Сигналы

– Откуда мне знать, я не знахарка, – сказала старуха. – Может, и опасно. Но чего вам точно нельзя, – продолжила она, – так это уйти до завтрашнего заката. Ресницы не откроются, так что даже и не пытайтесь. А если у него кровь ещё будет видно, – она кивнула на лежащего в стороне Шурфа, – и завтра не суйтесь. Уйти-то уйдёте, только вот куда? Кровь – она куда сама захочет, туда и уведёт. Сгинете. И, подумав, добавила: – А так тут безопасно. Я в замешательстве глядел на неё. Ясно было, что она ничем помочь не может или не хочет, но старуха была местная, а мы совсем ничего не знали об этом клятом Мире. Казалось, что с её уходом исчезнет и надежда на то, что сейчас всё как-нибудь решится и будет по-прежнему. Потому что ещё десять минут назад я был совершенно счастливым человеком, а теперь всё изменилось и надо срочно действовать, а мне мешало то, что я злился, и сильно. То, что злился я на себя, только усугубляло ситуацию. В аховое положение по причине безмозглости моей дурацкой башки мы попали не в первый раз, но сегодня я превзошёл самого себя: внезапно решил переменить уже выбранное направление в Хумгате. У меня было два равно привлекательных варианта, я выбрал наугад один, но потом передумал и рванул в другую сторону. Думал, успею, но колдовство уже началось. В таких случаях менять намерение нельзя ни в коем случае, и вот результат: Хумгат свернулся какой-то неровной спиралью, нас закувыркало, если это там возможно (оказалось – запросто!) и выбросило в очередной дивный новый Мир, меня – на мягкую травку (мне ж везёт!), а Шурфа на острую палку, зачем-то торчащую вертикально из земли. Он молча откатился в сторону, попытался встать и свалился на землю. Из глубокой рваной раны на бедре хлынула кровь. Я рванулся к нему, но он предостерегающе поднял руку и забормотал заклинания. Тело моё давно усвоило, что Шурфа надо слушаться, и, не обращая внимания на мои эмоции, застыло на месте. Я с ужасом смотрел, как кровь продолжает литься на траву, значит, проверенный знахарский приём остановки крови, известный даже мне, не действовал! И что теперь? Не поднимая на меня глаз, Шурф начал нажимать на какие-то точки выше раны, и кровь унялась. Теперь она не текла, а только сочилась. Я глубоко выдохнул, и Шурф наконец посмотрел на меня. – Не волнуйся так, Макс. Ничего непоправимого не случилось. Кровь удалось остановить, теперь можно попробовать вернуться… – Даже не думайте! – раздался голос откуда-то из-за моей спины. Я сильно вздрогнул, Шурф же, мгновенно повернувшись, подобрался и поднял глаза. Вот тут-то и проявилась эта самая старуха, буквально соткавшись из воздуха. То ли Тёмным Путём пришла, то ли всегда здесь была, а мы не заметили. Но это вряд ли: я-то ладно, а вот Шурф бы точно заметил. Не было здесь никакой старухи, точно, а вот стоило Шурфу сказать, что мы сейчас попробуем вернуться, она и уплотнилась из пустоты. Мне слегка полегчало. То, что здесь не действует Очевидная магия, я уже понял, когда не получилось остановить кровь заклинанием. Но, может, есть какая-то другая, и мы в обмен, скажем, на заколку от шурфовой мантии сейчас узнаем что-нибудь такое, чтобы сразу вылечить его. Но бабка предварила наши расспросы. Она подняла кверху палец и назидательно произнесла: – Закон. Я напрягся. Может, мы своим появлением что-нибудь здесь нарушили? И что теперь нам будет? Или мы должны что-то сделать в соответствии с местным законодательством? Так это смотря что! Но наша местная собеседница тут же разъяснила: – Если что-то может пойти не так, оно пойдёт не так. А, ну, этот-то закон мне очень даже хорошо известен, и действует он всегда безотказно, во всяком случае, относительно меня. Мне пришлось поспешно опережать Шурфа со своими вопросами, потому что он чего доброго начал бы выяснять юридические тонкости и мог увлечься, а мне надо было срочно узнать, как нам всё же попасть домой и можно ли уже сейчас вылечить рану Шурфа. Вот тут почтенная леди и выдала информацию о крови, ресницах и ограничениях в передвижении под ними. Её нисколько не удивило то, что мы заявились из другого Мира. Она сказала, это у них бывает, правда, не часто, потому что ресницы открываются нерегулярно, только местным известно их расписание, и то всего на один сеанс связи вперёд, не больше. Насчёт ресниц мы переспрашивать не стали: ясно, что так у них называется портал – очевидно, выглядит, как занавеска, а не как привычный для нас коридор. Шурф начал было прочувствованный монолог о том, как мы благодарны за информацию, но старуха, не взглянув на него, неспешно, плавно и постепенно растворилась в воздухе, теряя форму и цвет, пока не слилась с безлюдным пейзажем. Тёмным Путём уходят не так. Им действительно уходят, перестают присутствовать здесь, она же не исчезла, а растворилось в воздухе. Но воздух-то никуда не делся, он тут остался! Я, конечно, больший специалист по разным Мирам, чем Шурф, но в последнее время мы и вместе много погуляли, так что я вопросительно поглядел на него. Тот слегка пожал плечами: – Возможно, это дух места. Он может быть по-разному настроен по отношению к пришельцам. Это его воплощение не показалось мне враждебным. Ты заметил, что она появилась как раз в тот момент, когда я высказал намерение вернуться, и это могло стать для нас роковой ошибкой? Надо же, а я как-то не связал одно с другим. Хорошо, если так. Шурф спокойно продолжал: – Она предупредила нас о возможной опасности и ушла. Ну, что же, будем считать это хорошим знаком. Забавно только, что я называл это явление и в мужском, и в женском, и в среднем роде. Я повёл плечами. Мне лингвистический парадокс был безразличен, а вот присутствие этого самого духа не то что не нравилось, а ощущалось, как чужой взгляд в спину. Это напрягало и создавало ощущение какого-то неуюта. Впрочем, сейчас не до того. Мы с Шурфом были одни в чужом Мире. Собственно, ничего принципиально нового, такое с нами не раз уже бывало, но вот рана Шурфа меня пугала, а