~~~
Вздох. Короткий взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что все идеально: от блестящих в свете ламп туфель до выглаженного воротника рубашки. Ни одной торчащей нитки или случайного пятнышка. Он должен выглядеть безукоризненно, потому что сегодня на календаре —
его день. Он превращает себя в само совершенство, возносится до ангела в глазах окружающих его людей. И в глазах вообще всех на Пенаконии.
Потому что сдирать с себя идеальный образ, когда он почти стал второй кожей, приятнее всего.
~~~
Сейчас его выглаженная и чистая одежда валяется на полу бесформенной массой: забытая, чем-то похожая на сброшенную змеей кожу. Золотые пуговицы в виде глаз посматривают на него с осуждением, но ему плевать на одежду.
Его руки стягивает полоска дорогой ткани, которая совсем недавно была галстуком.
Унизительно, но в то же время до невозможного очаровательно. Воскресенье вздрагивает от прикосновений к своей коже, пока еще строит из себя главу клана Дубов. Наслаждается секундами тишины, делая вид, что не сгорает от нетерпения, недовольно дергает плечом на тихий смешок. Он хочет быстрее начать и быстрее закончить. Он слишком устал после собрания Семьи и последовавшего за этим незапланированного похода в театр с Робин. Ему нужно как можно скорее перезарядиться и вернуть себе способность улыбаться людям.
Самообладание трещит по швам, терпение стремительно утекает сквозь пальцы. Он позволяет себе забыться на время, пока острое удовольствие не заставит его рухнуть вниз и разбиться о землю, подобно глупой птице.
Так и происходит.
Потому что Галлахер не церемонится.
Он берет много смазки, но растягивает совсем недолго. Знает, что Воскресенье будет шипеть от боли, сыпать оскорблениями и исходить ядом, пока он вставляет в него член. И Галлахер искренне считает, что такое им обоим только на пользу: один выплескивает скопившийся за дни разлуки яд, второй наслаждается бесподобной актерской игрой в святошу.
Это их личная идиллия, маленький островок греха и искупления одновременно. Галлахер дожидается, пока поток возмущения с чужих уст иссякнет, и толкается на пробу, выбивая первый стон. Следующее за ним тихое «
хлюп» служит ему зеленым светом к бесконтрольному разрушению человека под собой.
Воскресенье стискивает зубы, прогибаясь в спине, роняет тихий вздох. Его серые крылышки подрагивают за ушами, трепещут от горячего дыхания у самого их основания. Галлахер, как самый настоящий пес, не может сдержаться, чтобы не прикусить то, что находится перед самым его носом, хоть это и было не в его характере — он терпеть не мог чувствовать перья на языке. Воскресенью тоже не нравилось ощущение стекающей слюны по крыльям,
но он, в отличие от Галлахера, бессовестно обманывал самого себя.
Потому что в такие их встречи псина делала только то, что нравилось ее драгоценной птичке.
Поэтому он кусает сильнее, вслушиваясь в возмущенное шипение. Воскресенье пытается ткнуть его локтем, но Галлахер стискивает пальцами его член и пол почти что уходит из-под ног.
Вот же сволочь.
— Тише, тише, — воркует Галлахер под задушенные стоны, смешивающиеся с проклятиями. Он улыбается, фыркает в красное ухо и переходит на шепот. —
В этих крылышках очень хрупкие косточки.
По телу пробегает дрожь. Воскресенье ничего не отвечает, но задерживает дыхание и на секунду слышит фантомный хруст костей.
Эта мысль его, на удивление, не пугает… но и так сильно возбуждать не должна. Как и следующий за этим звонкий шлепок по заднице: сначала звенящий в ушах, а потом расходящийся пульсирующей болью по ягодицам.
—
Ты!
— …сжимаешься, когда чирикаешь. Продолжай.
