ухом к груди подруги, до боли напрягая слух. Секунда. — Пожалуйста… Тишина. Сердце сжалось, кровь прилила к вискам, и Бернадетт уже не могла разобрать: чье сердце стучит в ушах? Еще секунда. — Зарут… ну же, пожалуйста, — дрожащей рукой она нащупала ее запястье. Тишина. Оторвавшись от груди подруги, Бернадетт непонимающе уставилась на нее. С повернутой в сторону головой Зарут лежала неподвижно, освещаемая холодным лунным светом. На первый взгляд она была все такой же, как и накануне. Однако стоило задержать взгляд подольше, отбросив слепую веру в лучшее, как взору открывалась иная картина. Бернадетт видела, как ее тонкие губы покрылись мелкими трещинами; под глазами не тени плясали, а залегли глубокие впадины; растрепанные волосы сбились не потому, что подруга металась в беспокойном сне, а потому, что расчесать их больше некому. И что жар, который мучил девушку всю ночь, ушел не потому, что проиграл, а потому, что одержал победу. Бернадетт сидела смирно несколько секунд, затем ее рот исказился в безмолвном вопле. Задрожав, она принялась хлопать Зарут по щекам в тщетных попытках привести ее в чувство. «Почему?! Почему?! Нет! Пожалуйста! Зарут! Зарут!» — мысленно кричала она, продолжая бить покойную по ледяной коже. В лунном свете голова Зарут безвольно моталась из стороны в сторону, пока обжигающие слезы одна за другой лились из глаз Бернадетт под надрывный плач. — Прости меня, прости… — Бернадетт судорожно прижала ее ладонь к своей щеке, ощущая, как последние крохи обманувшего ее тепла навсегда покидают это тело Зарут. — Вместе! Мы должны были пойти вместе! Но я, дура бесполезная, струсила! Глупая! Глупая! Рыдания сотрясали ее тело, пока она гладила волосы Зарут, бережно пропуская спутанные пряди сквозь пальцы, расчесывая. Горечь и презрение к самой себе перекрывали воздух, и Бернадетт, давясь ими, была бы только рада задохнуться. — Дура! Я такая дура! Надо было умолять Грега, стоять перед ним на коленях, чтобы он помог тебе… Дура, какая же я никчемная трусиха… Рыдания стихали лишь на короткие мгновения. Затем снова, стоило ей взглянуть на израненные колени или на приоткрытые губы подруги, которые больше никогда не произнесут добрых слов, удушливое горе с еще большей силой накрывало Бернадетт с головой. Под утро, когда бледный лунный свет сменился первыми солнечными лучами, Бернадетт окончательно выбилась из сил. Она безвольно упала рядом, слабо сжимая окоченевшие пальцы Зарут, и провалилась в черное забытье, бормоча: — Одна… теперь одна…

***

Фрэнк понял, что Зарут умерла, еще до того, как переступил порог. На полдороге, когда он, наплевав на запрет Войлека, тайком пошел проведать дочь, ему встретился парнишка, разносивший еду. — Фрэнк! — окликнул он, волоча тележку с деревянными мисками и чаном каши. — Доброе утро! А я вот к тебе как раз направлялся. Ты чего по улицам шастаешь? Войлека ослушаться решил, небось? — спросил он, улыбаясь. — Не твое дело, — напрягшись, осадил его Фрэнк. — Эй, да ты чего! Я же шучу! Понятное дело, ты его не ослушаешься, — парень торопливо замахал руками и тут же был награжден таким тяжелым взглядом, что улыбка мгновенно сползла с его лица. — Ну что ты сразу хмуришься, я обидеть не хотел. Поговорить просто охота, понимаешь? С живым человеком словом перекинуться, а то только одни миски мне компанию и составляют. — Понял, не сержусь, — Фрэнк вздохнул и примирительно похлопал его по плечу. — Ты это... тоже за грубость прости. Все сейчас обозленные да напуганные. — Понимаю-понимаю. — Скажи лучше, как там с больными дела обстоят? С