невозможность сразу же вернуться домой сильно осложняла ситуацию. Шурфу нужна была помощь, которую мог оказать только я, и непонятно, чего я тогда до сих пор смотрю?! Очевидной магии здесь нет, но Щель между Мирами – это Истинная, она должна везде работать. Я хоть в знахарстве ничего не понимаю, но рану промыть ему смогу. И перевязать, если надо. Ему ведь больно же наверняка! – Сейчас, Шурф, всё сделаем, – ободряюще забормотал я, торопливо засовывая руку в карман лоохи. Там обнаружился пластиковый пузырёк с перекисью водорода и широкий стерильный бинт. Я мимоходом поблагодарил Щель за то, что не подсунула мне йод, который я с детства ненавидел, как, наверное, все мальчишки. А перекись – это не больно. Шурф с любопытством смотрел на меня. – Это что, какие-то знахарские средства из твоего Мира? И как это действует? – Совсем просто. Но погоди, надо ещё какое-нибудь обезболивающее. Сейчас я достану… – Не надо, – остановил меня Шурф. – Не надо прибегать к лекарственным средствам в тех случаях, когда можешь справиться сам. Ну да, он мне как-то говорил, что это даже унизительно – прибегать к посторонней помощи, надо всё делать самому, пока это возможно, и чуть дольше. Значит, боль для него – не проблема, это здорово. Если он сам может сделать так, чтобы не чувствовать боль, то и хвала Магистрам! И я облегчённо выдохнул: хоть это-то хорошо. Ладно, продолжим. – Хорошо, давай сюда свою ногу. Шурф послушно согнул колено и приподнял бедро, чуть отведя его в сторону, чтобы мне было удобнее. Я опустился рядом с ним, положил на траву упаковку с бинтом и пузырёк и опасливо рассмотрел ногу. Вблизи рана выглядела ещё более устрашающе. Неровная глубокая борозда на внутренней стороне бедра тянулась от колена почти до самого паха, вокруг неё уже наливался синевой огромный отёк, кровь продолжала слабо сочиться. Я изо всех сил крутанул кулаком плотно притёртую пробку и щедро плеснул перекиси в верхний конец раны. Прозрачная жидкость слегка запенилась, окрашиваясь розовым. Я двигался вниз, заливая больное место, стараясь не пропустить ни миллиметра. Так, теперь перевязать. Разорвав зубами упаковку, я осторожно приложил бинт чуть повыше раны, около колена, и начал бинтовать, продвигаясь вниз и стараясь не затягивать слишком туго, но и не делать повязку слабой, чтобы она не сползла. Получалось нормально, как положено. Не то чтобы у меня в этом был большой опыт, но я всё же несколько раз заматывал себе больную руку, когда её укусил Сэмюель. Бедро у худого Шурфа было всё-таки довольно объёмное, и я даже подумал, что придётся доставать ещё одну упаковку, но мне как раз хватило. Теперь надо было закрепить конец бинта. Полностью сосредоточившись на процессе качественной перевязки, я не заметил, что дошёл до самого паха. Заправляя конец бинта под край повязки, я случайно слегка мазнул тыльной стороной ладони Шурфу между разведённых ног. Нечаянно, у меня рука просто соскользнула так, я сам не ожидал. Он не дёрнулся, не попытался отодвинуться, вообще не показал никакой реакции. А я на секунду замер. Извиниться? Как-то глупо будет. Сделать вид, что ничего не произошло? Да ничего и не произошло. Ну и ладно, тем более время всё равно упущено. Я деловито поправил повязку, не поднимая глаз на неподвижно сидящего Шурфа. Я никогда раньше не прикасался к другим мужчин там, и сейчас, ощутив ладонью расслабленную плоть друга, почувствовал совсем не то, что можно было ожидать. Хотя чего тут можно было ожидать, не знаю. Но я вдруг глубоко осознал его телесность. Это, наверное, не совсем точно, но другого определения я не подберу. Шурф всегда казался мне почти сверхчеловеком, полностью преодолевшим зависимость от своей телесной природы. Он мог не есть, не пить, не спать, не дышать, жить под водой, летать, проходить сквозь стены. Он был нечеловечески силён, с ним не могло случиться ничего плохого. У меня даже было подозрение, что он не ходит в уборную, хотя я не раз видел, как он спускался в подвалы. Ну, может, за чем-нибудь другим. Впрочем, об этом я специально не задумывался. А вот теперь, ненароком прикоснувшись к сокровенной плоти друга, я понял то, что и так было очевидно, но для меня как будто не существовало: великолепный и безупречный Лонли-Локли – живой человек со всеми телесными слабостями и потребностями. Раньше я им только восхищался, любуясь издалека ходячим совершенством, немыслимым в природе. А сейчас вот он – обычный человек без магии, и ему нужна помощь. Моя. Он, конечно, справится, этот Лонли-Локли, с ним случались вещи и похуже, а он и виду не подавал, никогда никого не винил, но сейчас это не имело никакого значения, потому что с ним был я. – Спасибо, Макс. Я даже вздрогнул от внезапно раздавшегося в лесной тишине голоса Шурфа. – Мне действительно стало легче. Да уж, легче! Поранился-то он исключительно по моей вине, за это впору не благодарить, а в лоб дать. Я, впрочем, не имел бы ничего против – дураков нужно учить, хотя понимал, само собой, что он меня бить не станет. Не знаю, что и в какой последовательности отразилось на моей физиономии, но Шурф с какой-то очень хорошей смесью уверенности и теплоты в голосе произнёс: – Перестань, Макс. Ничего непоправимого не случилось. Ты же видишь, в этом Мире есть магия, правда, незнакомая, но мы справимся. До завтрашнего заката достаточно времени, кровь уже почти остановилась, у нас должно всё получиться. И со мной всё не так уж плохо. Бывало и хуже, причём гораздо. Да знаю я, что бывало! В том-то и дело! И сейчас опять ничего хорошего. А с Шурфа, по моему глубокому убеждению, уже давно хватит. Но раз уж у него в жизни всё же случился ещё и этот дурацкий кол, разорвавший ему бедро, а здесь сразу убрать рану нельзя, надо по крайней мере уложить его поудобнее и помочь спокойно дождаться завтрашнего вечера. То есть заката. – Ладно, тебе виднее, – сказал я. – Но давай я всё же тебя уложу. Шалаш теперь вроде в нашем распоряжении, так что пошли. Встать сможешь? Шурф поглядел на