Сигналы

      — Нет, колдовать нельзя. — Неулыбчивая бабуля в форме вроде старинного станционного смотрителя разглядывала нас с бесхитростным и почти равнодушным любопытством. — А чего точно нельзя, так это уйти до завтрашнего заката. Ресницы не откроются, так что можете и не пытаться, только время потеряете.       — А если мы всё-таки попробуем? — поинтересовался я.       — Ну, пожалеете. Один день не хотят подождать. Вы, чужие, не понимаете. Сейчас корзинку вам вынесу. А если у него кровь ещё будет видно, — она кивнула на сидящего на земле Шурфа, — я бы на вашем месте и завтра не совалась. Уйти-то уйдёте, только вот куда? Кровь — она куда сама хочет, туда и заведёт. Сгинете.       Смотрительница бодро зашагала обратно в деревянный домик, откуда недавно вышла нам навстречу, но обернулась:       — А так тут безопасно.       — Подняться можешь? — спросил я Шурфа, схватив его почему-то за плечо, хотя любой нормальный человек пытался бы разобраться с тем местом, которое, собственно, ранено, а не с тем, которое ближе. Но как-то я растерялся, пытаясь сообразить, что вообще делают с ранами, и в частности — если нельзя колдовать, и зачем нам корзинка. — Хотя стой, в смысле, сиди. Ногой шевелить можешь? Покажи.       Пару секунд мой друг хмуро наблюдал за входом в домик, и я, не выдержав, сам сел рядом и задрал ему мантию, всё равно уже рваную, до самого бедра.       — Блядь.       — Не преувеличивай, — сжал губы Шурф, подтирая ладонью стекающую кровь. — Максимум дырку надо мной в небе. А то и вовсе грешные магистры.       Нога была продрана от колена почти до самого паха.       — Да нет, полноценная увесистая блядь, ещё немного — и даже пиздец. И почему над тобой-то дырку? — Тяжело выдыхая с раздражением на себя самого, я сел на корточки, чтобы всё разглядеть. — Не сам же ты себя в этот Мир затащил. Прости меня, дружище. Неудачно я накосячил.       — Хоть мне и не нравится терять кровь, она течёт не так уж и быстро, — Шурф вытер ладонь о мантию и надавил рядом с раной, чуть её приоткрывая для моего удобства.       Как ему хватило мужества туда заглянуть — понятия не имею. Как его хватило мне — имею ещё меньше, но надо же убедиться, что никакие занозы не застряли. Ногу он распорол всё-таки о деревянную палку, торчащую из земли. Если быть точнее — о колышек. Из таких колышков был сооружён частокол вокруг домишки, рядом с которым мы оказались, но один разнесчастный, тот самый, зачем-то торчал уже за забором! В нескольких шагах от калитки!Да даже и калиткой это не назовёшь, просто проход в кругу из кольев, тут вообще всё какое-то дикое!       — И это единственная причина, почему не пиздец, — нахмурился я. — Вроде бы чисто.       Что там обычно делают в таких ситуациях, попытался вспомнить я, ну, естественно, кроме как панически вопят и хлопаются в обморок от ужаса? Чего-то там про давящую повязку, и вроде бы надо промыть… Или наоборот, не надо промывать? Пока я лихорадочно напрягал память, оказалось, что ответ на этот вопрос у Шурфа уже есть, но я бы до него не догадался точно. Он собрал стекающую кровь пальцем и слизал. Не то чтобы я обалдел. Не первый день знакомы всё-таки. Поэтому я просто коротко и довольно спокойно выпучил глаза:       — Ты чего?       — Не хочу, чтобы моя кровь проливалась в этом Мире, — сурово воззрился на меня Шурф, снова проведя пальцем по ране. — Местная жительница — а я надеюсь, что она местная — буквально только что упомянула, что кровь может куда-то завести, и это приводит меня к выводу, что здесь действует некая завязанная на крови магия. Честно говоря, я не ощущаю выраженного магического фона, да даже хотя бы просто достаточного для успешного и предсказуемого Очевидного колдовства, так что, вероятно, ничего серьёзного не последует, но это всё же моя кровь, Макс, и рисковать я бы не хотел. А мантия, как видишь, уже пропиталась.       Мне оставалось только в очередной раз порадоваться тому, что в минуты трудностей Шурф не теряет рассудка, а может, даже наоборот, откуда-то приобретает дополнительно. Облизывание пальцев внезапно обрело смысл! Я бы его кровью тоже, естественно, рисковать не хотел. Поэтому нещадно растерзал край своего лоохи. И как только я это сделал — именно тут из домика вернулась смотрительница и молча протянула мне корзинку: бинты, какие-то травы и бутылочки. Бинты! Ни секундой раньше! На рану, задранную до бёдер мантию и полу моего лоохи она глянула равнодушно. И почему-то такой взгляд мне не понравился.       — Да скоро привыкнете. Закон… — пояснила она туманно.       Шурф заинтересованно приподнялся на локте. Я бы даже сказал, в его глазах зажёгся огонёк. Неизвестно, заметила ли это местная юристка, но суть закона она нам всё же разъяснила:       — Если что-то может пойти не так, оно пойдёт не так.       А, ну этот-то закон мне известен с юности, действует в любом Мире, всегда и безотказно. Во всяком случае, со мной. Вот, например, первая попытка конструктивного диалога тоже как-то не то чтобы задалась. Но я ведь упрямый. Особенно если у Шурфа рана на ноге. Вообще обычно в других Мирах, когда мы оказываемся там вместе с Шурфом, все переговоры с местными ведёт он, но в этот раз кое-что слишком меня занимало: как нам вернуться домой.       