Воскресенье давится вдохом и прикусывает язык. Галлахер тихо смеется и вновь начинает лениво покачивать бедрами. Галовиан недовольно шипит сквозь зубы, но почти сразу прерывается на стон. Несвойственная их сексу нежность и неторопливость действует опьяняюще — Воскресенье едва заметно пошатывается, его прежняя язвительность куда-то улетучивается, и даже Галлахер подозрительно молчит, будто позволяя ему распробовать момент.
Воздух становится сладким и вязким, как мед, на плечи давит плавящее удовольствие. Оно клубится в животе и стекает по ногам, превращая их в вату. Воскресенье чувствует себя восковой свечой, горящей маленьким упорным огоньком, который в конце концов расплавит его до основания. Слишком томительно, слишком
неправильно — голова кружится от горячего дыхания за его спиной, наружу рвутся стоны от чутких прикосновений к крыльям на пояснице. Странное ощущение прошивает тело в тех местах, где его касается Галлахер — особенно внутри.
Это жар, это — неисполненное желание, будто нарушается часть их негласного договора. Воскресенью хочется наклониться вперед, опереться хоть на что-нибудь, но перед ним лишь пустота.
То, что его, согнув пополам, трахают стоя посреди комнаты, действует на него отрезвляюще.
«На столе или на диване? Брось, птенчик, ты слишком грязный после всего того, что сделал, а у меня нет настроения на уборку,» — насмешливый взгляд опаляет все его внутренности не раздражением, а возбуждением. Воскресенье мотает головой, прогоняя навязчивый образ и, двинувшись бедрами навстречу, он наконец получает разряд, выбивающий из головы все мысли. Возбуждение покалывает в кончиках пальцев, электрическими импульсами бегает по нервам, раскаляя их докрасна. Это — то, что он ищет: пульсирующее в висках удовольствие, дрожащие от напряжения ноги, раздирающие горло стоны от невозможности прикоснуться к себе — ощущение… абсолютной беспомощности. Но его
бесит, что Галлахер почти бездействует, лишь коротко вздыхает от каждого неосторожного движения навстречу таким невозможно медлительным бедрам. Сбиваясь с темпа, подаваясь назад почти остервенело, Воскресенье шипит что-то оскорбительное и надеется лишь, что все это закончится как можно скорее.
Он сам все закончит.
— М-м, похоже ты наслаждаешься собой больше, чем мной, — голос сверху вновь пробирает до мурашек. Галлахер усмехается, его руки скользят по пояснице, он тянет галовиана на себя, прекращая его судорожные попытки кончить раньше положенного времени. — Давай немного сбавим обороты
и вспомним, как низко ты можешь пасть.
Мгновение передышки сменяется жестким толчком и Воскресенье стонет. Его возбуждение уже стало болезненным и он —
они оба — знают, что ему не понадобится много времени, чтобы кончить. Но Галлахер снова его удивляет в самом плохом смысле этого слова. Он делает одно движение и замирает ровно настолько, чтобы подступающий оргазм смог утихнуть.
Мучительно. Воскресенье начинает чувствовать себя глупым животным, пытающимся поймать прилив от волны, но отбегающим каждый раз, когда она почти касается ног. Галовиан замирает, подгадывая момент, и снова подается назад, встречая резкий толчок. На секунду ему кажется, что у него получается, он даже чувствует укол желанного удовольствия,
но все вмиг обрывается. Галлахер слишком быстро реагирует, слишком сильно сжимает его член у основания, вырывая из предверия оргазма, и в горле Воскресенья стон наслаждения оборачивается коротким вскриком, царапая воздухом легкие. Он скользит ногами по полу, и только руки этого блядского ненавистного пса удерживают его от падения. Воскресенье был бы ему даже благодарен,
если бы не осознание того, что именно Галлахер раз за разом роняет его с пьедестала и смешивает с грязью. Ему это нравится, он это ненавидит. С губ слетают ругательства вперемешку с проклятиями и стонами — жалкими и разбитыми,
совсем как он — в глазах собираются слезы.