меня снизу вверх и вздохнул. Я успел подумать, что если нет, то надо будет его доволочить на сломанных ветках, что ли, но он ответил: – Наверное, я дойду, но только с твоей помощью. Подойди, пожалуйста. Я подскочил к нему так быстро, что договорил он, уже опираясь на мою протянутую руку. Шурф при всей его худобе был довольно тяжёлым. Я перекинул его руку себе через плечо и едва не упал вместе с ним, но удержался потому, что падать было никак нельзя. Он опирался на меня, а я мееедленно переставлял дрожащие от напряжения ноги, до обморока боясь пошатнуться и толкнуть его. Через несколько шагов мне стало ощутимо легче. То ли я привык, то ли Шурф приспособился как-то так ступать, чтобы меньше наваливаться на меня. Во всяком случае, до шалаша мы добрались вполне благополучно. Шурф остановился в дверях, только слегка опираясь на носок левой раненой ноги, всю тяжесть тела перенеся на правую, и держал руку на моих плечах. Было такое ощущение, что он не наваливался на меня, просто рука у него сама по себе тяжёлая. Шалаш был пуст, земляной пол покрыт увядающими, но ещё не засохшими ветками. Стены тоже сделаны из переплетённых веток, но не горизонтальных, как чаще всего делают у нас, а вертикально врытых в землю. Косые солнечные лучи пробивались межу ними, полосатили внутреннее пространство, и от этого оно казалось немного разноцветным. Шурф молча смотрел перед собой, вид у него был вполне непроницаемый, но я эту непроницаемость давно научился читать: перспектива сутки лежать на земляном полу его, конечно, не пугала, но и не радовала. Ну да, мне надо было сначала приготовить постель, а потом уже и его вести. Не то чтобы я был совсем уж ни на что не годный, безрукий и безголовый, просто никогда не ухаживал за больными и путём не знал, как это делается. Привык к тому, что все бытовые вопросы решаются как-то сами собой, без моего участия. Разбаловался в казённом доме, короче. Мне стало досадно. Конечно, Шурфу неудобно со мной. Попал бы он сюда с Джуффином или с Кофой, те бы наверняка сумели как-нибудь так сделать и устроить, чтобы ему было легче, не то что я! Но головой о стенку можно побиться и потом, а сейчас надо поскорее уложить его. Не на землю же. Руку я спрятал почему-то под его разорванную мантию, ощутил в ладони что-то мягкое и вытащил не плед, а самое настоящее толстое стёганое одеяло, от которых в Ехо уже давно отвык. Для пущей, видимо, убедительности на него был надет пододеяльник в чёрную и белую клетку с рисунком из шахматных фигур. – Подожди, пока я постелю, ладно? – повернулся я к Шурфу. Он почти неуловимо кивнул головой, но «конечно» прочиталось отчётливо. Стараясь не волочить свой трофей по земляному полу, я дошёл до дальней стенки и разложил одеяло на подсыхающей траве. Подушка из такого же или из того же комплекта нашлась где положено, под верхним краем одеяла. Я аккуратно, насколько мог, положил её на импровизированную постель, даже потыкал с двух сторон кулаками пухлые подушечные бока. Теперь можно ложиться, хотя Шурфу, наверное, трудно будет наклоняться. Но он просто опустился на колено, откинулся на спину и с блаженным выдохом вытянулся. Что ещё надо сделать? В шалаше тепло, так что одеяло пока не понадобится. Может, он хочет пить? Или ещё чего? Хреновая всё же из меня сиделка, может, его надо было сначала на минутку в кустики отвести? Но он бы сказал, наверное. А если ему сейчас совсем ничего не нужно, я тут быстренько пол подмету, воды принесу, дров нарублю… – Спасибо, Макс. Так мне значительно лучше. Я длинно выдохнул и осторожно опустился на пол у него в ногах. Теперь, когда ему стало лучше, можно было немного расслабиться. Я так и сделал, а расслабленный немедленно выступил в своём паническом репертуаре: – Шурф, а ведь мы же не знаем, когда у них тут следующий закат! Может, через год. Или позже. – Ну, значит, через год или позже. В таком случае у нас будет достаточно времени, чтобы изучить этот Мир. Он должен быть весьма любопытным. Ты же знаешь, что риск так застрять всегда существует для путешественников в Хумгате, а лишнего опыта не бывает. Но когда бы ни случился этот грешный закат, я думаю, мы его не пропустим. – Ты уверен? А если здесь закатом называют что-то другое? – Вот и выясним. И потом наверняка в Мире живёт не одна эта леди. У них, как ты, наверное, заметил, даже существует юриспруденция. Шурф смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц, бледный и какой-то непривычно тихий. О чём он думал, что чувствовал сейчас и не только сейчас, этот человек, который всю жизнь только и делал, что боролся, а его единственным противником был он сам? Он никогда не нуждался ни в чьей помощи, говорил, что надо уметь жить, как будто ты один на свете, надеяться только на себя. Это добавляло ему безупречности, а мне – поводов для восхищения, но сейчас я внезапно понял: он чего-то крепко недобрал в жизни. Насколько я мог судить по его нечаянным репликам, он даже от жены не принимал обыкновенной человеческой заботы, привык быть один. Ходячая безупречность, конечно! Но нельзя так, люди же кругом, не звери какие. Ладно, не такие совершенные, как ты, но тоже вполне себе ничего. Никто ведь не спорит с тем, что ты лучше, что ты вообще самый лучший из всех людей, но неужели тебе там не холодно, на твоей сверкающей вершине? Пусти меня к себе, Шурф! Это только кажется, что ближе некуда, если у нас сны общие, и Тени общие, и вообще. Я тебе жизнь спасал, книги дарил и чай, всё, что ты любишь, и сейчас я перед тобой неловкий и виноватый, не молчи, Шурф! Дай мне просто помочь тебе! Я и сам не заметил, как мои мысли сложились в пафосный беззвучный монолог, обращённый к Шурфу. Но сейчас мне казалось очень важным добиться того, чтобы он позволил помогать ему, даже если в этом нет жизненной необходимости. Я был уверен, что если это случится, если он позволит заботиться о нём, то внутри него рухнет какая-то преграда, точнее, бастион, отгораживающий его от жизни, в которой не надо