Заявление о том, что мы явились из другого Мира, бабулю-смотрительницу нисколько не удивило:       — Да, бывает у нас такое, правда, не часто, ресницы-то открываются когда вдумается. Но мне ещё с самого утра прислали предупреждение, что сегодня может. Должны были вчера, заранее, но вот, что-то пошло не так. Так вы сами откуда?       — Знаете Ехо в Мире Стержня?       Качнув головой, она достала записную книжечку, прикреплённую к нагрудному карману недлинным шнурком, и сделала там карандашиком несколько пометок: вслед за местом происхождения — имена, цель визита, род деятельности.       — Древние могущественные колдуны на Королевской службе, — выдал я, ошалев от того, что на проходе в другой Мир, оказывается, тоже можно поставить таможенника. Я, случаем, визу в Хумгат грешным делом не забыл оформить?! Надо полагать, тут и вправду всё устроено вверх тормашками.       — И да, колдовать не пытайтесь, нельзя, — повторила наша встречающая. — Я уже говорила, но вы, чужие, никогда ведь не понимаете. Подождите денёк-другой, погуляйте или, — взгляд на ногу, — вон в бюрошке посидите, пообщайтесь друг с другом, почитайте что-нибудь. Вы, молодёжь, и разговаривать-то дольше пяти минут не умеете. А колдовать не колдуйте, закон.       — Формальный правовой акт или свойство Мира? — уточнил Шурф.       — Мера предосторожности. Если и сработает, то точно не так. Ну чего вы там, перевязывать-то собираетесь?       Выхватив из корзинки бинт, я принялся заматывать ногу с таким усердием, что смотрительница меня притормозила:       — Ну-ну-ну, другим-то оставь! Пойдёмте внутрь, уложишь там пока что своего товарища. А я отчёт напишу.       Я снова присел рядом с Шурфом, чтобы он на меня опёрся, и с трудом встал. Мы побрели в домик: местная жительница, которой всё до лампочки, и мы с Шурфом, в три раза медленнее. Всё-таки мой друг при всей его худобе был довольно тяжёлым. Поначалу я едва не упал вместе с ним, но удержался потому, что падать было никак нельзя. Он опирался на меня, я медленно переставлял ноги, а за нами прыгала по веткам большая золотистая птица с крючковатым клювом.              Само обозначение — «бюрошка» — вызывало у меня внутреннюю улыбку. Для присутственного учреждения тут оказалось слишком обжито, даже уютно. Из небольшой прихожей с маленьким, но заботливо расписанным окошком и самодельной скамейкой мы попали в кабинет. Как на дачу, куда свезли всё старое, но милое сердцу, ей-богу. Деревянный стол под стопками плотных сероватых бумаг, высокая кованная держалка для лампад, разномастные стулья, старенький и потёртый шкаф для бумаг с ручками — львиными головами, две простенькой резьбы двери в другие помещения, плетёный сундук из чего-то вроде бересты, кушеточка, обтянутая цветочным ситцем. Туда-то я и помог Шурфу сесть — хотел уложить, но оказалось, что она для него слишком короткая, да и для лежачего больного мой друг слишком уж любопытно разглядывал обстановку. Размяв плечи, я присел рядом. Всё-таки нелёгкий у меня товарищ! И не только в переносном смысле. Но всё равно совершенно восхитительный.       Тем временем этот восхитительный товарищ, щепетильно оттирая с пальца невидимые остатки засохшей крови, наблюдал, как смотрительница убирает корзинку в сундук, усаживается за стол, чернилами помечает что-то в бумагах и зачем-то переписывает на очень маленький, узенький, тоненький листок. На лице у него читался, пожалуй, только интерес — но свободная ладонь переместилась на рану и как бы невзначай её потёрла. Меня снова кольнула вина. Как же так неудачно получилось? Мне казалось, наоборот, всё будет хорошо. Но это была ошибка. И что неприятнее, её не исправить так просто. Какой я, оказывается, беспомощный без магии!       — А что в бутылочках? — спросил я.       — От удушья, от раздутия, от отравы, — поставили меня в известность.       — А от боли?       — Нету, кончилось. Должны были привезти, но пока не довезли. Поди вон, — она махнула рукой на одну из дверей, — бултыжник завари, коль так охота. А то посиди спокойно, друг-то твой вон не страдает.       В её предположении я бы исправил совсем немного, сущую мелочь: он не страдает вслух. Легко посочувствовать тому, кто плачет. А вот тому, кто с интересом разглядывает огрызки караднашей в пустой чернильнице, — посложнее задачка.       Однажды, ещё работая в редакции, я писал про свинью. Того, что я увидел, не забуду никогда. «Мать ранили, но она всё ещё кормит своих поросят», — должна была называться статья. Неохотно отправляясь за город к фермерше, брать интервью и фотографировать, я ожидал увидеть хрюшку с какой-нибудь царапиной на боку, полагал, что пополняю бесчисленные кладбища сопливо-пафосных нравоучений, и попутно гадал, где это я так провинился перед вселенной.       — Ну и где свинья? — спросил я хозяйку грубо из-за раздражения.       Та, с улыбкой рассказывая какую-то историю про охоту, повела меня за свинарник, в отдельный наспех сооружённый загончик из старых досок.       Меня стошнило, как только она открыла калитку.       Посреди тесного пятачка неподвижно стояла, опустив голову, свинья. Четверо поросят тянули её за соски. Из шеи и спины был выгрызен кусок размером примерно с её собственную голову. В дыру тёмно-бурого цвета я хорошо видел хребет, оба лёгких и обкусанные рёбра. Свинья просто стояла, не издавая не звука.       