Воскресенье мог по памяти нарисовать карту вен на члене Галлахера, но все еще не смог привыкнуть к тому, каким грязным становится после каждой встречи с этим мужчиной.
— Закончил убиваться? — звучит сразу, как галовиан наконец затихает и перестает трепыхаться в руках. Галлахер молчит, очевидно, подбирая ему очередное дурацкое птичье прозвище. — Долго будешь злобно пыхтеть, а…
Воскресенье задерживает дыхание, готовясь к привычному «птенчик».
—
…голубка гармонии? ~
Однажды он придушит этого пса собственными руками и с большой радостью сыграет на его могиле похоронный марш.
Воскресенье знает, что отвечать нельзя. Потому что Галлахеру это нравится: слышать, как он задыхается на каждом слове, как сжимается в этот момент на члене и как стонет будто против своей воли. И Галлахер знает, что об этом знает Воскресенье.
Этот Галлахер вообще слишком много, блять, знает.
Это бесит.
Потому что он делает ставку и опять выигрывает.
— Катись ты к… — вырывается шепотом, потому что Воскресенье все еще старается сохранить достоинство. Это сложно, когда в тебя вбивается член, и от следующего толчка подгибаются ноги. Он даже не успевает придумать, куда ещё можно послать Галлахера, как скопившаяся в животе тяжесть сладко тянет к полу, а тело предательски подводит.
Разговаривать во время секса Воскресенье ненавидит не меньше, чем зрительный контакт. Но если с первым приходилось мириться, то со вторым проблем обычно не возникало: Галлахер любил брать его сзади.
По-собачьи. И было в этом что-то до смешного омерзительное и тошнотворно-сладкое.
Воскресенье из раза в раз называет Галлахера псиной, но тот не обращает внимания. Обычно «псина» в ответ как-то мерзко называет его: птенчиком, ангелочком или голубкой, растягивая губы в гадкой ухмылке. Но один раз он подарил ему
другую улыбку и назвал сукой.
Воскресенье это запомнил.
Он вспоминает об этом именно сейчас, за мгновение до того, как в глазах темнеет, а горло сжимается от протяжного стона, больше похожего на вой. Галлахер его не держит, потому что знает, что сейчас Воскресенье вывернет от любых прикосновений, поэтому с чистой совестью роняет его на пол. Коленками в его же,
птенчика, сперму. Вообще-то это больно, наверняка останутся синяки, но их обоих это не волнует.
Ладно, возможно, Галлахер знает много, но не все. Он не умеет читать мысли, и это хорошо, думает Воскресенье. Потому что иначе он бы не называл его сейчас птенчиком.
«Сука, — крутится в голове заевшая пластинка, больно царапая внутренности. — Не сучка. Сука.»
Пес и его сука.
Воскресенье кривится, пока Галлахер не видит.
Он чувствует себя грязным, но с сексом это не связано.
~~~
— Он не имеет надо мной власти, — тихо бормочет себе под нос, расхаживая по кабинету. Резко останавливается, заслышав шаги за дверью. Мимо.
Это не он.
—
Не имеет, — повторяет шепотом. Это звучит как крайне жалкое самовнушение, и Воскресенью это не нравится. Он обязательно возьмёт контроль над этой псиной в свои руки. Просто не сейчас.
Словами не передать, какую жгучую смесь чувств вызывает в нем эта… личность. Они занимались сексом, но никогда не оставались ночевать вместе.
Потому что так решил именно он, а не Галлахер. Воскресенье уверен, что рано или поздно власть над этим человеком полностью перейдет к нему.
Даже несмотря на то, что он безумно слаб перед этими красными глазами. Слаб настолько, что, уходя, никогда не оборачивается, чтобы не захотелось остаться.
Но он обязательно поборет свою глупую привязанность, если постарается. Даже с его обсессиями, Воскресенье прекрасно контролирует себя и свои желания.