ни с кем бороться, а можно просто жить. Не знаю точно, слышал ли он мой внутренний монолог, но выручил меня, как всегда выручал: – Макс, не будешь ли ты так добр достать мне чаю? Ну, хоть что-то! Аромат от тонкой, прозрачно-серой кружки был такой, что Шурф тут же сел на одеяле, как будто его подтянули канатом. Он грел ладони об эту кружку, пил маленькими глотками, но быстро, как будто хотел растянуть удовольствие, но не мог сдерживаться. Смотреть на него было так вкусно, что я достал то же самое для себя. Чай был крепкий, сладкий, с хорошим ромом, и я порадовался за Шурфа. Аккуратно отставив пустую кружку в сторону, он снова откинулся на спину и глубоко вздохнул. – Макс, мне хотелось бы немного подремать, это пойдёт мне на пользу, но тебе совсем не обязательно сидеть рядом со мной. Боль я уже не ощущаю, этого можно добиться просто волевым усилием, безо всякой магии. Так что если хочешь, осмотрись вокруг, может быть, заметишь что-то любопытное. Только дай слово, что не будешь уходить далеко. С этой поляны точно. Хозяйка сказала, что здесь безопасно, но всё равно ничего определённого об этом Мире мы не знаем. Вполне возможно, что опасность для них выглядит несколько иначе, чем для нас. Так что обещай мне, пожалуйста. Ну что, заслужил я, выходит. Это какой же я мудила в глазах лучшего друга, если он думает, что я могу уйти и бросить его здесь одного? Не обязательно именно его, а кого угодно. Я-то думал, что раздолбай, разгильдяй и балбес – это так мило, а оно вон что. Обижаться я вообще плохо умею, тем более на Шурфа, так что я скорее растерялся и расстроился. Наверное, и скрыть не сумел, как всегда, так что Шурф легко всё это прочитал на моём лице. Своё-то он утруждать мимикой не стал, просто сказал: – Прости, – но как-то так, что мне сразу же стало легко. – Ты иди, если хочешь, – проговорил Шурф уже сонным голосом, – я никуда не денусь. – Шурф, а тебя точно можно оставить одного? Ничего не случится? Может, я тут вот в уголке посижу, а ты спи, пожалуйста, я не буду тебе мешать. – Ты мне в любом случае не помешаешь, Макс. Но посиди пока, если тебе так будет спокойнее. Он уже закрыл глаза, поэтому я ничего не ответил, а привалился спиной к шесту, вокруг которого переплетались ветки. Тонкий шест оказался на удивление прочно врытым в землю и даже не покачнулся под моим весом. Засыпать, когда на тебя пялятся, не очень удобно, поэтому я отвёл глаза и уставился на проём в стенке, вход без двери. Было видно поляну перед шалашом, за ней начинался негустой светлый лес. Стояла тёплая летняя тишина. Я лениво подумал, что если Шурфу больше не больно, то не настолько «не так» всё у нас и получилось. Очень уж уютно было вот так сидеть у него в ногах и чувствовать, что ничто между нами не стоит, ни Орден, ни служба, ни другие люди, а сейчас мы просто друзья, которые зашли вдвоём в маленький лесной шалаш и остались тут, в тишине и неподвижности, связанные друг с другом местом и временем. Вообще-то нехорошо с моей стороны так думать. Шурф бы наверняка предпочёл, чтобы нога у него всё же осталась целой. А я – эгоист. Это же его пролитая на сухую траву кровь привязала нас к чужому Миру, а мне тут, видите ли, уютно рассиживаться. И вообще всё случилось из-за меня. Ладно был бы я совсем новичок, но ведь Хумгат для меня давно уже дом родной, какого ляда я вздумал там дёргаться? Мне ведь об этом сто тысяч дюжин раз говорили. Ну, что ты! Я же не такой, как все, я на рупь дороже, мне закон не писан, я – лихой ветер и всё мне сходит с рук. Вот, пожалуйста, любуйтесь, сэр Макс, на раненого друга. Я действительно опасливо покосился на Шурфа. Он неподвижно лежал с закрытыми глазами, только ресницы едва заметно дрогнули один раз. В своём Мире мы могли меняться Тенями. Эти обмены сблизили нас так, что мы иногда путались, чья это эмоция и чьё желание, даже без всякого обмена. И сейчас, глядя на Шурфа, я не то чтобы почувствовал то же, что и он, а просто точно понял, что он ничего не имеет против нашего вынужденного затворничества вдвоём, и это ещё очень слабо сказано. Почему-то я не успокоился из-за этого, а наоборот разволновался. Отвернувшись к стене, я заметил, что солнечные лучи проникают в щели между веток очень косо, значит, местное солнце уже заходит. Цвет лучей медленно менялся, наливался непривычной синевой с лёгким зеленоватым оттенком. Воздух в шалаше становился немного голубоватым, не теряя прозрачности. Не знаю, сколько времени я любовался на этот оптический эффект, но внезапно почувствовал, что в шалаше я один. Значит, Шурф уснул. Его дыхание не стало более ровным, глубоким или слышным, внешне ничего не изменилось, но мне стало ясно, что кроме меня здесь никого нет, а он «улетел на крыльях сна». Это было пафосно и смешно, но я не усмехнулся даже про себя, потому что, наверное, так оно и было. Я осторожно поднялся с земли и, поглядев ещё раз на спокойно спящего Шурфа, вышел на поляну. Конечно, вместе с ним было бы интереснее, он уж наверняка бы заметил что-нибудь любопытное, а так скорее уж что-то любопытное меня заметит. С моей-то наблюдательностью! Но осмотреться всё равно надо. Мало ли что. Мир был вполне симпатичный, хоть и захолустный. Во всяком случае, в этом месте. Весёленький совсем не дремучий лес, хотя цветов ни в траве, ни на кустах не наблюдалось. Небо было непривычного светло-фисташкового цвета, по нему медленно скатывалось к вершинам деревьев жёлтое солнце, чуть больше, но немного тусклее нашего; глаза оно не слепило. Ага, значит, закат всё же скоро наступит, надо дождаться следующего. Судя по тому, как солнце двигалось по небу, он явно случится не через год. Я обошёл шалаш. Никаких следов хозяйственной деятельности. Ни колодца, ни огородика, ни даже протоптанных тропинок. Ну да, на что духу хозяйство? И тропинки тоже. Идти с поляны было совершенно некуда. Лес и лес. Красивые высокие деревья неизвестных видов, редкие кусты, высокая трава. Всё вроде обычно, но что-то не так. Может, дело в том, что ни насекомых, ни птиц не было видно. Полная тишина. И даже не чувствовалось ничьего присутствия. Но что-то за всей этой видимостью крылось. Ощущение того, что кто-то за мной наблюдает, не проходило. Непростой это был лес. Да и лес ли вообще? Я не мог сказать ничего определённого, просто чувствовал себя не как в лесу. Но чем бы ни было то, что меня окружало, опасным оно не казалось. Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, стало сумеречно. В стороне, ближе к опушке, я заметил ровно выкопанную небольшую яму и осторожно заглянул туда. На дне весело плясал маленький, ничем не подкармливаемый огонёк. Наверное, хозяйка всё же иногда оставалась здесь на ночь, может, ритуалы какие-нибудь совершала. Огонь-то явно магического происхождения, недаром в нём ничто не горело, он сам по себе не угасал. Должно быть, какая-то местная магия. Или здесь закон природы такой? Интересные дела, как сказал бы Шурф. Ладно, какова бы ни была его природа, а ночью он нам явно пригодится. А то вдруг из леса какое-нибудь зверьё повалит. Да, кстати. Что же я до сих пор не попробовал? Трава от моего плевка не обуглилась. Смертный Шар с пальцев тоже не сорвался. Видимо, я остался без своего главного оружия и понятия не имел, как буду защищать Шурфа в случае чего. Не сомневался только, что никакую агрессивную нечисть к нему не подпущу. Откуда что и появится у меня! Ага, а сам-то недавно и без нечисти справился, уложил друга. Ох, ну хватит, хватит, заплачь ещё! Глубоко вздохнув, я расширил круги, обходя поляну, и решил заглянуть за край опушки. Не идти в лес, я же обещал, а просто заглянуть. Вытянув шею, я маленькими осторожными шажками засеменил к началу опушки. Так как смотрел я не под ноги, а далеко вперёд, стараясь хоть разглядеть то, к чему не могу подойти, то чудом не рухнул в провал, скрытый высокой травой. Дальше была уже не трава, как мне казалось, а верхушки деревьев, которые росли на невидимой, но явно большой глубине то ли оврага, то ли ямы и были наравне с поляной. С колотящимся сердцем я отшатнулся, сделал несколько шагов назад и перевёл дыхание. А вот если бы я туда навернулся? Как бы здесь остался раненый Шурф, один? Ладно, без моей помощи он бы, скорее всего, не пропал, но ведь он бы и не ушёл один на следующем закате, искал бы меня, а как он туда спустится? Вот мало мне, что по моей вине он упал на кол, так ещё чуть не остался здесь один. А я ведь ещё возмущался – как он мог обо мне такое подумать! Нет, всё-таки по башке Шурф мне должен когда-нибудь дать, чтобы просветление наступило. Я ещё раз обошёл поляну, внимательно приглядываясь к её краям. Может, там где-нибудь есть спуск? Нет уж, проверять я не сунусь. А был бы один – точно бы полез, я себя знаю. Солнце скользнуло за вершины деревьев. Я сел на траву, достал сигарету, повертел её в руках, но закуривать не стал. Надо узнать, как там Шурф. Вдруг с ним что-то случилось? Почему-то вдруг стало страшно: вот зайду сейчас, а Шурфа нет. Кто его знает, как здесь всё устроено? Может, у них на закате вообще происходят всякие невероятные вещи! Я вскочил и торопливо зашагал к шалашу. Оказалось, что волновался я напрасно. Шурф был на месте, спокойно спал и на мои шаги не повернулся. Он вольно раскинулся на своей клетчатой постели, как будто совсем не заботился о том, чтобы сохранить положение, при котором раненой ноге удобнее. Я уже раньше видел его спящим, и всегда он дисциплинированно лежал на спине, вытянув руки вдоль тела, и мерно бесшумно дышал. И так всю ночь. Мне казалось, что этот человек просто не может сделать хоть что-то, отклоняющееся от совершенного образца, даже уснуть. Возможно, ему этого и не всегда хочется, но он так устроен, он не виноват, что безупречен. Потом, конечно, много всего произошло, что-то изменилось, что-то осталось неизменным. Его глубокая привязанность ко мне радовала меня, иногда удивляла, иногда немного смешила. Только если бы он вдруг с чего-то охладел ко мне, отстранился, я, конечно, пережил это, но свой столетний срок в Ехо мотал бы с нетерпением. Чем лучше я узнавал Шурфа, чем больше сближался с ним, тем яснее замечал, что к своей безупречности он относится сложно. Отказаться от неё он не мог, она была значительной частью его натуры, но в его отношении к ней стало заметно и раздражение, и ирония, и уныние. Оказывается, всё было гораздо сложнее чистой безупречной белизны. Это как через белый цвет вдруг начал бы просвечивать весь спектр, из которого он на самом деле состоит, и каждый цвет получил бы своё отдельное качество. Так и Шурф заиграл передо мной всеми цветами. Но восхищения у меня только прибавилось. Пока я стоял у входа, ещё стемнело, плетёные стенки шалаша словно растворились в густых сумерках, но чёрно-белые клетки на его иномирной постели почему-то не потеряли яркости. Я не мог отвести глаз от большого шахматного поля. Мне казалось, что на нём зашифрована какая-то задача, и решение совсем близко, но я никак не мог её не только решить, но даже разглядеть. Как будто от меня ускользало что-то важное, важнейшее, может, совсем простое, надо только постараться… Шурф открыл глаза, совершенно не сонные, как будто не было для него никакого тумана неизвестных мне сновидений, а был только я, которого он видел сидящим у своей постели, засыпая и снова вернулся ко мне, проснувшись. – Я тебе поспать не дал, да? – виновато выговорил я, хотя с языка просилось совсем другое. Дело в том, что сейчас передо мной лежал уже другой Шурф. То есть он, хвала Магистрам, не изменился. Изменился мой взгляд. Как будто раньше суть Шурфа была в могущественной магии, надёжности и огромном уме. А теперь стало видно и понятно, что есть ещё раненое тёплое тело, распростёртое на мягком одеяле, и ему был нужен я. Тело Шурфа нуждалось во мне. Не только из-за раны. С этой раной я разобрался. Из-за того, что он для меня теперь другой. А как об этом скажешь? О том, что я понял наконец: телесная зависимость и была той приправой, которая