In a tale as old as time

Слава тебе, безысходная боль!

Анна Ахматова

Уильям принял яблоко с благодарностью и без тени сомнений — как принимал всё, что подносил ему Альберт. Как будто не знал, что скрывает алая кожура. С проницательностью Уильяма могли соперничать только его ум и доброта. Когда-то он сказал: брат, из твоих рук я с радостью приму всё, что угодно, даже яд. Тогда они оба посмеялись. Они ещё были полны надежд и решимости, у них была цель, ради которой не жалко умереть. И Альберт свято верил, что светлый разум и несокрушимая воля Уильяма способны вершить настоящие чудеса, что своим сиянием названый брат озарит королевство, как когда-то озарил его собственную жизнь. Первые тучи сгустились, когда благие намерения превратились в подробный план. Ради общего блага допустимо пожертвовать жизнью старого короля и его советников, погрязших в праздности, безразличных и к человеческой боли, и к неотвратимому угасанию некогда процветающей страны. Первая кровь легла на руки легко, потому что они ещё ничего не знали о её тяжести. И всё же могли гордиться собой: им удалось сменить власть, не утопив королевство в хаосе, а затем Альберт собственноручно надел корону на голову Уильяма. Она казалась тусклой безделушкой по сравнению с золотом его волос, а рубины не могли соперничать с блеском преисполненных уверенности алых глаз. Тогда одних лишь теплых слов и присутствия Альберта было достаточно, чтобы утешить и приободрить. Тяжела оказалась корона. Невозможно быть одинаково милосердным ко всем, а желания сделать жизнь народа лучше недостаточно, несмотря на всю решимость довести начатое до конца. Уильяму больше не приходилось браться за меч или кинжал, но список отнятых жизней и разрушенных судеб — всё ради высшего блага, — разрастался с его одобрения, а перемены к лучшему происходили медленней, чем того хотелось. Альберт с тревогой наблюдал, как тускнеет улыбка, настоящая, неподдельная, и всё чаще её место занимает маска. Сначала — для спокойствия подданных. Затем — чтобы не тревожить братьев. Альберт старался ограждать Уильяма хотя бы от той части тяжелых решений и дурных новостей, которые не требовали вмешательства короля, но никогда не мог ему лгать. В то время Альберт ещё не думал, что однажды ему пригодятся записки прабабки-ведьмы. Когда-то в этих землях существовал обычай: укреплять фундамент человеческой жертвой. Долговечность и неприступность стоили дорого, кто-то должен был хранить благополучие поколений. Наверняка королевский дворец тоже стоял на чьих-то костях. Замысел Уильяма был грандиознее. Он строил не крепость. Он вмуровывал себя в стены государства, и помешать ему не мог никто. Ясная мысль, безупречная логика — и призрак его самого. А призраки порой долговечней живых. — Однажды это закончится, — сказал Уильям. Альберт не помнил, о чем они тогда говорили. Его поразило то, каким тусклым стал голос Уильяма, а взгляд — обращенным внутрь, в глубины, до которых никому не добраться. — Все сказки когда-нибудь заканчиваются, — заметил он мягко. — Обычно так: «и жили они долго и счастливо». — Да, сказки заканчиваются, — тем же ровным тоном согласился Уильям. Альберту показалось, что сумрачные воды сомкнулись над его головой. Необыкновенной женщиной была его царственная прабабка. Злые языки до сих пор поговаривали, что не просто так она осталась регентшей при юном наследнике, и Альберт не видел причин им не верить. Исписанная мелким колючим почерком книга предлагала зелья, заклинания и обереги на все случаи жизни и от всего, кроме, пожалуй, смерти. А ещё — множество способов смерть приблизить. Поначалу Альберт надеялся отыскать рецепт исцеления душевной боли, умиротворить беспокойный разум, но быстро понял, что милосердней убить, чем подчинять волю Уильяма своей. Насильно лишённый тревог и сомнений, он, может, и будет счастлив, но едва ли останется собой. Не этого желал Альберт своему брату и королю. Уильям смотрел сверху вниз на коленопреклонённого Альберта и улыбался. Альберт уже не мог вспомнить, когда видел