Просто нужно подождать.
~~~
Иногда ему кажется, что Галлахер появляется каждый раз, когда Воскресенье о нем думает, и это раздражает. Но почему-то этого не происходит сегодня. И завтра. И послезавтра тоже.
Воскресенье не понимает, в чем дело. Он скользит взглядом по прохожим, перестает закрывать двери в доме, оставляя их как некое приглашение. Он даже отправляет одного из подчиненных в тот недо-бар, чтобы ему принесли выпить. Коктейль ему приносят, только Галлахера в баре не оказывается.
Бесит.
В руках Воскресенья — клан Дубов. Семья. В его руках — вся Пенакония.
Но этого всего не хватает, чтобы найти одного единственного человека. Начинает казаться, что все это время Галлахер существовал только в его голове.
— Сам вернешься, — недовольно бормочет галовиан, стараясь не буравить взглядом двери. Галлахер уходил и раньше, но всегда возвращался, как блудный пес, потому что таковым и являлся.
Но Воскресенье его ждать не собирается. Этот мужчина занимает в его жизни не так много места, чтобы его потеря ощущалась как-то существенно. Галлахер привнес в его жизнь только головную боль и
до дрожи сладкое наслаждение тошноту от запаха сигарет и алкоголя. Он ему не нужен.
И все же Воскресенье чувствует себя странно, когда на пятый день отсутствия «пса» запирается в комнате. Закрывает окна, шторы, ещё раз проверяет замок на двери.
Наверное, все потому, что он не делал ничего подобного уже… никогда. Холодный душ по утрам обычно помогал, а случайными стояками природа его не награждала — стоило сказать ей за это спасибо. Воскресенье смакует это слово —
самоудовлетворение — и оно ему не нравится. Слишком хорошее слово для такого низменного человеческого желания — будто не отражает всей сути.
Ему не хочется думать о том, что он стал зависим от секса с Галлахером.
Настолько, что теперь не может контролировать свое тело. Холодный душ больше не помогает, лишь наоборот подпитывает желание, потому что контраст ледяной воды и раскаленной кожи слишком сильно похож на чувства от их с Галлахером секса. Это неприятно, это противно, но вызывает дрожь вдоль всего позвоночника, желание выйти в теплую комнату и согреться.
А потом вернуться, чтобы все повторилось.
Воскресенью кажется, что еще хоть одна мысль о Галлахере — и он сойдет с ума. Но, Эна, он не может о нем не думать после всего того, что было. Запах его сигарет впитался в кожу. Сейчас аромат от принесенного слугой коктейля заполняет комнату — но если бы этот коктейль готовил
он, то вместо запаха фруктов висел бы запах спирта.
И, пусть он и отрицает, но сейчас Воскресенье собирается посвятить этому омерзительному мужчине свой акт грехопадения и… самоудовлетворения, наверное.
Он нехотя раздевается, сомневаясь в своем решении с каждой секундой все больше и больше. Но тело протестующе ноет в ответ на сомнения, поэтому ему проще все списать на организм, привыкший к… определенного рода физическим нагрузкам, а не признаться в своих потаенных желаниях хотя бы самому себе.
Он забирается на кровать и вздыхает. В одиночестве, в своей спальне Воскресенье должен чувствовать себя в комфорте и безопасности, но чувствует лишь неправильность происходящего. Он не привык оставаться один на один со своим возбуждением, и сейчас понятия не имеет, как должен самостоятельно вытрахать из себя мысли о прошедшей неделе. Должен ли он взять планшет и включить на нем порнографию? Почему-то мысли о том, что кто-то может заниматься сексом —
и это не он с Галлахером — заставляют скривиться в отвращении. Нет, планшет ему не нужен.
Сделать первое прикосновение к себе — трудно. Слишком много в голове роится мыслей: Воскресенье знает, как это делать, но он попросту не хочет. Вернее, безумно хочет, но чужими руками.
