In a tale as old as time

Мои мечты — священные чертоги,

Моя любовь — немеющая тень.

А. Блок

Ощущение собственной чуждости, инородности сопутствовало Гелиосу, сколько он себя помнил. Взрослые предпочитали смотреть поверх его «седой» головы, не замечать странных желтых глаз — точно так же поступали со всем, что не умещалось в скудных обрывках огромного холста, которые они гордо именовали представлением о мире. Оказалось, это даже удобно — быть предоставленным самому себе, часами пропадать в саду, слушая птиц и наблюдая, как растут цветы, теряться в книгах и собственных выдуманных историях, пока те незаметно не перетекали в сны. Дети не столь милосердны в своем непринятии чужаков, даже самых безобидных. Особенно — безобидных. Гелиос так и не научился ладить со сверстниками. Не умел отвечать на обидные прозвища и выпады, а тем более — драться. Он оказался физически не способен намеренно причинить боль живому существу. Одна мысль об этом приводила его в ужас. Зато Гелиос выучился быстро бегать и хорошо прятаться, и долгие годы его любимым местом оставалось затерянное посреди леса озеро со старой плакучей ивой на берегу. Он был обязан своим одиночеством людям, но надежное убежище нашел тоже благодаря им. Старинные предания и безоговорочная вера в них закрывали дорогу надежней любых стен, замков и прямых запретов: немного находилось желающих прогуляться среди искривленных, стелющихся по земле, завязанных узлами деревьев. Тем более, никто не рубил их, опасаясь гнева и мести дриад. Гелиос не боялся ни дриад, ни леса. Может, поэтому его и не тронули. Он искал уединение и покой, и находил их в озерной глади, шелесте листвы и робких касаниях ветра, в необычных силуэтах и теплых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь кроны. Иногда Гелиосу казалось, что он мог бы провести здесь всю жизнь, не слишком тоскуя по людям. Старая ива склонялась над озером, будто изучала свое отражение в зеркальной поверхности или пыталась разглядеть что-то в непроницаемой глубине. Узловатые толстые ветви тянулись к небу, а тонкие плети свисали до самой воды, то и дело взрезали неподвижную гладь острыми серебряными лезвиями. Наверное, иве все-таки хотелось попасть на ту сторону, и Гелиос подолгу наблюдал за разбегающимися по воде кругами. Казалось, отражение вот-вот дрогнет, и сквозь искаженное, разбитое изображение проступит… Он не знал, что именно, но бережно хранил это предчувствие настоящего волшебства. А потом ветер утихал, ветви замирали, вода вновь превращалась в темное зеркало, и Гелиос терял интерес. Смотреть на собственное отражение ему не хотелось. Иногда Гелиос засыпал среди корней, прислонившись к шершавой жесткой коре, и ему казалось, будто тонкие сильные руки обнимают его, и женский голос шепчет о чем-то очень важном. Ему никогда не удавалось разобрать слов. Пока в одну из ночей сон не прокрался в реальность, приняв облик двух дев, сотканных из тумана и лунного света, невесомых, прекрасных, говорящих звонкими голосами, танцующих на поверхности воды, едва касаясь ее босыми ступнями. Гелиос смотрел, затаив дыхание, и думал, что так, должно быть, выглядят обитатели Луны. А потом, когда девы исчезли по ту сторону черного зеркала, Гелиос наконец-то понял, о чем плачет склонившаяся над озером ива. К счастью для него, люди не прикованы к земле корнями, а подобные лунным принцессам девы - они назвались менадами – оказались приветливы и добры. В следующее полнолуние они позвали его в свой круг, а несколько лун спустя — в волшебные земли, откуда приходят сны и мечты. Ни в ту ночь, ни множество ночей спустя Гелиос не пожалел о том, что принял приглашение. Выстуженная дыханием осени вода расступилась, чтобы сомкнуться над его головой, на мгновение стала густой, как кисель, как момент пробуждения от кошмара, но не успел Гелиос испугаться по-настоящему, как его окутало бархатное тепло майской ночи, встретили невозможные, искристые деревья из хрусталя. Поверхность озера блестела расплавленным серебром и была так же непроницаема, как на той стороне. Из чужака, странного мальчишки Гелиос превратился в хранителя Элизиона. Многому предстояло научиться: возносить молитвы и доверять предчувствиям; заботливо взращивать сны и выпалывать кошмары, оставляя ровно столько, чтобы люди не разучились дорожить прекрасными видениями; отличать