Бернадетт, может, говорил, раз поболтать такая охота? — А кто ж его знает? Закрылась девка с немощными и не выходит совсем, представляешь! Со вчерашнего дня еда на крыльце нетронутая так и стоит. Вот! Только забрал обратно. Парнишка указал на пару наполненных засохшей кашей мисок на телеге и, пугливо оглянувшись, заговорщически понизил голос: — Может, и сама уже... того, — он многозначительно качнул головой. — Ну, понимаешь сам, в общем. Лицо Фрэнка мгновенно помрачнело. Больше не проронив ни слова и даже не кивнув на прощание, он резко развернулся и стремительно направился в сторону лазарета под остерегающий крик: — Да куда ты! Сам смотри не заразись! Слова парнишки пролетели мимо его ушей, ведь сердце уже неслось навстречу дочери, отчаянно желая вырвать ее из цепких лап заразы. Калитка с оглушительным стуком отлетела и ударилась о забор, когда он ворвался во двор. Стучать Фрэнк не стал: с силой дернул за ручку, но оказалось заперто. Тогда он с кулаками бросился на дверь. В кровь стирал костяшки о шершавые доски, но по ту сторону царила лишь мертвая тишина, которая все сильнее разжигала панику в отцовском сердце. Не добившись ответа, Фрэнк прижался ухом к щели, пытаясь уловить хоть звук, но кровь так бешено стучала в висках, что разобрать что-либо было совершенно невозможно. Жгучая злость на себя закипала в нем, а беспомощность шептала на ухо страшные картины того, как Бернадетт, обессиленная и опухшая, задыхается по ту сторону, распластавшись на грязном полу. В следующий миг Фрэнк отступил на шаг, выставил вперед плечо и, сцепив зубы, чтобы не откусить язык, с размаху бросился на дверь. Та распахнулась с грохотом, а выломанный засов отлетел куда-то в угол. Ворвавшийся внутрь яркий солнечный свет осветил поднявшийся столп пыли, который закрутился в воздухе каруселью. Там, на полу, свернувшись калачиком рядом с Зарут, лежала Бернадетт. Взгляд Фрэнка на секунду зацепился за посеревшее лицо чужой дочери, но он тут же отбросил — глаза уже лихорадочно ощупывали собственного ребенка. Она спала. Сквозь глубокий сон Бернадетт слышала страшные, глухие удары — звуки «борьбы», которые постепенно вплетались в ее мысли. Треск выбитой двери разорвал морок. Девушка распахнула глаза и подскочила, сев на полу. Ослепленная ворвавшимся светом, она испуганно сжалась, инстинктивно прижимая руки к груди. Рухнув рядом с ней на колени, Фрэнк вцепился в ее худые плечи. — Ты почему не открываешь?! — срываясь на хриплый рык, закричал он. Бернадетт была совершенно растеряна. Спросонья она не понимала, кто находится перед ней. В ушах стоял непрерывный звон, а перед глазами плясали темные пятна от слепящего солнца. Она улавливала лишь обрывки голоса — знакомого, до боли обеспокоенного, но кажущегося бесконечно далеким. Увидев ее пустой, блуждающий взгляд, Фрэнк мгновенно затих. Он до побеления костяшек сжимал плечи дочери, всматриваясь в ее бледное лицо и ожидая хотя бы единого слова. Бернадетт часто заморгала, прогоняя мутную пелену. Лицо Фрэнка наконец обрело четкость. — Отец… — выдохнула она одними губами. Фрэнк втянул воздух и прижал дочь к своей широкой груди, пряча от всего мира. — Я так волновался! — его голос дрогнул. — Всегда мне открывай! Слышишь? Ты понимаешь, что я тебе говорю, Бернадетт?! Но взгляд Бернадетт скользнул по полу, натыкаясь на посеревшую, навсегда застывшую Зарут. Заглушенная сном боль вернулась в двойном размере, и Бернадетт, цепляясь пальцами за рубаху Фрэнка, тихо заплакала. — Я здесь. Я с тобой, — глухо бормотал Фрэнк, гладя ее по растрепанным волосам. — Главное, что