Или ртом. В какой-то момент даже мелькает мысль о том, что можно попробовать кого-нибудь найти на временную замену Галлахеру…
Или на постоянную, если все будет хорошо. Раздраженно отмахнувшись от этой мысли и пообещав себе обязательно подумать о ней потом, Воскресенье распределяет по ладони немного смазки и на время позволяет себе забыться.
Вот только ничего не получается.
Он подступает к заветной грани без проблем, только вот все тело будто противится и сковывает все его движения. Он чувствует разницу в ощущениях, но не может понять, в чем дело. Воскресенье кусает губы, смотрит затуманенным взглядом в угол комнаты и тихо бормочет проклятия, надеясь на… что-то. Кажется, что сердце сжимается от непонятной ему тоски.
Он в который раз проводит мокрой рукой по члену и стонет сквозь зубы. Но не потому что приятно, а потому что
мало. Настолько мало, что даже обидно — в глазах от неожиданности скапливается влага. Воскресенье закрывает глаза и медленно вздыхает. Он пытается вызвать в себе раздражение, но чувствует лишь легкую грусть и ощущение потерянности, а после его нагоняет сожаление о потраченном времени.
Какой стыд.
Воскресенье долго будет вспоминать об этой неудавшейся попытке согрешить. Может быть, он еще не настолько грязный, чтобы заниматься подобными вещами? А все, что было раньше — лишь шутка сбившегося с пути разума. При таком раскладе у него, наверное, есть шанс на искупление… или нет.
Потому что неизвестно откуда пришедшая волна приятного тепла прибивает его обратно к кровати и путает мысли. Тихий стон слетает с губ, удовольствие скручивается в животе…
предвкушающе. Краем глаза Воскресенье ловит отблеск чего-то в углу комнаты, но, черт, он оказывается слишком возбужден, чтобы хоть одна мысль задержалась в его голове.
Он понятия не имеет, что только что произошло, почему он перестает мыслить связно и начинает дышать так тяжело.
Он прикасается к себе и прикусывает губу, потому что ему наконец-то хорошо. Уши горят нестерпимо, все его тело горит,
и это так знакомо. Воскресенье скользит тонкими пальцами по своему члену, прикрывает глаза и позволяет себе вспомнить ощущения от чужих прикосновений, потому что — он никогда этого не признает — Галлахер умеет делать ему хорошо. Воссоздавая по памяти мутный образ, галовиан будто погружается в грезы внутри грез, настолько невесомым становится тело. Казалось, что ещё чуть-чуть и он коснется самой Гармонии…
—
Ва-а-ау, — потрясенный полушепот с нотками восхищения заставляет его внутренний мир лопнуть и разлететься на осколки. — Кажется, я не опоздал к кульминации представления?
От неожиданности Воскресенье подскакивает на кровати, широко распахивая глаза, цепким взглядом сразу выискивает явно лишний предмет интерьера в своей комнате.
Или домашнее животное. Испуг сменяется ошеломлением, накатывают все чувства сразу — и раздражение, и горечь отвращения, и возмущение, и где-то фоном совсем неожиданная радость от встречи вперемешку с предвкушением чего-то интересного. Но первым с губ слетает возмущение.
— Ты?..
Ты! Подлая пс… а-ах…
чтоб тебя… м-м…
Галлахер гладит его за ухом и Воскресенье
ведёт. Вот, чего ему не хватало —
этих гребаных горячих рук на его теле. Он стонет почти благодарно, когда мужчина скользит пальцами вдоль шейных позвонков, а потом гладит всей ладонью между лопаток. Жар чужой кожи чувствуется даже сквозь ткань скрывающих ее перчаток. Воскресенье старается не думать о том, как жалко и грязно сейчас выглядит: полностью обнаженный, со стоящим членом и разведенными ногами, как он ластится и следует за каждым теплым прикосновением полностью одетого Галлахера.
