In a tale as old as time

О дитя, иди скорей

В край озер и камышей

За прекрасной феей вслед —

Ибо в мире столько горя, что другой

дороги нет

Уильям Батлер Йейтс

Из горячечного бреда рождался лес. Жар питал деревья, и они устремлялись вверх, необъятные, могущественные, смыкавшиеся кронами так высоко над головой, что те почти терялись из виду. Тяжелое дыхание оборачивалось легким теплым ветерком, а монотонный шорох дождя — шелестом листвы. Вместо простыней под Альбертом стелился мягкий ковер мха, такой плотный, осязаемый, что хотелось поверить: все вокруг настоящее. Эта статичность и величие, приглушенные краски и яркие ощущения одновременно успокаивали и волновали. Среди замшелых корней незнакомого дерева Альберт чувствовал себя не то в колыбели, не то в гробу, затерянным во времени и пространстве. Он так и лежал бы, почти наслаждаясь монументальностью и покоем, боясь пошевелиться, чтоб не спугнуть прекрасное видение, пока не понял: оно не торопилось исчезать. Тогда Альберт поднялся на ноги и не ощутил ни малейшей слабости. Значит, это просто сон. Во сне он здоров, его не терзала нелепая простуда, свалившаяся неутешительным итогом всех его ничтожных потуг. Самое время пожалеть о своей нерешительности, о слабости, но почему-то не получалось. Жалеть о не доведенном до конца самоубийстве здесь казалось чем-то сродни святотатству. Будто он пришел в церковь не раскаиваться в том, что едва не совершил, а упорствовать в своем намерении. Смешно и странно. И если к своим четырнадцати годам в Боге Альберт успел разочароваться, то обступивший его лес внушал почти благоговейный восторг и почтение, каких давно не внушали воскресные богослужения. А еще казалось: думать здесь нужно осторожно. Может, кто-то и правда услышит? И его услышали, только показались не сразу. Лес безмолвствовал и казался пустым. Недолго думая, Альберт выбрал самое верное направление: куда глядели глаза. К подножьям деревьев проникало не так много света, подлесок был редким и странным, будто лоскутное одеяло, сотканное из клочков земли со всего света, так что идти оказалось легко, если не слишком засматриваться по сторонам. Альберт засматривался. Он чувствовал на себе чьи-то взгляды, но, так никого и не заметив, решил, что смотрит сам лес. Чего только не бывает во сне? Тогда они и возникли перед ним — просто ступили из тени в солнечный луч, чудом пробившийся до самой земли. Они казались немногим младше самого Альберта и были похожи, словно близнецы — тонкие, хрупкие, светловолосые и белокожие, одетые в зеленые, немного старомодные одежды, — но отличались в деталях. Один повыше, у другого — чуть темнее волосы, а еще глаза… Алые, будто кровь, они смотрели внимательно, оценивающе, как не смотрят дети, даже приютские. В них не было враждебности, и Альберт втайне надеялся, что, взвесив, они не найдут его слишком легким*. Он уже понимал, кого встретил. Они не походили на волшебных созданий Фицжеральда, пленивших малиновку или глядящих в окно. Не много общего у них находилось и со свитой Оберона и Титании, написанными Ричардом Даддом. Не было ни стрекозиных крыльев, ни очевидных изъянов. Чистые краски, свежие оттенки, кожа, словно светящаяся изнутри, как на картинках прерафаэлитов, и столько же затаенной внутренней силы, непредсказуемой магии. Альберт первым нарушает молчание: — Привет. В конце концов, это же его сон, ему и быть радушным хозяином. Но когда старший — надо же как-то различать «близнецов» — ответил коротким «здравствуй» и легкой улыбкой, он понял, что снова ошибся. — Ты почти заблудился, — добавил второй. Едва ли не впервые в жизни Альберт почувствовал себя нерадивым школьником. — Разве можно заблудиться, если у тебя нет цели? — Это легче, чем ты думаешь, — просто ответил первый. — Но с нами заблудиться сложней. В сказках и легендах приглашения в мир фейри обычно заканчиваются для смертных плохо. Фейри не могут лгать, но мастерски недоговаривают. Их дары если не опасны, то непременно обманчивы. Альберт все это прекрасно знал, но как ни старался, не сумел обнаружить в себе ни недоверия, ни страха. Даже ворох листьев вместо горшочка монет стал бы для него настоящим даром, ведь рано или поздно сон ускользнет, лес растает вместе с чудесными мальчиками, а он очнется и обнаружит себя обманутым собственным разумом. Так стоит ли бояться ненадолго отдать себя во власть волшебных созданий? Втроем они шли сквозь лес, взбирались на холмы, а потом, когда на смену прямым и стройным деревьям, поддерживавшим свод этого бесконечного храма, пришли изогнутые, будто свернутые в бараний рог руками великана, по поваленным стволам и широким веткам поднялись еще выше. И еще — на следующий ярус лес. — Вниз лучше не смотри, только под ноги, — посоветовал старший. Он знал, о чем говорил, но Альберт, конечно, не послушался. Любопытство перевесило, и наградой ему стала бездна. Под ногами разверзся шелестящий полумрак, пугающий и манящий одновременно. Альберт смотрел зачарованно, затаив дыхание, а в такт сердцу, бившему гулко и тяжело, в мозгу пульсировала одна-единственная мысль: говорят, если умереть во сне, умрешь и наяву. Возможно, его окликали, но Альберт не слышал голосов. Зато почувствовал теплые руки, поймавшие его с обеих сторон. Младший смотрел хмуро, всем своим видом говорил: «разве тебя не предупреждали? Почему ты не слушаешься?» Старший же улыбнулся ему. — Идем, — сказал он. — Если еще захочешь посмотреть, давай в следующий раз смотреть вместе. Это короткое «вместе» и