её в последний раз — по-настоящему светлую, легкую улыбку. Его собственное лицо застыло фальшивой, тщательно отрепетированной маской. Это было несправедливо, но большего от него, кажется, и не требовали. Уильям никогда не просил того, чего Альберт не смог бы дать. Он поднес яблоко ко рту обеими руками, как делают дети, и Альберт понял, что не посмеет последовать его примеру, как хотел с самого начала. Не из страха. Лишь раз тихо хрустнула, поддаваясь зубам, блестящая кожура яблока, но этого было достаточно. — Возьми меня за руку, брат, — попросил Уильям. Альберт безмолвно повиновался. Он сжал узкую прохладную ладонь в своих, борясь с желанием запечатлеть поцелуй на пальцах брата. В другой руке Уильям по-прежнему держал яблоко. Так они и застыли на целую вечность — внимательные и безмолвные. Альберт чувствовал, как слабеют пальцы, наблюдал, не в силах отвести взгляд, как глаза теряют ясность и фокус, как медленно смыкаются веки. Смерть была милосердна к Уильяму — он засыпал вечным, сладким сном, в точности как обещала ведьмина книга. Наконец яблоко выпало из безвольных пальцев и покатилось по шахматному полу тронного зала. Уильям повалился вперед, и Альберт подхватил его, прижал к себе. Ощутил, как на коже оседает последнее слабое дыхание. Потом — когда-нибудь потом, минуту или столетие спустя, Альберт не знал, да и не хотел знать, — в тронный зал хлынули люди. Голоса и лица словно существовали отдельно друг от друга. Толпа суетилась, колыхалась, то приближалась, то отступала — никто не решался потревожить их первым. Никто, кроме Льюиса, который не проронил ни слова, но стоял рядом, словно скала, о которую разбивалось человеческое море. Ему не нужны были объяснения. До всех остальных Альберту больше не было дела. Бессвязные горестные выкрики, проклятья, призывы сливались в единый шум, а потом снова вырывались из него. Альберт не оборачивался к людям, но ему всё казалось, что отделившиеся от толпы голоса проникают в него, как клинки, один за другим, прямо в спину. Он не мог сказать, больно ли это — чувства угасли. Он словно грезил наяву.   Ещё столетие спустя отчётливо прозвучало всего одно слово: — Зачем? Альберт не мог сказать, долго ли Шерлок сидел рядом и заглядывал ему в лицо. Он не прятал ни разочарования, ни глубокой печали, ни досады. Он тоже по-своему пытался спасти Уильяма, облегчить его ношу, вернуть утраченное сияние. Но как спасти того, кто отрицал спасение? В своем упрямстве Шерлок был так похож на Уильяма. Он совершенно не умел сдаваться, и как раз поэтому его упорные попытки были обречены. Чтобы принести Уильяму избавление, сначала необходимо было отчаяться самому, искренне и до конца. Альберт освоил это искусство даже лучше, чем колдовство. Когда тело Уильяма унесли, а море схлынуло, оставив их с Шерлоком в тишине и одиночестве, Альберт отыскал чудом уцелевшее яблоко. Оно легло в ладони сладостным, манящим обещанием, даром, который не предназначался ему и не должен был достаться Льюису. Обнажившаяся в месте укуса сочная плоть уже наливалась болезненной зеленью. — Я не доставлю вам новых хлопот, Шерлок, не нужно следить за мной так пристально. Шерлок мог бы возразить: «Куда уж больше», но не стал. Терять бдительность — тоже. Альберт поступил бы так же на его месте. Вот только не был уверен, что, если бы взаправду оказался на месте Шерлока, сумел бы найти в себе хоть десятую долю того сострадания, которое читалось в его взгляде наравне с настороженностью. — Мы были отравлены задолго до этого дня, — сказал Альберт, вкладывая яблоко в руку Шерлока и ненадолго задерживаясь на его пальцах, будто хотел убедиться, что они держали достаточно крепко. — Это необходимо уничтожить. Шерлок долго рассматривал яблоко. Глянцевые бока без единого изъяна, неестественного болотного оттенка мякоть. Наконец он поднял взгляд, сосредоточенный, тёмный, и произнес: — Хорошо, я тебя понял. Этого было достаточно. Альберта не слишком заботила его собственная судьба, он почти не задавался вопросом, почему никто не потребовал