Это все низко, недостойно. Но ему так плевать на это, когда все тело буквально трясет от желания.
— Одичала совсем птичка. Даже не кусается, ха?
Он сам подставляется под касания, игнорируя сыплющиеся сверху колкости. Он дрожит, когда руки —
такие безумно большие — скользят вверх по его ребрам, по груди, задевая соски, и в конце концов достигают лица. Одну руку Галлахер поднимает, чтобы достать сигарету и сделать затяжку.
Вся комната провоняет, с раздражением думает Воскресенье, однако не находит в себе сил возмутиться вслух. Вместо этого он прижимается своей щекой к тёплой ладони, которую так услужливо предоставила ему его ненавистная псина.
С такой позиции смотреть снизу вверх неудобно, поэтому приходится опустить взгляд на то, что перед лицом. Воскресенье делает тихий вдох. Пряжка ремня. И… то, что чуть ниже. По коже пробегают мурашки, тело активно подсказывает, что Воскресенью нужны были не руки Галлахера, а кое-что другое. В горле сначала пересыхает, а потом рот наполняется слюной.
— Что такое? —
Галлахер, разумеется, порядок его раздери, все замечает. Он бросает взгляд на нетронутый напиток на столе и усмехается. — Хочется чего-то особенного сегодня вечером? Чего-то, о чем думаешь уже… сколько дней, не напомнишь?
Воскресенье облизывает губы и молчит, должно быть, потому что загипнотизирован этой блестящей пряжкой. Ему ничего не стоит протянуть руку и расстегнуть ремень, чтобы…
что он собирается делать? О чем он только думает?
— Так не пойдет, птичка, я не хочу разговаривать сам с собой.
Галлахер запускает пальцы в его волосы и оттягивает назад. Галовиан дергается, но попыток освободиться не предпринимает. Он мог бы сейчас выплюнуть оскорбление, обозвать его собакой или вырваться из хватки и прогнать прочь. Но тело немеет, когда пальцы в волосах тянут сильнее, вынуждая поднять взгляд.
— Пять дней, — звучит хрипло и даже самому Воскресенью становится себя жалко. Он отвечает, не думая о том, что признается этим в своем грешном позоре.
Признается в том, что считал дни до его возвращения. И абсолютно случайно,
точно ненамеренно, сжимает пальцы на своем члене, задерживая дыхание.
— Умница, — хмыкает Галлахер, а Воскресенье все еще не дышит, зачарованно наблюдая за тем, как тот расстегивает ремень.
— Что ты…
Наверное, он должен отвернуться, потому что пялиться так открыто было ему не по статусу. Он все-таки отворачивается и еще больше смущается, когда слышит тихое позвякивание ремня. За ним следует шорох ткани брюк и…
от звука расстягивающейся ширинки хочется провалиться сквозь землю.
— Ты же помнишь, что нужно делать, да? — с притворной заботой интересуется Галлахер, и Воскресенье, краснея (хотя куда больше?), резко кивает, вновь не найдя в себе сил огрызнуться, но хотя бы стараясь казаться уверенным. Судя по прозвучавшему сверху смешку, у него это не получается.
— Словами, птичка.
—
Заткнись.
Он уже отсасывал однажды, но тогда он был…
Не таким открытым и уязвимым.
Не таким обнаженным и нуждающимся, как сейчас. Тогда он был разгоряченным и жаждущим, а сейчас до смешного робок.
Ему необходимы уверенность и решимость, но сейчас он, застигнутый врасплох в таком неудобном положении, не может найти их в себе. Воскресенье ненавидит Галлахера за то, что тот своими словами всегда вырывает его из экстаза, заставляя по-настоящему осознавать,
чем и
как они сейчас занимаются. А он попросту не мог воспринимать все происходящее, когда творит такие безрассудные и грязные вещи, которым в его мире Порядка места нет.