одно от другого, ведь кошмары слишком часто притворялись добрыми снами, прежде чем опутать и выпустить шипы; лелеять чужие мечты, присматривать за ними и не судить поспешно. Последнее давалось особенно трудно: мечты некоторых людей вызывали у Гелиоса негодование, другие — вгоняли в краску. И все же он учился. Все реже путал побеги красивых, нежных снов и кошмаров, все больше ценил саму способность людей мечтать. Здесь Гелиос был счастлив. Ему нравилась эта одинокая, размеренная жизнь, лишь изредка нарушаемая королями и наследными принцами земного королевства. Он дорожил чужими прекрасными грезами и самыми несбыточными мечтами. Он был хранителем, священником, садовником в чудесном саду — можно ли мечтать о большем? Можно ли желать другой компании, кроме нежных и отзывчивых менад? А потом к озеру в хрустальном лесу приходит принц Эндимион, и Гелиос вспоминает, каково это — чувствовать себя неправильным. Нет, его высочество не дразнит, не смотрит презрительно, не избегает. Он даже не высокомерен. Напротив — он дружелюбен и вежлив. Благороден — как подобает принцу. А Гелиос забывает вслушиваться в слова, теряет нить разговора, растворяясь в его голосе. У принца открытая улыбка и темно-синие, как звездное небо, глаза. Гелиос уверен, что не видел оттенка красивей. Сны его принца прекрасны и драгоценны, и Гелиос отчаянно хочет верить, что они будут такими всегда. Его высочество становится частым гостем в садах Элизиона — настолько, насколько позволяют обязанности. Он упорно находит не слишком убедительные предлоги и пользуется малейшими поводами. Принц Эндимион слишком ответственный, чтобы соврать, будто сбегает в тишину и прохладу волшебных садов от дворцовой суеты и рутины, от которой не избавлены даже будущие правители — Гелиос убежден, что из него получится прекрасный король, когда придет время. Ему вовсе не нужно объясняться. Гелиос — священник, хранитель Элизиона, он всегда к услугам своего принца и будет служить ему верой и правдой до конца его дней. Гелиос невольно задается вопросом: кого и в чем убеждает его высочество? Не себя ли самого? И стыдится неуместной радости: не значит ли это, что в своих переживаниях, в своей странности он не одинок? Священнику не полагается быть эгоистичным. Гелиос молчит и склоняет голову при встрече — идеальная пауза, чтобы спрятать взгляд и успокоить сердце. Впервые он не знает, чего желать: прежние мечты тускнеют, а новые… Оказалось, гораздо проще верить в чужие несбыточные грезы, чем позволить себе собственные. Гелиос просто плывет по течению. Не отказывается от бесед и прогулок, продолжает теряться в звучании негромкого мягкого голоса и делает вид, будто не замечает, как подолгу задерживается на нем чужой взгляд. Может дарить маленькие, ничего не значащие, но красивые сны о теплом лете и свободе полета. Может обмениваться более существенными дарами: однажды у храма появляется белоснежный пегас, которого его высочество привел под уздцы, а откуда — так и не признался. Ответный подарок — зачарованный меч, клинок которого нельзя ни сломать, ни затупить, и ножны, хранящие от ран, — уже не кажется ни подозрительным, ни неуместным. Гелиос тоже не признается, что принес зачарованное оружие из собственных снов. Он мог бы соврать, что передает реликвию как хранитель Элизиона, но не хочет. Два желания — оберегать его высочество и напоминать о себе — оказываются одинаково сильны. Лишний повод еще раз поразмыслить об эгоизме и прийти к неутешительным выводам. Впервые он испытывает неловкость, встречая образы чужих снов, блуждающие в садах, и понимает, зачем хранителю Элизиона жить уединенно, подальше не только от простых смертных, но и от королей. Исправлять что-то уже поздно, и Гелиос не знает, чего боится больше: увидеть свое отражение во снах Эндимиона или чье-то другое? Недосказанность разрастается, как сорняк, и Гелиосу кажется, что скоро она заполнит собой все пространство. Из-за нее становится трудно дышать, говорить и даже смотреть в глаза. И, похоже, не ему одному, потому что во время очередного визита Эндимион вдруг отводит взгляд, замолкает на середине фразы и просто целует его, неожиданно и желанно — прямо в губы. Гелиосу кажется, будто он тонет, как когда-то в лесном озере, меняя знакомую реальность на волшебный мир, о котором едва осмеливался мечтать.