его жизнь в обмен за жизнь убитого им короля. Лишь раз тень тревоги коснулась его — когда ему рассказали о коронации Льюиса. Их младший брат не мог допустить, чтобы жертва Уильяма оказалась напрасной. Вслед за новым королем двор перебрался в загородную резиденцию, и старый дворец, всегда больше походивший на мрачную крепость, чем средоточие бурной столичной жизни, превратился в величественную усыпальницу и обитель призраков. Уильям, умиротворённый, нетленный, неотличимый от спящего, покоился в хрустальном гробу в центре тронного зала. Альберт одновременно был благодарен и ненавидел того, в чью голову пришла эта идея. Ему же оставалось тенью бродить по коридорам, залам и садам, наблюдая, как разрастается паутина и шиповник, а затем снова и снова возвращаться к любимому брату. Льюис навещал их. Не так часто, как ему самому того хотелось, но прилежно, как делал всё. Каждый раз Альберт искал в нем признаки перемен, хорошо знакомые приметы неизбежного разрушения, и успокаивался, не обнаружив ни одной. Обычно Льюиса сопровождал кто-то из их верных товарищей. Фред упрямо приносил новые саженцы и семена, хотя в дворцовом саду давно не росло ничего, кроме роз и шиповника. Унизанные шипами стебли оплетали колонны и арки, взлетали по внешним стенам, превращая мрачный дворец в место почти волшебное. Самым шумным гостем был полковник Моран, самым немногословным — Майкрофт. Всё самое важное было сказано в его письмах, и, похоже, он даже не возражал, что ответы приходили через раз. За это Альберт был ему особенно благодарен. Чаще всего наведывался Шерлок — почти как в прежние времена. Иногда он пропадал на недели и даже месяцы, но Альберт замечал это только во время следующей встречи. Всегда шумный, задиристый, любопытный, сейчас Шерлок больше походил на своего старшего брата. Не донимал лишними вопросами и пустой болтовнёй, хотя ему наверняка было, о чем рассказать, и о многом хотелось спросить. Шерлок был пришельцем из внешнего мира, в существование которого уже не верилось. Когда Альберт оставлял их с Уильямом наедине, из-за закрытых дверей доносилось хорошо знакомое по старым добрым временам: — Тут такая история!.. Да, Шерлок так и не научился сдаваться. Было в братьях Холмс что-то такое, что не позволяло им падать духом, но Альберт так и не сумел разгадать, что именно. Что-то, чего они трое были лишены изначально. Может быть, кроме Льюиса. Очередной визит немногим отличался от прочих. По пустым коридорам Шерлок прошагал торопливо и целеустремлённо, слишком громкий и живой в этом царстве призраков, слишком пропитанный табаком и в этот раз почему-то камфарой. Он казался более сосредоточенным, чем обычно, а под глазами залегли мрачные тени. Альберт не придал этому большого значения, обменялся с пришельцем парой ничего не значащих слов и отправился в сад — скоротать время и срезать несколько роз. Тщетная попытка скрасить холодную красоту хрусталя, так не подходившую Уильяму. Розы теперь цвели скупо, неохотно — бледное подобие былого величия. Только шипы кололи пальцы с прежней беспощадностью. Ещё издалека Альберт заметил, что дверь в зал приоткрыта. Должно быть, Шерлок уже вернулся во внешний мир, которого, разумеется, не существовало, и не потрудился закрыть её за собой. Но звучный, неуместный в его скорбном мире смех сказал о другом. Если бы Альберт уже не стоял на пороге, то не стал бы напоминать о своем присутствии. И не стал бы свидетелем сцены, будто вырезанной из прошлого, из чужих, куда более светлых воспоминаний. Они сидели на ступеньках у подножия трона, в прямоугольнике солнечного света, ослепительные и такие юные. Шерлок развалился, облокотившись на ступеньку выше, совершенно неподобающе в присутствии короля, но вполне естественно рядом с другом. Уильям, напротив, совсем не по-королевски подтянул колени к груди и обхватил их руками. Его лицо было обращено к Шерлоку. Он внимательно слушал и улыбался. Смысл ускользал. В ушах всё звенел смех Шерлока, а улыбка Уильяма лезвием вскрывала горло, не давая вымолвить ни