Я тоже молчал. И молчал, и молчал. И, уже чувствуя неловкость, прокручивал в голове то, что рассказывала хозяйка, но оно плохо склеивалось во что-то осмысленное. Вроде там было про охоту?       — Это её волки так? — спросил я хрипло.       — Собаки, — кокетливо ответили мне.       И это я к чему. Не к тому, что сравнивать Шурфа со свиньёй смешно и недостойно, они, в конце концов, сходятся хотя бы в том, что оба — живые существа, а мой знакомый знахарь Иренсо Сумакей ещё и утверждает, что животные любят, заботятся, горюют и даже ненавидят не хуже людей.       Но я о том, что не все, кому больно, стонут и корчатся. И посмотри хоть на себя, дорогуша: не все, кто тоскуют, рыдают по вечерам и печально смотрят в закат.       Поэтому я просто спросил Шурфа:       — Бултыжник будешь?       Мне название, сказать честно, доверия не внушало. Но этот парень, в любой непредсказуемой ситуации сохраняющий любознательность, предсказуемо отозвался:       — Спрашиваешь.       И я, ещё немного понадоедав хозяйке, отправился мутить бурю в стакане. Ну или хотя бы бултыхать бултыжник в кружке. Ничего, потерпит, у неё-то с ногами всё в порядке.       На кухонке обнаружились дровяная печка, стол из досок, полки с глиняной посудой и почему-то голубь в клетке. Может, конечно, и не голубь, но и я, будем откровенны, не орнитолог. Давно же я не кипятил воду на дровах…       Пока она закипала, я прислонился к стене — пытался что-то придумать, пялился за окно за золотистую птицу с ястребиным клювом. Ничего не придумывалось. Я прокручивал в мыслях всё с момента нашего попадания сюда, бессмысленно: колышек, который будто нарочно выскочил под ноги, Шурф на него наткнулся, колдовать нельзя, мантия — в крови, а он невозмутимо слизывает эту кровь с пальцев. С таким видом, каким-то своим шурфовским, как бы это описать? Не официозным, нет. Просто его лицо как бы говорило: произошла мелкая досадная неприятность, она может несколько омрачать момент, но в целом легко поправима. Как будто этого и достаточно — облизать пальцы! Как будто он отлично справляется!       Да чего я привязался к этим пальцам?..       Вернулся я с кружкой дымящегося травяного отвара, который пах любым лекарственным сбором номер сколько угодно — такими когда-то в прошлой жизни обильно обтиралась одна моя соседка. Шурф перенял у меня кружку, прямо в полотенце, как я принёс, чтобы не обжечься, и наши пальцы ненадолго встретились. Может, я успел согреться рядом с печкой, а может, у него действительно слишком холодные руки.       — Простите, а одеяло у вас, случаем, есть?       — Нет.       — А покрывало?       — Нет.       — А пальто какое-нибудь? Тёплая кофта? Шаль?       Все мои изыскания, однако, ни к чему привели. Ну может, только к долгому изучающему взгляду нашей невольной хозяйки:       — Да в вашем мире что, если пот не льётся изо всех отверстий, то это холодно?       Надо бы как-нибудь ненадолго остаться одному, понял я, и проверить, что там нынче творится с Щелью Между Мирами. И словно в ответ на мои мысли смотрительница поднялась из-за стола, скручивая узенькую бумажку:       — Ладно, посидите немного без меня.       И с этой бумажкой зачем-то сама пошла на кухню.       — Ни о чём не спрашивай. — Я сунул руку под рваную мантию Шурфа. В конце концов, если наша вредная хозяйка вернётся не вовремя, то спрятать что-то под одеждой человека сидящего несколько проще, чем стоящего.       И тот даже послушно не спрашивал. Просто посмотрел на меня такими удивлёнными глазами, что я на секунду отвернулся. И не глядя сунул ему то мягкое и тёплое, что, слава всем грешным магистрам, ткнулось в мою онемевшую ладонь:       — Держи.       — Спасибо, — поблагодарил он несколько растерянно. Я наконец посмотрел, что вытащил. Вязаный шарфик с розовыми сердечками.       — Это вообще-то должен был быть плед, — попытался оправдаться я. — Но что-то пошло не так.       Шурф собирался что-то прокомментировать — я заметил, как его глаза увлечённо блеснули, это ни с чем не спутать — но тут скрипнула дверь: смотрительница держала в руках ту самую пичужку из клетки, а к лапке у неё была примотана свёрнутая бумажка. Так просьба подождать была не про кухню! Она вышла на крыльцо, а я выглянул в окошко.       Звуки снаружи доносились тихо и глухо, но я всё-таки слышал даже курлыканье того, кого я решил считать голубем, и какой-то шум в ветках деревьев. Смотрительница хмуро огляделась, отошла за деревянный частокол вокруг домика и там подбросила птичку высоко вверх.       — Голубиная почта! — восхитился я. — Ой...       — Какая почта? — оживлённо переспросил Шурф, приподнимаясь и тоже выглядывая в окошко.       — Голубиная. Это когда послания приносят птицы, которые очень хотят полететь домой, откуда их специально забрали, чтобы потом что-то с ними туда прислать, — объяснил я. Посмотреть самому у моего друга бы уже не получилось. Почта не состоялась. Не успела несчастная птаха расправить крылья, как откуда-то из веток рванулось золотое пятно, сцапало её и под высокие птичьи крики умчалось прочь. Я узнал ту самую хищницу с ястребиным клювом.       — Да что ж это такое! — Смотрительница, ругаясь, вернулась в дом и принялась быстро перебирать бумаги. — Телеграф не починили, так и нильгрёка привезли всего одного! Говорила же, что двух надо, а лучше трёх!       — Потому что если он всего один, то точно что-то пойдёт не так? — догадался я.       — Да то, что вы сюда свалились под самое закрытие, это уже не так, — пробурчала она. — Пришлось из-за вас отчёт переписывать. Теперь ещё и нести его самой! Ладно, в Тамаране, может, чья телега не туда свернёт.       Несколько секунд у меня ушло на то, чтобы осмыслить местную идиому: свернёт не туда — то есть поедет в ту сторону, куда тебе нужно, а самому хозяину телеги — нет. Вот такой вот он, этот Мир.       Мы незапланированно остались в домике одни.              Со второй попытки я извлёк из Щели Между Мирами шкуру какого-то синешёрстного животного, которая служила, может быть, покрывалом для дивана. С третьей — мягкий уютный пушистый плед, настоящая мечта, идеал пледа — был бы, если бы целый его край не оказался охвачен огнём. Я выбил окно, подтянул грешную тряпку — но та была слишком длинной, горящий шлейф поволокся за мной и почти накрыл ноги — почти, но не успел. Потому что Шурф уже стоял рядом со мной. Он обхватил самый огонь шкурой и, скомкав всё, выбросил в окно.       Мы переглянулись. И только тут я ощутил всю опасность ситуации и истерически выругался. И, чуть ли не подпрыгнув на месте, пристал к Шурфу:       — Ты цел? Нигде не загорелось? А нога как?       — Цел. Нигде. Удовлетворительно, — отозвался тот, с хромотой подходя к окошку и проверяя, не занялась ли трава. — Думаю, можно констатировать, что пользоваться Щелью в мире, где всё идёт не так, это не самое безопасное решение.       Я вздохнул, но даже ругать себя не стал, хотя за такую, с позволения сказать, предусмотрительность можно вообще отвести в сторонку и быстренько повесить.       — А одеяло? — тоскливо переспросил я.       — Против одеял как таковых я ничего не имею, но объясни мне, зачем оно тебе так необходимо?       — Ну ты же мёрзнешь.       — Правда? — удивился он. И поразмыслив о чём-то немного, добавил: — В таком случае ты прав, нам нужно раздобыть одеяло. Принеси мне толстую ветку снаружи, я попробую соорудить трость.       — И с тростью мы отправимся в лес добывать одеяло в гнезде диких одеялоносных пчёл? А то что они так хорошо на зимовку устраиваются, да?       — Неужели ты оставишь меня мёрзнуть? — поинтересовался он с непроницаемым видом.       — Вот! А я сразу говорил! Так и знал, что ты всё-таки мёрзнешь, — победно заявил я и махнул за окно: — Пойдём, видишь, там как раз костёр готов, прямо как специально для нас. Только дыминой такой лучше не дышать. Заодно и ветку покрепче подберём.       Вокруг меня валялись осколки квадратных оконных стёклышек и деревяшки рамы — надеюсь, когда наша таможенница вернётся, привычка оставаться равнодушной ей не изменит. Второй мой косяк за один час. Но он, если честно, волновал меня и вполовину не так сильно, как первый.       Шурф стоял, опираясь плечом на стену и скрестив руки на груди. Кто бы другой и не заподозрил, что у него что-то болит, но я не кто-то там. И не так уж и часто видел, чтобы Шурф опирался на стену. Так уж сложилась жизнь моего друга, что он не привык — и в здравом уме не стал бы — вызывать к себе жалость. К бедам, даже смертельно опасным, он привык относиться, как к своим личным задачам, о помощи не просил, а если и просил, то не о такой, какой ожидаешь. Нет, всё-таки никогда не забуду тот день с лисом! Шурф как-то сказал, что надо уметь жить, как будто ты один на свете, надеяться только на себя, и он в самом деле так умеет, и живёт. Что добавляет ему безупречности, а мне — поводов для восхищения. Но я давно понял: он чего-то крепко недобрал в жизни. Кажется, он даже от Хельны не принимал обыкновенной человеческой заботы.       А от меня? От меня он тоже помощи не ждёт. Разве что однажды, недавно... тогда, из-за Агаты. У меня замирает сердце, когда вспоминаю. Может быть, я единственный во всех Мирах, кого он может попросить не отчёты разложить по стопкам, а спасти его жизнь. Может быть, случись что со мной, вот тогда бы он стал просить других, если бы один не справлялся. Но раненая нога — что нога, это же с его точки зрения пустяк. Явно не такое, на что надо жаловаться. И с палкой, которая ему вдруг понадобилась, даже не знаю, о ком он на самом деле заботился: о раненом себе или беспокоящемся мне. Ему, наверное, кажется, что я развёл слишком много суеты. Точно кажется. Чего бы он сейчас хотел, так это укопаться в местные книги суток этак на несколько, не обращать ни на кого внимания, не есть и в результате счастливым упасть в обморок от измождения. Но вместо этого он шутит, а я, ну, поддержу, тоже пошучу, жалко, что ли. Вот только забывать не надо — вслух можно не говорить, нам вообще незачем говорить вслух о том, что и так понятно, но главное, чтобы оно было понятно: если он шутит, это не значит, что ему не больно.       