придавала нашей замечательной дружбе совершенно особый вкус. И о чём мне говорить? О приправе? Из-за моей растерянности в едва начавшемся разговоре повисла пауза, которой вообще-то не должно быть. Шурф почувствовал мою заминку и молча посмотрел на меня, как будто давал время решить – говорить или не говорить. Но я молчал, и он просто ответил на мой вопрос: – Я достаточно отдохнул, Макс. Ещё раз пытливо заглянул в глаза и спросил: – Есть что-нибудь интересное? Я и забыл, что ходил на разведку и теперь надо рассказать об этом. Шурф проснулся, когда я думал о нём, и его вопрос, заданный очень конкретно, почему-то вызвал у меня желание поделиться не увиденным на вечерней поляне, а тем, что я думал в этот момент. Не очень-то много я скрывал от Шурфа, но сейчас чуть-чуть растерялся: как ему расскажешь, что я думал о нём только что, глядя на него спящего. Что я в самом деле тут усложняю? Ему интересно, что вокруг делается, а как же, сам-то он не может посмотреть. Я бодро улыбнулся: – Сейчас всё расскажу. Хотя любопытного не было ничего, кроме моих ощущений. Но тебе же всё равно интересно, да? Только давай поужинаем, как настоящие лесные разбойники. – У костра, что ли? Ну, вот поди ты, сделай такому сюрприз! Я только успел о костре подумать. Конечно, тут и лес и шалаш, значит, должен быть костёр. Не сказать, чтобы оригинально, зато беспроигрышно.

***

Шурф вышел из шалаша, опираясь на мою руку, но уже не так тяжело. Я подумал, что ему, видимо, действительно пошёл на пользу короткий сон. На ногу он по-прежнему не наступал всей тяжестью, лишь слегка опирался на носок, но всё равно уже есть прогресс. Положительная динамика, ага. Я усадил его в сторонке около высокого тонкоствольного дерева, на которое ему было удобно опираться спиной. Костёр на поляне перед шалашом получился небольшой, зато необычный. Я натаскал кучу сухих веток, сложил их в стороне перед входом, чтобы подбрасывать, но они не пригодились: огонь, который я извлёк из ямы за хижиной, исправно горел, несколько веточек уютно потрескивали в нём, меняли цвет, отбрасывали искры, но не сгорали. Отблески играли на резком лице Шурфа, меняя его, раскрашивая бледные щёки. Мне казалось, что так уже всё когда-то было: мы счастливые сидели в чужом Мире у костра, и тогда это было чудно и почему-то очень больно. Я достал пятилитровую канистру с водой и осторожно полил на руки Шурфу, глядя, как струи воды скатываются по длинным ладоням. Он встряхнул руками и, не глядя на меня, тихо сказал: – А сам? Забыл, да? Понял, что я загляделся. Ну, и хорошо. Я спохватился и захлопотал. Щель на этот раз решила строго соблюсти антураж: к костерку нам подкинули только очищенную, выпотрошенную и даже приправленную солью и перцем жирную рыбу, свежий белый хлеб и небольшой бочонок светлого пива. Я, сам удивляясь своим навыкам скаута, протыкал рыбин острым очищенным прутом и пристраивал их над огнём. Шурф молча смотрел на мои действия, и его молчание казалось мне всё более напряжённым. Он как будто чего-то ждал от меня, и уж конечно не ужина. Слов? Действий? Я не поднимал на него глаз, потому что чувствовал себя виноватым. Не в том, что забросил нас сюда, не в его ранении, которому он сам явно не придавал особого значения. Во всяком случае, оно занимало его гораздо меньше, чем меня, это точно, он не винил меня в нём. Я был виноват в том, что молчал, и не только сейчас, а вообще. Я вдруг почувствовал, что краснею. Всё то время, что мы были знакомы, я прорывался к нему. Рушил одну его преграду за другой. Наверное, перед тем, как попасть сюда, в этот Мир, где мы оказались одни на лесной поляне, без магии и без свидетелей, осталась только последняя, которую и разрушил этот Мир, поранивший его и показавший мне его живую тёплую телесность. Для меня это выглядело как будто я рвался к нему через его жизнь, прошедшую без меня, через его боль, запреты, маски, его высокомерие, одиночество, гордыню, и сейчас он был передо мной весь такой, как есть. Словно я разбивал стены, одну за другой, и сейчас между нами остались только его живые руки, сцепленные перед грудью, и мне осталось лишь расцепить их. Взять и развести в стороны. Но тогда… как это будет выглядеть? Шурф с раскинутыми руками, а я прямо перед ним. И что дальше?.. В том, что будет дальше, я полностью доверял Шурфу. Моё дело было прорваться, сломать то, что стояло между ним и миром, а вышло так, что между ним и мной. А дальше уже – он. Или… ну, в общем, видно будет. И как только я решил для себя, что – будет, мне сразу стало легко. Не знаю, чем я выдал себя, но почувствовал, что Шурф расслабился, совершенно не изменив позы. А потом мы сидели у чудесного костра и ждали, когда испечётся рыба. Солнце давно зашло, лес словно растворился в темноте, его было почти не видно, он чувствовался только тёплым дыханием в спину. Шурф в какой-то момент быстро обернулся назад, к опушке за его спиной, пару секунд смотрел в негустую темноту, едва заметно качнул головой, как будто удивляясь, и снова уставился в костёр. Я не спросил, чего он там сумел разглядеть, потому что понимал, что он чувствует то же, что и я: а лес ли это? Хотя опасности нет, не ощущается. И никто на нас с ним больше не смотрел из темноты, никакие духи, даже доброжелательные. Мир оставил нас одних. Мы неспешно ужинали и разговаривали. Почему-то не обсуждали своё положение, не строили никаких планов. Просто сидели у костра, ели вкусную печёную рыбу, пили пиво, курили. Я рассказал Шурфу о провале перед шалашом, он внимательно проследил взглядом за моей рукой, и это мне понравилось. Только жалко стало, что рассказывать особенно нечего. Но Шурф неожиданно перебил меня: – А давай посмотрим? Сказал-то он спокойно, но всё равно я расслышал азартность и обрадовался: – А давай! Шурф выжидательно посмотрел на меня, я обошёл костёр и протянул ему руку. Он обхватил пальцами мою ладонь, но поднялся легко. Чуть помедлил, словно решаясь, и положил руку мне на плечо. Я за