ты здорова. Остальные — неважно. Да, — он кивнул самому себе. — Совершенно неважно. Он баюкал ее, монотонно повторяя «Неважно. Остальные неважно», пока Бернадетт давилась рыданиями. Калейдоскоп из всепоглощающего горя и спасительного отцовского тепла закружился по комнате, замыкая их двоих в бесконечном круге. Зарут похоронили на опушке рощи, совсем рядом с поселением. Сделали это тихо, без огласки. Пока Бернадетт приходила в себя, Фрэнк доложил о погибшей Войлеку. Вождь сперва жестко отчитал его за нарушение приказа, но после одобрил погребение. На краю рощи Фрэнк выкопал могилу, уложил тело Зарут на дно ямы и засыпал влажной, пахнущей весной землей. Однако самую первую горсть бросила Бернадетт. Все это время она оставалась молчаливым призраком, неподвижно стоящим на краю кургана и высекающим в памяти черты лица подруги. Когда последняя лопата земли упала на могилу, Бернадетт заговорила впервые за долгое утро: — Я хочу попрощаться. Оставь нас, пожалуйста. Фрэнк понимающе кивнул и молча отошел к роще. Прислонившись плечом к одному из деревьев, он принялся наблюдать за дочерью издали. Бернадетт выглядела изломанной. Лицо бледное, опухшее, с покрасневшими глазами. Некогда аккуратная коса растрепалась, и пряди волос торчали во все стороны, цепляясь за утренний ветер. А на тонких запястьях, бессильно опущенных вдоль тела, темнели засохшие пятна чужой крови. Она стояла перед холмиком земли и что-то шептала. Фрэнк не мог разобрать ни звука, но видел, как дрожали ее губы. Вдруг она прикрыла глаза ладонью. Рот исказился в немой гримасе, а плечи задрожали от рыданий. Глядя на нее, Фрэнк и сам ощутил, как кольнуло в груди — отголосок невыносимого горя за ребенка. Но мгновение спустя колющая боль, пронзившая сердце, отозвалась в другой части тела. Странное, неприятное покалывание, переходящее в навязчивое жжение, вспыхнуло в области щиколотки. Фрэнк нахмурился, невольно переминаясь с ноги на ногу, чтобы стряхнуть наваждение, но боль лишь нарастала, становясь острой и щиплющей, словно в кожу впился тонкий шип. Не выдержав, он наклонился. На левой ноге сзади стекали свежие капли крови. Они проступали густой росой и медленно срывались вниз. Рана пролегла тонкой горизонтальной полосой, будто кто-то невидимый только что исподтишка полоснул его острым лезвием. — Что за... — выдохнул Фрэнк, не веря своим глазам. Фрэнк отскочил от дерева, даже не оглядываясь. Кровь с бешеным стуком ударила в виски, разгоняясь по венам. Он подлетел к Бернадетт, схватил ее за запястье и дернул за собой, убегая прочь. От неожиданности девушка споткнулась и упала на колени, едва не проехавшись лицом по земле, но Фрэнк рывком вздернул ее на ноги. Он бросил взгляд на темную кромку леса, выискивая врага. Между деревьями никого не было — ни единой тени, ни треснувшей ветки. Но пульсирующая боль в щиколотке не давала разуму запутать себя: он точно знал, что-то или кто-то только что пустил ему кровь. Они распахнули ворота и помчались по улице, прочь от рощи, к безопасности поселения. Бернадетт не поспевала за широкими шагами отца, ее ноги заплетались, а дыхания не хватало, чтобы выкрикнуть хоть слово. Услышав ее хрипы, Фрэнк наконец замедлился и обернулся. — Кровь? — сипло спросила Бернадетт, хмуря брови и глядя на его ногу. Ее взгляд был затравленным и усталым. — Откуда? — Не знаю. Резануло чем-то в траве, — он тоже посмотрел на потеки. — Может, силок кто поставил? — Надо обработать, промыть. Пойдем. — Да... давай так сперва. В панике они добежали почти до площади, когда пришлось повернуть обратно — лазарет