Может, трость ему и не особо сдалась — с какой скоростью он ко мне подлетел, когда плед горел! А что сдалось? Мне отчего-то казалось, что всё, чего он просил, было как-то не по-настоящему. Про то, что замёрз, он, конечно же, просто шутил, как умел, с абсолютно непроницаемым лицом и спокойным голосом, прекрасно понимая, что я заметил, что он именно шутит. А если без шуток? Мне казалось, что если я пойму, что ему на самом деле нужно, внутри него рухнет какая-то преграда, точнее, бастион, который отгораживает его от жизни.       Может, я был не прав, зря так вцепился в то, что чувствовал. Но разве вы бы не хотели, чтобы ваш лучший друг — жил?              Этим утром я, после целой бессонной ночи на крыше с вином и выуженным из Щели музыкальным плеером на батарейках, потащил Шурфа в Хумгат. В один из его немногих пока, между прочим, выходных. И он отменил все свои планы так бесколебательно, что стало даже стыдно, причём самому непонятно, за что больше: то ли что так нагло распоряжаюсь его драгоценным свободным временем, то ли что до сих пор не придумал какой-нибудь Пропуск Во Все Миры, с которым он сам бы путешествовал, когда зачешется его левая пятка, а не моя.       — Ты собираешься посетить какой-то конкретный Мир? — поинтересовался он.       — Ничего конкретного. Просто хочу куда-нибудь, знаешь, где природа, птички, небо голубое, лесок, ручеёк, всякое такое и никому до тебя нет дела. Пойдёт?       — Пойдёт, — согласился он. — У меня есть предчувствие, что ты сделаешь удачный выбор. Но я вот не могу понять, Макс, мне кажется или ты в последнее время действительно пребываешь в довольно меланхоличном настроении?       — А я и сам не могу понять. — И, чтобы не развивать тему, я сцапал его руку и открыл дверь своей спальной: — Погнали.       Понять я, разумеется, мог. Что-то. А что-то — нет. И ни о том, ни о другом не хотел говорить. Просто был же я влюблён. И всё вокруг сияло яркими красками, и мне хотелось жить, хотелось всего на свете, хотелось изобрести какой-то невиданный выход, который всех спасёт, хотелось, хотелось! Дырку надо мной в небе, как грохотало моё сердце, когда она едва слышно шептала мне на ухо «люблю тебя» и случайно касалась его губами! Поэтому нужно было придумать выход, а я не мог, откладывал, ждал, терзался, надеялся, мучился и снова надеялся, страдал и надеялся, и всё откладывал!..       А потом не смог.       И всё закончилось. Потому что покуситься на Шурфа — это уже нет, это уже слишком. К магистрам такую любовь.       А теперь всё закончилось. И надеяться, и страдать тоже, и чего-то ждать. И краски. И моё сердце больше не грохочет. Я сам не знаю, что со мной происходит. Мне хочется ночами напролёт лежать на крыше и курить в звёздное небо. А потом сорваться внезапно в Хумгат. Я не хочу туда один, мне не нравится это пустое, неуютное одиночество без красок и надежд. Я не хочу один. Я не могу видеть друзей.       Может, потом мне понравится, потом окажется, что это в целом терпимо, а то и вовсе очень даже ничего. Но сейчас, именно сейчас, в том самом единственном моменте, в котором я живу — нет. В моей жизни была идеальная девушка, она ушла от меня в другой Мир. Была неидеальная, она ушла от меня на другой материк. Была идеальная и неидеальная одновременно, я её убил. Что остаётся? Вчера перед закатом мне снилось, как губы что-то шепчут и случайно касаются уха. Я хочу куда-то, зачем-то, хочу хотеть чего-то, хочу мои краски! Этим утром я потащил Шурфа в Хумгат.       И почти уже выбрал дорогу, почти шагнул — как вдруг почувствовал: ещё секунда, миг, и всё, шанса больше не будет, а пока есть, пока ещё можно успеть, если не думать, а просто броситься с головой. Там будет НЕ ТАК! И я метнулся в другой проход, а Шурф мог только за мной, и когда мы на миг повисли в воздухе над землёй, потому что тут всё идёт не так, я специально дёрнул его за руку в сторону, чтобы ни один из нас не напоролся на свежезаточенные, в зелёной коре ещё колья, забором окружающие деревянный домик, а особенно — чтобы не наткнуться на один непонятно зачем вкопанный колышек в стороне, у прохода. Так что я дёрнул Шурфа за руку, чтобы он приземлился правильно — а колышек внезапно подвинулся, и Шурф упал на землю с разодранной ногой.              Мы сидели у костра. Небо было голубое, как я и заказывал. Солнце — жёлтое, чуть больше, но тусклее нашего — медленно скатывалось к вершинам деревьев. Я смотрел на его острые, будто кем-то заточенные лучи. Оно не слепило.       Почти весь день прошёл за медленной прогулкой в лесу; Шурф обзавёлся тростью и коллекцией трав, я — камнем с острой гранью, парой синяков и ссадин. Абсолютно ничего серьёзного, детсадовские травмы. Самая серьёзная из них — подумаешь, ссадил ладошки, когда полетел через корень дерева носом вперёд. Держать что-то в руках, как это обычно делают, стало неудобно, ну так я просто могу держать одними пальцами.       Важнее, что я нашёл в этом Мире что-то вроде Тёмной Стороны — что-то родное и манящее, куда меня тянуло. Вот только оно спало, и разбудить его не получилось. Во всяком случае, не получилось разговорами, а на средства более радикальные мы не решились. В разных местах мы проверили и остальное: трава от моего плевка не обуглилась. Смертный Шар с пальцев тоже не сорвался. Если бы я сильно постарался, то, уверен, смог бы открыть дверь в Хумгат — ведь работала же как-то Щель. Но поступать так предательски с Шурфом я, конечно, не стал. Если вернуться сейчас, Орденом он займётся уже наутро после этой ночи. А если сделать вид, что никаких Хумгатов тут не водится, то придётся бездельничать до завтрашнего заката, ничего не поделаешь. Рана его вроде бы не беспокоила — или он слишком хорошо не показывал — так что никаких причин срочно бежать я не видел, солнце двигалось по небу примерно так же, как я привык в Ехо, и в целом ничто не мешало Шурфу ненадолго застрять в этом удачно подвернувшемся лифте.       