ясная, отчего-то показавшаяся такой понимающей, улыбка растопили сердце. Ему никогда не говорили таких слов. Больше Альберт не сворачивал к краю ветки, его не тянуло вниз: было бы непростительно так быстро и глупо расстаться. Когда они вновь спустились на землю, даже Альберт почувствовал, что перед ними легла некая невидимая черта. Лес стал прежним. Такой же циклопический, соборный, полный затаенных сокровищ. И все же… Братья, не сговариваясь, протянули ему руки. — Держись крепче, — предупредил старший. — Если отстанешь, никогда уже не вернешься. А если сойдешь с тропы — кто знает, где окажешься. — Даже нам придется долго искать, — добавил второй таким тоном, будто наставлял неразумного ребенка. — Очень долго. — Ты успеешь состариться, — миролюбиво объяснил старший. Он умело сглаживал острые углы. — Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее, — немного невпопад процитировал Альберт. И все-таки ему удалось вызвать не только улыбки, но и веселый смех: — Ты понял, — обрадовался старший. Альберт бережно сжимал тонкие детские пальцы и чувствовал, что их руки намного сильнее его собственных. Они с легкостью могли бы переломать ему кости, если бы только захотели, но он и не думал высвобождаться. Этот сон дарил столько ощущений, и Альберт жадно впитывал все до последней капли. Старался запомнить получше, ведь сны тускнеют быстрее воспоминаний, рассыпаются в прах быстрее осенних листьев, даже самые красивые. На прощанье Альберт доверил им свое имя: он не боялся быть заколдованным, если его заколдуют они, не боялся быть похищенным из мира людей. Разве не этого он хотел, поднося револьвер к виску: исчезнуть из того, неправильного, мира? Он и сам был сплошной ошибкой, просто осознал слишком поздно, но волшебный лес казался слишком грандиозным, незыблемым и древним, наполненным такой внутренней силой и покоем, что ему одному ни за что его не испортить, не исказить. Его чудесные «близнецы» понимающе переглядывались, как будто прочитали мысли. Может, так оно и было. Каждое утро оборачивалось разочарованием, и утешало только одно: болезнь отступала, а сны — нет. Они приходили каждую ночь — шесть раз подряд — волшебный лес и его чудесные обитатели, а днем Альберт лелеял ростки, так сладко сжимавшие сердце, укоренившиеся в нем, и ждал встречи. На седьмую ночь Альберт не видел снов. А на восьмой день он повстречал своих добрых «близнецов» в ист-эндском приюте. Скрепя сердце, Альберт готов был списать все на совпадения и игры больного разума, но когда старший поднял взгляд от кэрролловской «Алисы»… В нечеловечески алых глазах ясно читались узнавание и доброе лукавство: вот видишь, какую шутку мы сыграли с тобой. Вскоре Альберт привел братьев в свой дом. Явь обернулась сном, полным настоящего волшебства: теперь у него были братья, о которых он даже не мог мечтать. Братья, которых он любил все больше с каждым днем. Они были слишком взрослыми для игр, но с удовольствием выбирались на прогулки, устраивали пикники в саду, читали друг другу вслух. Сложно сказать, в чем было больше удовольствия: прятаться от всех под покровом чар или ловить на себе неодобрительные взгляды. Альберт играл для них на фортепиано, и, сгорая от смущения, показывал альбомы, которые педантично заполнял эскизами и легкими акварелями. Братьям нравилось и то, и другое. А главное — они говорили. Долго, с упоением, взахлеб, о чем угодно — о литературе и ботанике, религии и древних легендах, современном обществе с его несправедливостью... Если это были всего лишь чары, если его действительно заколдовали, Альберт мог желать лишь одного: пусть это длится вечно. Но закончилось кое-что другое — лето. Прощание давалось ему тяжело, он уезжал с тяжелым сердцем. Всю дорогу до Итона Альберт не мог отделаться от мучительного ощущения, что именно так заканчивается счастье. Ведь рано или поздно фейри всегда покидают смертных и возвращаются в свой чудесный мир, которому принадлежат. Он едва ли был достоин даже того, что получил, и все, что ему останется — бережно хранить воспоминания, перебирать сухие хрупкие листья. Но в первую же ночь торжественная тишина и полумрак живого собора напомнили о себе, и спальня колледжа исчезла, уступая натиску волшебства. Братья уже были там. Они ждали его. Если дома Альберт читал братьям сказки, находя в том особое удовольствие, то теперь они показывали ему свои. Не каждую ночь, на первый взгляд в этом не было ни системы, ни последовательности. Втроем они падали в кроличью нору и входили в увитый терновником замок, побеждали великанов и злых колдунов. Это не так уж сложно, когда на твоей стороне самые могущественные и прекрасные создания. Это оказалось не таким уж большим сюрпризом: узнавать из газет, что в те самые ночи встречал свою смерть кто-то из аристократов. Как правило, те, чья репутация не отличалась кристальной чистотой. Когда в одну из таких ночей за очередным поворотом возник домик из имбирного теста, глазури, крема и леденцов, сквозь очертания которого проступал и тут же таял смутно узнаваемый, но наверняка лондонский особняк, Альберт лишь спросил: — Ничего, что нас здесь трое? Уильям — такое имя старший выбрал себе среди людей — сделал вид, будто задумался, и сообщил со своей обычной очаровательной хитрецой, искрами вспыхивавшей в глазах: — Четверо - ты не посчитал ведьму, брат. Но есть кое-что похуже, — он театрально замолчал.— Мы забыли разбросать хлебные крошки. — Их все равно должны склевать птицы, — заметил практичный Льюис.