In a tale as old as time

      Они приходят в деревню вместе с убывающей луной — две тени, отброшенные серебряными лучами — и занимают покинутый дом на окраине, у самого леса. Анфи не рассчитывает на гостеприимство — и в очередной раз его не получает.       С братом крестьяне ведут себя приветливей — он бесхитростен и добросердечен, всем готов помочь, каждого выслушать. Он распахивает миру объятия каждый раз, словно в первый, словно никогда в ответ его не осыпали грубостью и проклятиями, не вонзали в сердце нож. Его помощь принимают и здесь, но руку пожимают неохотно, а за глаза обсуждают и смуглую кожу, и выбеленные, будто седые, волосы, и зелёные, как у ведьм, глаза.       Анфи не такая, и она все замечает. Под ее взглядом люди давятся желанием перекреститься. Нет, она не лесное страшилище, миловидная даже — не зря они с братом похожи, только у нее волосы темные, как небо перед рассветом. Хоть не рыжие — иначе давно сожгли бы, костры инквизиции никогда не угасают. Эти новые боги подобны древним, полузабытым, языческим, и точно так же требуют жертв. Они насыщаются тошнотворными запахами паленых волос и горелой плоти, возносящимися к небесам, воплями жертв и жадным вниманием толпы. Но это ненадолго, а их жрецы и рады.       Люди боятся непохожих, непонятных, а преследуют беззащитных — эту простую истину Анфи усвоила так давно, будто родилась с ней. Анфи не пытается нравиться, она равнодушна к презрению. Она желает только одного: равнодушия и забвения для себя и брата. Только брат не из тех, кто сможет жить в глухом лесу. Свет и тепло, которые он расточает так щедро, его же самого и выжгут. Даже ей, жадной и пустой, не поглотить столько.       Брат похож на благородного принца или сияющую звезду, одинаково недостижимый для простых смертных. Она — ведьма, конечно.       — Хворост заканчивается, — говорит Анфи. — Пойду еще соберу.       Она легко отмахивается от помощи, надевает алый плащ и выходит в вечерние сумерки.       Хворост — всего лишь предлог.       Среди дубов и кленов, под опасливыми взглядами невидимых ей лесных зверьков, Анфи чувствует себя легче, свободней, чем когда-либо среди людей. Густая, как кисель, почти неотличимая от ночи тень становится ей вторым плащом, бархатом ложится на плечи. Анфи чувствует себя невидимой и свободной, вдыхает напоенный ароматами трав и сырой земли воздух, будто пьет его большими глотками. Её поступь легка, а плечи расправлены. Она сворачивает с тропы без страха — еще никогда ей не удавалось заблудиться, а поладить с лисицей или волком проще, чем с человеком. В них нет человеческой подлой непредсказуемости, суеверного страха и зависти.       В руках Анфи скудная охапка сухих веточек и перехваченные лентой душистые травы — о том, зачем пошла в лес, она забыла почти сразу, а вспомнила только на обратном пути. Уходить не хочется, но все-таки Анфи сворачивает к тропе. И замирает, сделав не больше дюжины шагов. В размеренное потрескивание ветвей и шелест листвы, перекрывая далекое совиное уханье, вплетаются чужеродные звуки — человеческие голоса.       — …урожай — курам на смех, — долетает обрывок фразы, резковатый ворчливый голос.       — Так год засушливый, — подхватывает другой, тише и рассудительней.       Анфи не узнает ни одного, ни другого. Она не запоминает человеческих голосов — все они, в конце концов, говорят об одном и том же.       — Год у него засушливый, — передразнивает первый. — Как будто не у твоей соседки скотина передохла.       Второй молчит, и первый, вдохновленный, продолжает:       — А у Марты первенец захворал.       — Ну захворал. Поправится еще.       Голоса приближаются, а Анфи ждет, укрытая волшебным плащом, невидимая и напряженная. Прежней легкости будто и не было.       — Как же, жди. Как эти в деревне появились, так все и пошло наперекосяк. Говорил же — ведь…       Второй шикает, не дает закончить:       — Тише ты, услышит еще.       Анфи думает: если обойти дуб и заросли остролиста, наверняка столкнется нос к носу с этими припозднившимися не то дровосеками, не то бездельниками. Анфи представляет и растерянность, и ужас на лицах, но черты абстрактны, текучи как вода. Нелепые и смешные картинки. Она давит смешок, а под ним, где-то в груди, у сердца, сжимая легкие, разворачивает холодные скользкие кольца ярость. Анфи на ощупь находит в охапке тонкий прут и переламывает, освобождает таившийся в нем сухой треск. Людей она по-прежнему не видит за деревьями, зато прекрасно слышит: суетятся, оступаются, бранятся друг на друга и шумят ещё больше. Вскормленная страхом враждебность обращается в испуг.       Анфи знает, что однажды уже не получится так легко прогнать их, но позволяет себе насладиться маленьким торжеством.       Этой ночью сон приходит быстро, набрасывает на обоих невесомую зачарованную пелену, и мир преображается. Не то искажается, не то обретает правильные черты — Анфи едва ли может понять. Да это и не имеет никакого значения, когда за окном осень запускает холодные пальцы в верхушки деревьев, а под одним на двоих одеялом так спокойно и тепло. Анфи впитывает это тепло всем своим существом. А еще ей кажется, что брат уже не умещается в кольце ее рук, что под кожей свиваются нечеловечески тугие канаты мышц. Ей чудится приглушённое рычание; густая жёсткая шерсть путается в пальцах, щекочет нос и щёку. Пахнет осенним лесом после дождя.       Грядущее полнолуние будет долгим.