Костёр мы развели, когда Шурф при всём его исследовательском интересе идти дальше уже не мог. Из соображений безопасности — рядом с ручьём. До домика по нашим прикидкам должно было оставаться где-то полчаса ходьбы.       Берега тут были на несколько шагов покрыты толстой, с кулак, коркой чего-то вроде тёплого льда, Шурф определил в этом соль. Трава на ней не росла, да и пить такую воду я бы не рискнул, но о том, чтобы солёной водой нельзя было в случае чего затушить огонь, я до сих пор не слышал. Впрочем, никаких сюрпризов от огня я на это раз не ждал: мы разожгли его посреди этой соляной корки (как в детстве, с помощью деревяшек и самодельного лука, на который как раз сгодился обрывок моей мантии), так что перекинуться ему было попросту не на что. Вернее, разжёг целиком и полностью Шурф, предварительно проковыряв отверстие в деревяшке острым камешком, а я только приносил трут да по три-четыре палочки со своими разбитыми ладонями.       Есть всё-таки хотелось. Охотиться на местных зверушек я не хотел, а Шурф не мог, а растения и их прочие неподвижные собратья были под подозрением на ядовитость. В конце концов я снова полез в Щель Между Мирами, изо всех сил думая о безопасной, безвредной, не отравленной, не испорченной, не оснащённой клыками и когтями, ну просто вот во всех отношениях не способной нас покалечить еде.       — Прежде я таких блюд не видел, — с лёгкой заинтересованностью констатировал Шурф.       — Да, дружище, я тоже прежде не видел. — Что и не удивительно: как-то мне в голову не приходило разыскивать в магазинах пирамидки из свежей клубники в виде того, что я и так могу бесплатно сколько угодно созерцать у себя в трусах. — Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Но в любом случае это просто клубника со сливками.       Усмехнувшись, Шурф без стеснения вытащил одну ягоду из всей конструкции, закреплённой деревянными шпажками, обмакнул в сливочное навершие и вдумчиво продегустировал.       — Не могу сказать, что невкусно, — подытожил он, — но компот из этих ягод вкуснее. Нельзя не признать, что наш Король делает правильный выбор.       — Да это не Король такой умный, хотя он умный, конечно. Просто клубника несладкая. На вид красивая, манящая такая. А внутри холодная, бессердечная и бесчувственная, эта ваша клубника. — Я сам от удивления покачал головой на то, что задвинул, и попытался отшутиться: — Так давайте выпьем за крепкую мужскую дружбу, ура!       Зачем я это ляпнул? Хотел ведь что-то смешное, а получилось просто неуклюжее. Ладно, допустим, у моего чувства юмора что-то пошло не так. Шурф покачал головой:       — Из всех вопросов, которые мне хочется задать, задам только один. Что мы выпьем, Макс?       — Что-то неядовитое, негорючее, без опасных примесей, нормальной температуры и, пожалуй, не переслащённое. И без кучи градусов на этикетке. Не подумай, что я ковыряюсь, — сообщил я своему лоохи, под которое засунул руку. — Не я такой, Мир такой. Так что нам бы чего-нибудь безобидного, чтобы напиться, но при этом не напиться. Хотя когда это я отказывался напиться с Шурфом... Но вот если это сейчас окажется какая-нибудь бутылка красного вина, то я её обратно запульну, честное слово.       Нет — бутылка пива, холодная и вместительная, на две огроменных кружки, при этом стеклянная. И с надписью на каком-то из азиатских языков, которые недоучки вроде меня даже отличают друг от друга с трудом.       — Так себе ужин при свечах, — прокомментировал я. — Я бы сказал, закуска при кострах.       Этой закуски нам хватило, чтобы немного поболтать, глядя, как солнце играет на соляной корке. Почему-то пятна от лучей были не белыми и даже не розовыми, как на закате, а зеленоватыми. А потом я посмотрел на Шурфа — уж не знаю, в самом деле он был такой бледный и голодный, с заострившимся лицом, или мне только казалось, но двое взрослых мужиков точно не должны за весь день питаться горсткой ягод, тем более если у одного из них шла кровь!       — Ладно, я пошёл за мясом. Сейчас какой-нибудь анекдот вытащу, — предрёк я.       И вытащил батон копчёной колбасы и пару помидорин.       — Э-э... Ну допустим. Сюда бы теперь хлеба. И зелени бы какой-нибудь, что ли, или сыра, или лук хотя бы, а лучше всё вместе.       Моей следующей добычей стал французский багет и два аккуратных гамбургера с листьями салата, сыром и луком.       — Ну всё, — вздохнул я, снова засовывая руку в Щель Между Мирами, — что там осталось, огурец и два варёных яйца? Давай их сюда, и будем считать, что я удовлетворён.       Но там оказался настоящий подарок — нож! К нему прилагалась массивная деревянная доска с несколькими кусками сыра, и вот так, я считаю, уже можно приятно проводить время в лесу на закате.       