слова. Казалось, кровь отхлынула от кончиков пальцев, прилила к сердцу, сдавила легкие, а вместо неё вены наполнились ядом. Было радостно и горько одновременно — неужели цена, уплаченная за вечный покой, оказалась недостаточной? Неужели в очередной раз он отдал слишком мало? Но что ещё он мог дать, если в нем нет ничего, кроме яда и лжи? И снова его ошибки лягут бременем на плечи того, кто заслуживал совсем другой судьбы. Шерлок первым заметил его и умолк. В позе поубавилось непринуждённости, а всё веселье как-то разом схлынуло. Чего бы он ни ждал, но Альберту нечего ему сказать. Он мог лишь вернуть тот самый вопрос, прозвучавший в этом зале, казалось, полжизни назад. Альберт промолчал: в присутствии Уильяма, под его внимательным, пронизывающим до самого сердца взглядом, это прозвучало бы кощунственно. — Брат… Короткое слово подействовало как заклинание. Альберт пересек тронный зал, миновал пустой хрустальный гроб, так и не найдя в себе сил встретиться взглядом с Уильямом. Он крепче вцепился в ненужные теперь розы и удивлялся, что прежде бледные лепестки наливаются красками прямо у него в руках. Так, по крайней мере, не приходилось думать о том, как же Шерлоку удалось найти противоядие, почему вечность оказалась такой ненадежной и как скоро понадобится новая. Так можно было не признаваться себе, что больше всего он боится увидеть в глазах Уильяма не осуждение или гнев, а слабую тень эмоций, вымученную радость и остатки тепла, которые он так долго выжимал из себя по капле. С тихим шелестом розы посыпались к ногам Уильяма, а следом за ними и Альберт опустился на одно колено. Слова, которые следовало сказать своему королю, растеряли весь смысл и были слишком пустыми, чтобы их произносить, а то, что хотелось сказать брату, требовало уединения. Его снова выручил Уильям. Просто протянул к нему руки, взял его ладони в свои. Альберт не мог воспротивиться, но сумел найти в себе силы не сжать их покрепче, чтобы убедиться, что всё это не сон, что он не сходит с ума. — Ты изранил себе все руки, брат, — произнес Уильям. Беспокойства в его голосе немного, ровно столько, сколько заслуживали мелкие царапины от шипов. Зато, понял вдруг Альберт, оно настоящее, неподдельное. А руки, теплые и уверенные, уже тянули к себе, заставили сесть рядом. — Шерли, у тебя найдется чистый платок? — Сейчас поищу. Шерлок копался в карманах недолго. Добытый платок соответствовал требованиям с некоторыми оговорками, но небольшой стеклянный флакон, который был в него завернут, заинтересовал Альберта гораздо больше. Сверкнув в лучах солнца остатками прозрачной жидкости, флакон снова исчез в кармане. Шерлок, поймав его взгляд, пожал плечами, мол, а чего ты ждал? И правда, он — последний человек, от которого стоило ждать беспрекословного повиновения. Для Альберта надежда стала изощренным орудием пытки. Шерлок же превратил её в инструмент, сделал одним из самых важных ингредиентов собственного зелья. Уильям сделал вид, будто не обратил внимания на их безмолвный диалог — ему всегда хватало такта. Особенно когда он понимал достаточно, и в вопросах не было нужды. Он будто не замечал и того, что Альберт изучающее всматривался в его лицо. Сдвинутые брови, плотно сжатые губы — хорошо знакомое выражение. Фарфоровая поверхность, которая с трудом удерживала настоящие переживания. И маска всё-таки треснула, когда наконец-то встретились их взгляды. Чего бы ни ожидал Альберт, чего бы ни боялся — он ошибся. Сон, подобный смерти, ушел и унес с собой и вымученное участие, и подлинную отрешенность последних месяцев той, прежней жизни. Уильям смотрел немного растерянно, как человек, который слишком долго спал, немного виновато и очень понимающе. Он перевязывал ладонь Альберта сосредоточенно, бережно, неторопливо, словно это нехитрое дело заслуживало таких стараний и такой… нежности. В легких, но уверенных прикосновениях было больше тепла и жизни, чем Альберт смел надеяться. Рядом мечтательно улыбался Шерлок, и сигаретный дым таял в солнечном свете, смешиваясь с ароматом роз.