сегодняшний день уже почти привык ходить с ним в обнимку, дождался, когда он шагнёт и, приспосабливаясь к его неровному шагу, направился к опушке. Видел я в темноте неплохо, но не более того. Для Шурфа же, наверное, темноты вообще не существовало. Он остановился на самом краю провала и с любопытством заглянул в него. Передо мной была только неровная мгла, зубцы лесных верхушек на фоне чуть менее тёмного неба и ровные стволы деревьев. Я покосился на Шурфа. Он неподвижно смотрел вниз, его глаза слабо светились в неполной темноте. – Там вода, – сказал он, кивнув в провал. – Ручей? Или река? – уточнил я. Он покачал головой: – Нет. Просто вода. Как в нашем костре – просто огонь. Интересный это Мир, Макс. Хотелось бы прийти сюда ещё раз. Я кивнул: – Значит, придём. Только кол этот грешный из земли выдернем. В ответ он слегка притянул меня к себе лежащей на плече рукой, и я тут только понял, что он этой рукой уже какое-то время не опирается, а обнимает меня. – Нет, не будем. Конечно, он не хочет ничего нарушать в таком интересном Мире! А вот я бы все колья во всех Мирах испепелил. Ну, или просто стал осторожней. Мы вернулись к костру, Шурф не отпускал моих плеч, хотя идти наверное и сам мог бы, только хромая. Рука у него была тёплой и крепкой, он приспосабливал свой шаг к моему, я обхватил его за талию, чтобы было удобнее идти, и так мы потихоньку и ковыляли, прижавшись друг к другу в лесном сумраке. Его большое тело двигалось в унисон с моим, как в танце. Я как шёл, так и сел у костра рядом с Шурфом. Мы легко молчали, глядя на пламя, и было нам так здорово, что если бы эти грешные ресницы открылись сейчас, мы бы ещё подумали, уходить нам или ещё немножко посидеть. Потому что ещё не всё случилось из того, что должно. Магический неугасимый огонёк в костре создал наше с Шурфом на-двоих-время-пространство, как будто у нашей обычной жизни появилось ответвление только для нас. Как будто мы с ним урвали ещё одну жизнь, отдельную от той, что у всех на глазах. Я сидел рядом с ним и был бессовестно счастлив. Не отрывая глаз от огня, держа дымящуюся сигарету между длинных пальцев и как будто забыв о ней, Шурф неспешно заговорил: – Я тебе сказал как-то, что мне кажется, будто ты всегда был в Ехо, во всяком случае, сколько я помню себя. Это действительно так, и в то же время я отлично помню и твоё первое появление и всё, что для меня было с ним связано. Шурф помолчал. Отблески пламени двигались, плясали у него в зрачках. – Сэр Джуффин тогда вызвал меня во время Дня Свободы от Забот. Я не удивился, потому что это часто бывало и раньше. Точнее, даже чаще, чем случаи, когда мне удавалось полностью использовать эти дни. Он предупредил меня, что я наконец познакомлюсь с его новым заместителем, варваром из Пустых Земель. Я уже говорил тебе, что в то время мне было абсолютно всё равно, чем заниматься. Да и отдыхать или работать – тоже всё равно, тем более работа была не слишком обременительной. Нравится, не нравится что-то – об этом речь не шла. Жить можно – и достаточно. Когда я увидел тебя, то понял, конечно, что ни о каких Пустых Землях шефу рассказывать не стоило, но подыгрывать ему было моей профессиональной обязанностью. Одной из. К тому же тогда мне всё было безразлично: Пустые Земли так Пустые Земли, варвар так варвар, мне-то что? Это не моя игра. А потом ты придумал поставить зеркала напротив друг друга. Я вытряхнул из пригоршни джуффиново, но немного косо, подошёл поправить и увидел, что с самого края ты отражаешься в нём. И отражаешься в отражении зеркала. Джуффин тут же тебя отогнал подальше, и ты уже стоял в дверях до конца, но я успел заметить. Там был другой ты, Макс. И в то же время это был безусловно ты. Но глаза были как чёрные провалы… не знаю, куда. Джуффин посмотрел на меня предостерегающе, я сохранил свою невозмутимую мину, он усмехнулся… и всё. Это продолжалось одну секунду. Но с этой самой секунды мне уже не было всё безразлично. Вот оно как. Не только я молчал, выходит. – Почему же ты мне раньше не рассказал? – А что бы это изменило? Шурф усмехнулся, щелчком бросил догоревшую до фильтра сигарету в костёр, достал из лежащей на траве пачки другую и прикурил от тлеющего прутика. – Ну, рассказал бы я тебе, и что бы ты ответил? «Ну ты даёшь, дружище!» Или «А ты уверен?» Или просто отмахнулся бы. Да в принципе действительно – какая разница? Кем ты только потом не был! Тем более до сих пор ни я, ни даже ты не можем сказать с уверенностью, кто это там отразился. И потом… Знаешь, Макс, даже если бы я не увидел этого твоего отражения, мне и так уже больше не было… всё равно. Не только то, что касается тебя, это само собой, а вообще вся жизнь. Хотя конечно это из-за тебя. Мы замолчали. Он рассказал мне сейчас о самом первом своём бастионе, который я, выходит, разрушил, не заметив, только одним своим появлением. Я понимал, что это было признание. Не во влечении, не в страсти, не во влюблённости. Мне не хотелось определять словами, потому что все слова уже были сказаны столько раз, что уже почти ничего не значили, а такого, как у нас, всё равно не было ни у кого никогда. Мне стало очень спокойно. Всё будет хорошо, и сейчас, и потом. Я помедлил немного и положил голову Шурфу на плечо. Не знаю точно, чего я хотел. Этого, наверное, и хотел – быть рядом с ним, поближе. Шурф длинно выдохнул, обхватил меня своими ручищами и развернул к себе. Посмотрел секунду в лицо и ровно сказал: – Устал ты, Макс. Давай теперь я тебя уложу. И я его понял: главное произошло, а осуществить это ещё успеем, не обязательно же из последних сил. Я обнял Шурфа, как давным-давно своего, привычно, и почти повис на нём. Наверное, и правда устал. Ноги еле двигались, когда как-то незаметно поднявшийся с земли Шурф вёл меня в шалаш. Глаза у меня слипались, наверное, поэтому я ни клеток, ни чёрно-белых фигур на постели не разглядел. Только сквозь уже подступивший сон почувствовал, как Шурф ложится рядом и бережно обнимает за плечо.