Резал всё это богатство Шурф, а я не мог, у меня были лапки, так что просто подбрасывал в костёр припасённые сухие ветки, ел, пил — и вот стало темнеть.       — Холодно, — поёжился я. — Холодно ведь?       — К чему ты ведёшь?       — Пришло время очередной попытки вытащить плед.       — Подожди. — Он потянулся за тростью. — Я отойду ненадолго, без меня не доставай.       Куда он собрался, можно было и не спрашивать: я и сам ощущал потребность ненадолго уединиться в ближайших кустах. Поднявшись, я помог встать и ему, но покачнулся: слишком резко, и из-за этого случайно толкнул его локтем в бок. Он тоже покачнулся, подставил трость, чтобы не упасть, — и под ней вдруг хрустнуло. Палка пробила соляную корку, трещина дошла до ног Шурфа... и в следующую секунду он с головой провалился под воду.       Моё сердце пропустило удар. Не думая, я набрал воздуха и нырнул в пробоину следом.       Вода оказалась холодной, неожиданно глубокой и едкой, глаза, ноздри и ссадины на ладонях обожгло; моргая и вытирая слёзы, я попытался оглядеться, но в мутной воде ничего не различал. Что-то схватило меня сзади — я попытался вывернуться, выдохнув почти весь свой воздух, но углядел, как взмах широкого плавника, белую полу мантии. Шурф крепко обхватил меня за пояс, проплыл вверх и удивительно резким под водой движением шарахнул кулаком по корке у нас над головами. Со второго раза он пробил в ней дыру — и через неё на нас вдруг посыпались шипящие головешки и обугленные ветки. Вода вокруг них тихо забурлила мириадами мелких пузырьков, я заставил себя не закрывать глаза — вдруг что, и пару невероятно красивых секунд Шурф плыл вверх через эти пузырьки, прижимая меня к себе.       А потом наши головы вынырнули. В мир вернулись звуки, воздух и возможность говорить.       — Однако, это оказался не ручей! — выдохнул Шурф. Даже в его голосе слышалось ошеломление. — Ты цел, Макс?       — Вполне, — кивнул я, часто моргая и отфыркиваясь. — А ты?       — Тоже. Только трость потерял, — Шурф убрал волосы с лица мокрым рукавом.       Мы попытались выбраться на берег, но корка ещё пару метров ломалась у нас под локтями, а потом я нащупал ногами дно и обхватил Шурфа за талию, чтобы помочь ему выйти. В воде он оказался непривычно лёгким.       — Тс-с, — вдруг приложил он палец к губам.       Я замер. Вокруг нас действительно что-то едва заметно высоко гудело. Шурф пожал плечом. Я тоже не знал, что это.       Он стоял ко мне полубоком, и я его фактически обнимал. И то ли сам прижимался к нему в своём мокром лоохи, то ли его прижимал к себе. Я чувствовал, как беззвучно расширяется его грудь — он вдыхал, глядя в небо. А я почему-то смотрел, как по его лицу стекала вода. Мне в спину дул ветер, глаза по-прежнему горели и слезились, становилось зябко, но между двумя нашими телами сохранялось тепло. Стоит только сделать шаг — и ветер сдует это тепло прочь.       Ветер пах смородиной. Я чувствовал запах ветра. Моё сердце стучало так быстро, и я чувствовал запах, и тепло, и смотрел, как по молодому, бледному лицу Шурфа, обтекая воспалившиеся красные веки, спускаясь на скулы и приоткрытые губы, текут струйки воды.       — Лучше не смотри на звёзды, — прошептал он еле слышно. — Иначе мы упадём.       Я машинально бросил взгляд вверх: на вечереющем небе действительно уже проступили звезды, их было почти не видно — как оптическая иллюзия, россыпь непривычно подвижных зеленоватых точек на серо-голубом, от них рябило и кружилась голова, и я снова посмотрел на Шурфа.       Наверное, ему нравилось это ощущение. Он долго не отрывал взгляда от неба. Потом прикрыл глаза и опустил затылок мне на плечо.       Мы были здесь абсолютно одни. В медленно текущей воде, в проруби, в зеленовато-алых отсветах заката, в мире, где всё идёт не так. Моё сердце билось, я слышал далёкий тонкий гул и чувствовал запах ветра. И тепло Шурфа, который положил голову мне на плечо. И я обнял его. По-настоящему обнял.              Наша одежда сохла на столе и стульях. Скабы прижимала новая палка Шурфа: ветер задувал в разбитое окно и норовил надуть их, как паруса. Стало холодно, поэтому мы устроились на кухне у печки. На двоих у нас были два банных полотенца, которыми мы вытирались, сталкиваясь локтями, полностью продрогшие и не думающие ни о чём, кроме того, как бы побыстрее согреться; ещё было несколько каких-то тощих пуховых платков, которыми дразнила меня Щель Между Мирами, и одно огромное толстое тёплое одеяло, которое можно было роскошно расстелить на полу и им же накрыться сверху.       Глаза больше не болели. На самом деле их перестало щипать быстрее, чем я ожидал — как только высохла вода. Я ещё думал, что придётся промывать их, терпеть всё время, пока я мучаю Щель в этом непослушном Мире, но нет. Мы только успели вылезти на берег и решили вернуться, как боль прошла сама. Какое-то время я помогал Шурфу идти — теперь это казалось мне уже не так тяжело, как утром. Где-то на середине дороги нашлась подходящая ветка, он отломил её себе, будто какую-то спичку, но всё равно продолжал обнимать меня за плечо.       Теперь Шурф сидел перед горящей печкой, под одеялом, полностью голый, с одной только бинтовой повязкой на ноге. Бабуля-смотрительница так и не вернулась. Видимо, что-то пошло не так.       