остался позади, ближе к окраине. Бернадетт шла впереди, глубоко дыша. Она прошла пару домов, когда сзади Фрэнк глухо протянул: — Бернадетт… Девушка обернулась. Фрэнк значительно отстал, а его уверенные шаги сменились шаркающей походкой. — Что-то я… Сил нет. Она подбежала к нему, подставляя плечо, на которое Фрэнк переложил часть веса. — Эй! — в панике вскрикнула Бернадетт, пытаясь удержать его. — Ты как?! — Сердце... колотится как бешеное, — выдохнул он, и Бернадетт с ужасом увидела, как стремительно его лицо теряет краски, становясь землисто-серым. — Давай постоим немного. Дай… отдышаться. Она кивнула, обхватывая его за талию. Они шли медленно, шаг за шагом, и с каждым пройденным метром Бернадетт чувствовала, как Фрэнк слабел. Могучий мужчина, который еще утром один выкопал глубокую могилу и не сбил дыхания, теперь дрожал. Его ноги подкашивались, и весь груз его массивного тела постепенно перетекал на хрупкую Бернадетт так, что ее спина изогнулась от тяжести, а колени затряслись. — Фрэнк? Совсем плохо? Присядешь? Но вместо ответа отец навалился на нее еще сильнее. Его голова безвольно запрокинулась и упала ей на плечо, обдав кожу шеи горячим дыханием. Бернадетт изо всех сил вцепилась в его рубаху, пытаясь удержать отца в вертикальном положении, и начала оглядываться, ища помощи. Но на улице, скованной страхом заразы, не было ни души. — Фрэнк! Слышишь меня?! Папа! Папа, пожалуйста, не надо! Держись! — срываясь на истеричный визг, звала она. Но Фрэнк окончательно обмяк. Его колени подогнулись, и он грузно осел вниз, потащив Бернадетт за собой. Девушка упала рядом и в ужасе заглянула в его лицо. Глаза Фрэнка закатились, а на висках крупными градинами проступил пот. — Нет-нет-нет! Вставай! Она пыталась поднять его на ноги, пробовала волоком тащить по улице, но все было тщетно. Бернадетт бросалась к соседним домам, стучала кулаками в калитки, прося о помощи. Она видела, как люди наблюдали за ней из узких щелей ставней, но дверей никто не открыл. Тогда она оставила его и со всех ног помчалась прочь. Задыхаясь от слез и перенапряжения, Бернадетт колотила кулаками в запертую дверь вождя, чтобы рассказать Войлеку о случившемся, попросить помощи. Тот выслушал ее из-за закрытых досок и сухо велел идти в лазарет, ждать там. Вскоре пара мужчин, туго замотав рты и носы плотными тканями, принесла бесчувственное тело отца к ней. И начались новые сутки ожидания. Однако в этот раз Бернадетт точно знала: вырваться из цепких лап болезни было бы чудом. Зарут была первой умершей в поселении, но, как оказалось, далеко не последней. Вечером того же дня стало ясно, что другие зараженные — дровосек и парнишка-сосед — тоже не проснутся. Их спешно похоронили за околицей, рядом с Зарут, а наутро следующего дня их места в лазарете уже заняли новые больные. Фрэнк очнулся под вечер. Горло пришло в норму и теперь лишь немного саднило, его левая щиколотка была перебинтована, а на лбу лежал влажный компресс. Мужчина медленно сел. Мокрая ткань сползла и шлепнулась на пол, но он даже не обратил на это внимания. Дверь и оконные ставни были плотно закрыты, а в полутьме комнаты помимо него на полу лежали еще трое. Все как один — неподвижные, с багровыми, раздувшимися горлами, пылающие от лихорадки. За спиной скрипнула дверь, а в следующую секунду на него набросился назойливый ураган, сдавливая в объятиях. — Ты жив! — пронзительно резануло по ушам. Фрэнк поморщился и с отвращением глянул на комок, прильнувший к его груди. — Я так боялась, так боялась… Девчонка крупно дрожала, сжимая хватку все