И все же он млеет, когда пальцы Галлахера снова вплетаются ему в волосы и направляют. Если бы он стоял на ногах, то рухнул бы на колени, не в силах справиться с собственным желанием. Он, Воскресенье, берет в рот почти нетерпеливо и сразу прикрывает глаза, пытаясь спрятаться от прожигающего красного взгляда. Или от собственного стыда.
Потому что собственная неудовлетворенность давит на член сильнее, когда рядом находится Галлахер, и от этого чертовски неловко. Даже более неловко, чем то, что он сейчас сидит с его членом во рту и самостоятельно подается вперед, стараясь взять глубже. Его крылышки мелко подрагивают, когда он слышит сверху томный вздох. Пальцы в волосах сжимаются крепче и давят на затылок, выбивая из груди глухой стон. Воскресенье, сам того не ведая, толкается в свою руку и от этого его
трясет.
— Было жалко смотреть на тебя все эти дни. Я думал тебя похвалить, когда пройдет неделя, но… — он делает паузу и оттягивает Воскресенье за волосы, вынуждая отстраниться. — но ты решил похвалить себя сам раньше срока.
Слова обжигают огнем уши и плечи, стыд становится настолько ощутимым, что, кажется, сжимает горло, будто запрещая пихать туда член. Аналогия настолько смущающая, что Воскресенье резко отстраняется только для того, чтобы опустить голову и позорно закашляться.
— Но не буду отрицать, было весело наблюдать за тем, как с каждым днем твое самообладание трещит по швам. Интересно, как давно твои подчиненные не видели своего главу таким…
неудовлетворенным?
Воскресенье вскидывает голову и упирается в него изумленным взглядом. Галлахер улыбается.
— Изменения в твоем поведении замечаю не только я, птенчик. Ты хорошо актерствуешь, наверное, даже лучше своей драгоценной сестрички. Но неужели ты думаешь, что никто вокруг не замечает на твоем идеальном фасаде трещины, когда все идет не так, как нужно?
Галлахер наклоняется к нему, опирается руками о край кровати — Воскресенье чувствует, как проминается матрас, как опаляет жаром чужая кожа. Он уверен, что все, что говорит этот пес — не более чем выдумки. Его выдержка безупречна: он уверен в этом настолько, что гордо вскидывает голову и… тут же опускает обратно, не сдержав тихий стон. Галлахер касается его члена и Воскресенье пускает все силы на то, чтобы удержать свои бедра на месте. И не кончить вместе с этим.
Только вот Галлахеру до его планов дела нет. Он усаживается поближе, почти приобнимая, но все равно смотрит сверху вниз. Гладит галовиана по спине всей ладонью — там, где он касается, разливается тепло, вызывающее мурашки. Воскресенье прикусывает язык, а потом кусает губы, упорно глуша стоны.
До чего же гордая птица! И оттого забавнее наблюдать, как одно движение вверх-вниз по члену перекидывает через грань.
Галлахер усмехается, а Воскресенье стонет, цепляясь пальцами за его руки, стонет, когда горячие влажные пальцы касаются основания поясничных крыльев и
стонет, когда чужие зубы смыкаются на плече. Он дрожит, его
трясет от того, насколько сильно удовольствие сжимает его в тиски, насколько трудно теперь дышать и как приятно пусто стало в голове.
Воскресенье приходит в себя и первым делом поднимает руку, проверяя… нимб на месте. Иногда ему кажется, что однажды тот просто не выдержит всей той грязи и попросту отвалится. К онемевшим на время оргазма пальцам приливает обратно кровь, приятно покалывая. Следующее, что чувствует Воскресенье, это… на удивление приятные поглаживания, в кои-то веки не вызывающие отвращения. Он даже позволяет себе немного улыбнуться, но…
— В жизни не поверю, что после пяти дней тебе хватило одного оргазма, птенчик. Оскверним наконец твою милую кроватку, на которую ты меня не пускаешь, или и другие комнаты покажешь?
— ...
И все-таки он ненавидит эту псину.