***

Проснулся я от того, что Шурф на меня смотрел. Вот странное дело: иногда засыпаешь у себя дома после спокойного дня, а утром как будто очнёшься и не знаешь, где ты и кто ты. А сейчас, после такого дня, в чужом Мире, среди незнакомого вроде бы леса, я сразу вспомнил, и где я, и всё, что было до этого. Больше того: я уже знал, что будет сейчас, поэтому хриплым со сна шёпотом спросил: – А нога как же? И Шурф ответил: – Не волнуйся.

***

Этот грешный закат мы всё-таки едва не пропустили. Хорошо, что Шурф успел вскочить, несмотря на мой протестующий вопль. Я смотрел на него снизу, а голый Шурф – это, оказывается, не то зрелище, от которого легко оторваться. Я замешкался, но тут вся наша лесная хижина вдруг засветилась тусклыми разноцветными полосами, которые раньше казались ветками, задрожала, стала таять, превращаясь во что-то вроде северного сияния, медленно поднимающегося вверх, к разноцветному небу. Я вскочил, с изумлением глядя по сторонам. Так вот что такое эти самые «ресницы»! В шалаше открывался вход в Хумгат! По телу Шурфа ходили цветные волны, он схватил меня за руку и мы выскочили шалаша. Леса вокруг тоже не было. А был разноцветный свет, медленно колышущийся и переливающийся. Вместо деревьев были световые потоки, бледноватые по сравнению с ярко заполыхавшей сине-оранжевым хижиной, но вспыхивающие, как сполохи. Всё светилось и играло. Из провала, в который я чуть не рухнул, рвалась к небу огненная стрела, длинная, красно-оранжевая и едва уловимо звенящая. Мы не знали, сколько у нас есть времени, а то бы ещё полюбовались на такую красоту. Но рисковать не стали, взялись за руки и бросились вперёд, к провалу, вывернувшемуся к небу стрелой, и, не колеблясь, шагнули прямо в него. То, что мы оба абсолютно голые, нас почему-то нисколько не заботило. Показалось тогда, что это наоборот так обязательно надо. Нормально, то есть. Всё вокруг состояло из света – альтернативы тьме Коридора между Мирами. И мы в нём БЫЛИ, целиком, полностью, вместе со всеми своими сущностями, развевающимися от огненного ветра волосами, помнящими друг друга руками и счастливыми телами. Продолжалось это один миг, или так просто ощутилось – было такое впечатление, что я просто моргнул от яркого света, заорал и сразу же брякнулся спиной о черепицу крыши Мохнатого Дома. Здесь был рассвет. Шурф торопил меня, подталкивая к окну: то ли опасался, что нас увидят, то ли ещё что, но в кабинете не сразу попросил достать ему хоть скабу.

***

Я всласть выспался в своей мягкой постели и проснулся от того, что на меня смотрел Шурф. Он сидел в кресле во всём блеске своего великолепия, одетый в роскошную мантию Великого Магистра и слепяще-безупречный тюрбан. Приобретённый навык сиделки меня, видимо, не покинул до сих пор, поэтому я сразу же приказал: – Ногу покажи. Он послушно, как образцовый больной, поднял полу мантии. На бедре не было никаких следов от недавней раны. Я глубоко вздохнул и перевёл взгляд на его лицо. Шурф улыбался. Все его редкие улыбки я уже отлично знал и сейчас понял, что разговор можно не откладывать. – Ты когда догадался? – Не сразу. Шурф встал с кресла и прямо в безупречной мантии прилёг ко мне в нагретую смятую постель. Я расслабленно обнял его за крепкую шею и уткнулся носом в шитьё на груди. – И я не сразу. Наверное, когда тащил тебя в хижину в первый раз. – Чем я себя выдал? Я честно задумался. – Да наверное, ничем. Просто мне стало так легко-легко, как будто тащил тяжёлый камень и вот бросил. Шурф виновато потёрся носом о мою щёку. – Прости. Я подумал, что это наш шанс. Не мог допустить, конечно, чтобы ты страдал из-за того, что мне плохо, сразу начал говорить, что ничего страшного… Я рассмеялся. –Да ладно. Но и ты меня тоже. А ведь мы посылали друг другу сигналы. – Миры вообще полны сигналов, Макс, надо только уметь их видеть и понимать. Но у нас с тобой вроде с этим проблем нет. – Значит, как у классика: я знаю, что ты знаешь, что я знаю. Ты чуть-чуть переигрывал со своей беспомощностью, чтобы дать мне возможность честным трудом искупить свою вину; я это видел, но действительно хотел реабилитироваться; ты видел, что я понимаю твою игру, но хочу, чтобы ты позволил за собой ухаживать, потому что это было нужно и для меня, и для тебя; я всё это понимал и хотел, чтобы ты не чувствовал заботу недопустимой для таких великих личностей, как ты; а я… нет, ты понимал… это что же, я, выходит, перед тобой весь такой открытый? –Ага, – промурлыкал Шурф, стаскивая с меня скабу, – Ты передо мной весь такой открытый…