сильнее. Раздражение и необъяснимая злость стремительно закипали в крови Фрэнка. Не выдержав, он брезгливо отпрянул, схватил ее за плечи и с силой оторвал от своей груди. Вглядевшись, он с удивлением узнал знакомые черты. Нахмуренные брови, страх и боль в глазах — родное лицо, преследующее его в кошмарах с того рокового дня, когда он малодушно оклеветал собственную дочь, принеся в жертву. «Бернадетт», — прозвучало в мыслях, но сердце осталось глухо. — Войлек обо мне не спрашивал? — первое, что он произнес, глядя сквозь нее. Вопрос ударил Бернадетт прямо в лоб. Он пробил в ней сквозную дыру, добрался до сердца и безжалостно стер его в пыль. По ледяному, чужому взгляду Бернадетт мгновенно поняла: ее отца больше нет. «Лучше бы ты не просыпался!» — хотелось закричать ей, ударить его, увидеть хотя бы тень боли или вины на бесстрастном лице. Но Бернадетт лишь давилась немыми слезами, раздавленная, не в силах подняться с пола. Так они просидели напротив с десяток долгих секунд, буравя один другого взглядами и совершенно не понимая, как теперь существовать в новой реальности. Ровно до тех пор, пока в дверном проеме не выросла фигура Рико. — Эй, Фрэнк! — громко окликнул его парень. — Там это… Войлек велел тебе сразу к нему идти, как только очнешься. Фрэнк медленно повернулся на голос и уставился на Рико, но подниматься не спешил. — Почему ты… — начал было он, но был перебит. — Это приказ! — Рико шагнул навстречу и вцепился ему в руку, рывком помогая грузному мужчине подняться на ноги. — Не мой, конечно. Войлека. У порога Фрэнк на секунду остановился и оглянулся на Бернадетт. Она так и сидела, сжавшись на полу, провожая его затравленным взглядом исподлобья. — Ну же, ты идешь? — нетерпеливо бросил Рико, чуть ли не таща Фрэнка за собой на улицу. — Да, — только и произнес Фрэнк. Он отвернулся и шагнул за порог, оставляя дочь одну среди хрипящих в лихорадке больных. В последующие дни Бернадетт совсем поникла. Она окончательно сдалась, опустила руки и теперь лишь вяло надеялась, что вождь со всем разберется. Она ухаживала за больными, отключив чувства. Все слезы были давно выплаканы, все душевные и физические силы исчерпаны. По поселению изредка передвигалась лишь бледная оболочка прежней Бернадетт. Почти все время она находилась взаперти: ела то, что оставляли под дверью, и спала на полу среди живых трупов. Изредка они приходили в себя, но чаще всего после суток агонии засыпали окончательно. На ее глазах умирал почти каждый, кто попадал в ее руки. Она перестала понимать, где грань между сном и явью, ведь и там, и тут девушка все обтирала липкие от пота лица и раздутые шеи, бинтовала мелкие раны и существовала под аккомпанемент нескончаемых предсмертных хрипов. На седьмой день место на крыльце, где обычно ожидала миска с завтраком, оказалось пустым. Бернадетт уставилась на голые доски, а затем с силой захлопнула дверь. «Сижу тут, как прокаженная! Уже и забыли про меня…» — с обидой подумала она. Оправдать пустоту на крыльце было нечем. Ведь Хоппи переболела заразой три дня назад и, к огромной удаче всего поселения, вернулась к работе. А еды почему-то в то утро не оказалось на крыльце. Забившись в темный угол и зажав сводящий спазмами живот руками, Бернадетт бездумно переводила пустой взгляд с одного больного на другого. Их осталось всего двое. «Не выживут, — равнодушно подумалось ей. — Сутки подходят к концу». Она прикрыла веки, и мысли ее утекли в том направлении, от которого она сдерживала их все эти дни. Бернадетт стала считать умерших. «Зарут», — начала она и мысленно поставила первую засечку. Лица первых жертв еще четко отпечатались в памяти, и вспомнить их не составило труда, но с последними все было гораздо сложнее. Сколько она так просидела — неизвестно, но когда ее затекшее тело начало неметь, в голове гудело число: «19». «Девятнадцать умерших. Шесть выживших. Восемь здоровых». И тут же всплыл вопрос, который мучил ее уже который день: «Почему я до сих пор здорова?» Бернадетт вспомнилась Зарут в ее последний день. «Она ничем не болела. Это точно. Отец тоже был полон сил, но…». Перед глазами возник Фрэнк, стремительно слабеющий на глазах. Как он тяжело осел и придавил ее к земле своим весом, как после она отмывала кровь и грязь с дрожащих рук… Бернадетт нахмурилась, все еще держа глаза закрытыми. Мысли зароились в голове, заметались в черепной коробке, учуяв едва уловимый шорох догадки. Она сидела на коленях так долго, что ноги окончательно онемели, превратившись в вату. Бернадетт знала, что нужно немедленно встать, оторваться от земли и дать конечностям ощутить живительный прилив крови. Кровь. Раны. У каждого зараженного были свежие раны! Мелкие, незаметные, бытовые. Царапины, содранные колени, занозы, лопнувшие мозоли или порез, как у отца на щиколотке. Она лихорадочно перебирала в памяти больных раз за разом и с каждым новым лицом все больше убеждалась: каждый из них впустил в себя заразу через кровь. Догадка, перерастающая в убеждение, сковала Бернадетт страхом. «Болезнь неестественна… Нас заразили… специально заразили! Через кровь! Поэтому я здорова! И продолжают заражать! А мы… мы с Зарут были правы! Уже тогда! Зарут… Нет-нет-нет… Поэтому ее и заразили первой, чтобы заставить замолчать… А как же я? Войлек… Меня же Войлек переубедил! Он что, заодно с Рико и Грегом?! И теперь отец? И Хоппи?! Выживших стало больше… они в сговоре?! А-а-ах, Войлек, глупец! Если он не с ними, то он просто слепой идиот! Сидеть по домам бесполезно, мы просто ждем своей очереди!» Она распахнула глаза, почти не дыша. «Что делать?! Что мне делать?! Надо уходить… да… бежать отсюда! В лес? Нет, туда нельзя. Туда Грег сбежал! А куда тогда?! Куда?! Вглубь земель? А как... как мне сбежать незамеченной…» Дверь распахнулась с грохотом. На залитом солнцем пороге возникла грузная фигура Хоппи, а на ее руках безвольно висело тело. Бернадетт замерла. Ее сердце сжалось и, казалось, вовсе перестало биться. Девушка вжалась в свой угол, затаив дыхание и желая лишь одного — слиться с бревенчатой стеной, стать тенью. Секунды растянулись в вечность. Лишь когда Хоппи переступила порог и сделала шаг внутрь, время снова тронулось с места. Молча кухарка свалила тело на пол. Бернадетт уже было понадеялась, что в полутьме лазарета осталась незамеченной, как вдруг Хоппи деловито произнесла: — Этот и еще один остались. С Войлеком и его двумя сейчас Фрэнк разбирается. И закончим наконец. «Она ко мне обращается? Сама с собой говорит? Что мне делать?! Ответить? Промолчать?» — панические мысли заметались в голове. Если она промолчит, Хоппи может обернуться, подойти ближе, проверить… Оцепеневшая от ужаса Бернадетт еле выдавила из пересохшего горла сдавленный звук: — Мгм… Неизвестно, услышала ее Хоппи или просто не придала значения этому сиплому писку, но женщина развернулась и, не добавив больше ни слова, вышла вон. Только тогда Бернадетт смогла сделать вдох. Легкие обожгло болью. Она просидела на полу еще несколько минут, пытаясь заставить ватные ноги работать. Лишь кое-как справившись с парализующей дрожью, она наконец поднялась и метнулась к двери, приоткрыла ее и осторожно прильнула к узкой щели. Чтобы увидеть как можно больше, она косилась в разные стороны, но, сама того не замечая, толкала створку, так что щель становилась все шире. К счастью, улица была пуста. Ворота, ведущие вон из поселения, находились в нескольких шагах от лазарета, нужно было лишь обогнуть дом. Бернадетт беззвучно сбежала с крыльца, осторожно прикрыв дверь. Она метнулась налево, в сторону ворот. Добежав до угла здания, выглянула. Ворота никем не охранялись. Бернадетт уже было сделала первый шаг к спасению, как вдруг вспомнила: «А как же Ирис? Тиш?» Отмахнувшись от всплывших в памяти невинных лиц, она шагнула вперед. Затем еще раз, третий. Остановилась. «Они ведь рядом». Обернулась. «В начале улицы». Стиснув зубы, она развернулась и со всех ног побежала обратно, к их маленькому домику. «Я быстро». Бернадетт перебегала от дома к дому, оглядываясь. От страха и недостатка кислорода в голове начала кружиться мутная карусель. Каждый порыв ветра казался ей зловещим шепотом, от которого замирало сердце, а внезапные крики птиц били по натянутым нервам. Ей казалось, что каждый ее торопливый шаг отдает в сухой земле грохотом, крича на все поселение: «Она здесь! Поймайте ее! Скорее!» Она почти добралась до места, когда не поверила своим глазам: навстречу ей, как ни в чем не бывало, вышли Ирис и Тиш. Парень и девушка шли по открытой улице, беззаботно держась за руки. Бернадетт, не веря в свою удачу, вынырнула из укрытия, но в ту же секунду поняла, какую ошибку допустила. Обрадованная долгожданной встречей Ирис замахала свободной рукой и звонко прокричала, бросившись навстречу: — Бернадетт! Крик полоснул по ушам хуже ножа. Страх когтистой лапой сжал горло беглянки. В панике она начала отчаянно махать руками, прикладывать дрожащий палец к губам, умоляя их замолчать, но те поняли ее жесты совершенно иначе. Раззадоренная Ирис звонко завопила снова: — Мы голодные! Тиш, будучи куда более смышленым, заметил бледность и ужас, исказивший лицо Бернадетт, и ткнул сестру локтем в бок, на что тут же раздалось возмущенное «Ай!». — Тише-тише, — срывающимся, дрожащим голосом взмолилась Бернадетт, подбегая к ним. — Мы голодные. Еды на крылечке сегодня не было, — обиженно надула губы Ирис, потирая ушибленный бок. — Знаю. Надо немного потерпеть. Идемте. Тиш, дай мне руку и крепко держи Ирис. Большая, но по-детски мягкая и доверчивая ладонь Тиша сомкнулась с ее ледяными пальцами. В этот момент Бернадетт бросила быстрый взгляд поверх их макушек и обмерла. Из-за угла соседнего дома вышел Грег. Лицо его было мрачным и сосредоточенно нахмуренным. Но как только его взгляд скользнул по улице и наткнулся на замершую троицу, его брови в удивлении поползли вверх. Воздух застрял в легких, а оглушающий удар сердца отдался где-то в горле Бернадетт. — Бежим! — пискнула она и, резко дернув парня за собой, ринулась прочь. На этот раз Бернадетт даже не пыталась прятаться по углам. Они бежали по центру улицы, не разбирая дороги и видя перед собой лишь ворота, которые теперь, казалось, находились за многие километры. У них не было плана, куда деваться потом, там, за пределами поселения. В тот момент ослепленной Бернадетт ошибочно казалось, что просто выбежать за ворота — значит вырваться из лап заразы. «Быстрее. Быстрее!» — кричала про себя Бернадетт. Они уже поравнялись с лазаретом, когда до ворот оставался десяток шагов. Вдруг затылок Бернадетт кольнуло дурным предчувствием, а разгоряченное бегом тело окатило порывом ветра. На бегу она оглянулась — и из ее груди вырвался истошный вопль. Грег уже был слишком близко! Услышав крик, Ирис и Тиш обернулись. От представшей перед ними картины ноги Тиша подкосились: он резко затормозил, попятившись назад, и с размаху налетел на бегущую следом сестру, едва не сбив ее с ног. Тяжелый взгляд лекаря, насквозь пропитанный ядовитой злостью и презрением, мертвой хваткой вцепился в Бернадетт. Грег несся за ними всего в нескольких метрах, уже вытянув вперед руку с растопыренными пальцами, готовый в любую секунду схватить их или, того хуже, растерзать на месте. В эту секунду Бернадетт осознала: просто выбежать за ворота недостаточно. Там он настигнет их еще быстрее. Им нужно оружие. Резко сменив траекторию, она изо всех сил дернула Ирис и Тиша за собой, увлекая их за угол лазарета, а потом и во двор. — Калитка! — крикнула Бернадетт. Ирис захлопнула створку, задвинула засов, однако не успела Бернадетт выдохнуть и оглядеться, как с той стороны прогремел удар. Забор затрещал и покачнулся. Раздался девичий плач. Тиш сжался, проглотив все слова, а Бернадетт зашарила взглядом по двору. Ее глаза выцепили длинную, толстую ветку с острым, обломанным концом, которую недавно сбросила старая яблоня. Следующий натиск оказался фатальным. Калитка сорвалась с петель и отлетела в сторону, поднимая в воздух облако пыли. На пороге двора предстал разъяренный Грег. Он был все таким же пугающе нездешним: с мертвенно-бледной кожей, без единого изъяна или следа болезни. Однако лекарь больше не казался спокойным и отстраненным — теперь в нем зияла ярость. Бернадетт бросилась к ветке, но Грег оказался быстрее. Тенью, с нечеловеческой скоростью он метнулся к замершим подросткам. Они даже пискнуть не успели, как Грег сгреб их и с силой прижал к груди, затем одним мощным ударом ноги распахнул дверь лазарета и швырнул в полумрак дома. Настала очередь Бернадетт. Только ее пальцы сомкнулись на шершавом дереве, и она развернулась, выставляя импровизированное копье перед собой, как Грег уже подлетел к ней. Одним коротким, безжалостным взмахом он вырвал оружие из ее рук. Ветка с треском отлетела в сторону, а за ней, потеряв равновесие, полетела и сама Бернадетт. Вскрикнув, девушка рухнула на ступени крыльца, оцарапав выставленные вперед ладони. От удара о доски она на мгновение потерялась в пространстве. Перед глазами заплясали темные пятна, мир завертелся тошнотворной каруселью, а в ушах зазвенело так пронзительно, что Бернадетт перестала улавливать звуки реальности. Она шарила мутным взглядом по двору, но накатившая глухота и паника лишили ее последних ориентиров. Вдруг внутри нее все похолодело: чьи-то пальцы сомкнулись на ее щиколотке. Рывок — и Бернадетт потащили по земле. Всего за пару секунд она оказалась внутри лазарета, распластавшись на полу рядом с насмерть перепуганными, жмущимися друг к другу Ирис и Тишем. Бернадетт с трудом приподняла гудящую голову. В дверном проеме, обрамленный слепящими лучами полуденного солнца, монументально возвышался Грег. В ореоле света она не могла разглядеть его лица, но была уверена: холодные глаза смотрели на них сверху вниз — отстраненно, с бездушным превосходством, с каким человек смотрит на копошащихся под подошвой насекомых. Грег плавно переступил порог. Ловким движением он приподнял край своей рубахи, и вскоре тень кинжала легла на Бернадетт. Створки дверей лазарета захлопнулись. Внешний мир исчез, отрезая Бернадетт путь к спасению и погружая в удушливый, могильный полумрак, который разрезали лишь тонкие, пыльные лучи, робко пробивающиеся сквозь щели закрытых ставней. Бернадетт съежилась и зажмурила глаза, ожидая удара.