Я топтался тут же с кружками местного травяного чая, тоже голый. Не отбирать же у Шурфа одеяло.       — Держи, — я перехватил кружку за ручку и протянул.       Он выпростал руку, отставил завар на пол, приоткрыл край одеяла:       — Закончил? Залезай.       Он смотрел на меня, снизу вверх, и отчего-то я так и стоял, отчаянно обхватив грешную вторую кружку.       — Ты чего? — тихо спросил он.       Я сглотнул. Мне казалось, что мы когда-то уже сидели с ним в другом Мире у костра, и тогда это было чудно и почему-то очень больно.       — Видел? — отвернулся я. — Тут, оказывается, книга с рецептами есть.       Она действительно была. Очень удобно для меня. Для меня что угодно сейчас было бы удобно, лишь бы на что-то перевести тему.       В тетради с выцветшими серыми листами было от руки исписано с пару дюжин страниц. Я почему-то не сомневался, что это рецепты, слишком много пунктов и таких же значков, цифр, там, где обычно стоит количество продуктов. Да и что ещё может храниться на кухне?       Шурф поднялся и подошёл ко мне со спины. Правая рука перехватила у меня тетрадь. Левая неторопливо перелистнула несколько страниц. Шурф вроде бы просто изучал записи, глядя мне через плечо, но вместе с этим обнимал меня через одеяло.       — Это похоже на рецепт напитка, — остановился он на одной из страниц. — Ингредиентов мало, и цифры подходящие.       Он говорил негромко, прямо у меня над ухом. Я ещё никогда не слышал его голос так близко.       Это же всего лишь рассуждения о каких-то записях! Я чувствовал, что ни за что не решился бы сейчас обернуться. Моё сердце колотилось слишком быстро. Слишком!       — Ты… уже разгадал цифры? — перепросил я, будто меня сейчас интересовали цифры.       Шурф немного помолчал, будто прислушиваясь, а когда заговорил, его голос был уже другим, как бы обыденным. Как бы «я всё понимаю». Он убрал руки и отступил на шаг назад.       — Те, которые видел в пунктах. У меня есть ощущение, что нумеровать в инструкциях действия по порядку от единицы и далее — это базовое стремление человеческого сознания во всех Мирах.       Мне стало холоднее, и я обернулся.       — Ты собираешься сидеть и расшифровывать, что тут написано? — улыбнулся я.       То, что полыхало между нами секунду назад, погасло. Шурф, хорошо знакомый мне Шурф, действительно уткнулся в тетрадь. Он не выглядел разочарованным. Или не показывал.       Нет, когда он после некоторой паузы поднял на меня глаза, я увидел в них типичный нездоровый блеск. И не надо ломать голову, что он означает. Определённо не простуду из-за незапланированного купания! Ха-ха, как и всегда! Разве что-то может быть для него интереснее книг! И чего я распереживался? Старый добрый сэр Шурф, мой друг. Я почувствовал, как моя улыбка пропала.       — Сидеть — не собираюсь, — отозвался тот, бросив на меня ещё один взгляд и снова углубившись в текст. — Мне надо тут хорошо осмотреться, чтобы понять, какие из имеющихся ингредиентов могут использоваться в напитках, и в каком количестве.       — Помочь тебе? — вздохнул я.       — Это уже на твоё собственное усмотрение. Я-то получу удовольствие от расшифровки, но ты мои увлечения разделять вовсе не обязан. Мне прекрасно известно, что ты считаешь меня самым большим занудой в Мире. Однако если ты согласен это терпеть...       — Не преуменьшай свои достоинства! Ты самый большой зануда во всех Мирах! — Я снова улыбнулся. Нечего раскисать, в самом деле. Шутка — моё фирменное лекарство. Прекрасно действует. Если исцелиться нужно секунд на пять. Если дольше — ничего не поделаешь, придётся смотреть в глаза правде и придумывать какие-то ответы. Но я ещё не до конца понимал вопрос. — Согласен, представь. Терпел же как-то всё это время. Именно таким.              Не знаю уж, удалось ли мне ему чем-то помочь, или он просто рассеянно говорил мне «молодец» тогда, когда вспоминал о моём существовании, в коротких промежутках между глубокой задумчивостью и целеустремлённым перерыванием полок: мол, ого, Макс, ты всё ещё здесь, надо же, какой молодец! Не хвалил же он меня, в самом деле, за то, что я порезал пучок каких-то листиков. Не знаю также, расшифровал ли он запись на незнакомом языке, имея только одну тетрадку и скромную кухоньку, где, наверное, не водилось и половины из того, что требовалось, знаю я это дело, только попробуй найди рецепт «из одной картошки», сразу выяснится, что автору ещё лук подавай, чеснок, масло, а то и сало, а у самых выпендрёжных тмины-кориандры всякие, про соль с перцем вообще молчу. Но то, что он в результате сотворил в котелке с участием пресловутого бултыжника, неким чудом походило на привычный сладкий чай. Мой настой ромашки аптечной он выплеснул в окно — кружек было только две.       Лампада освещала кухоньку тусклым оранжевым светом, в углах копошились тени. Из пустой соседней комнаты тянуло прохладой, но горячий напиток всё равно немного согрел. Шурф молча по-турецки опустился в одеяле перед печкой и задумчиво посмотрел на меня. Я полусидел на столе с мокрым банным полотенцем на бёдрах.       Откладывать ещё дальше… конечно, можно. Если мне приспичит бесконечно тянуть резину, ни одна на свете сила меня не остановит, даже сила упругости. Но ведь я сам захотел в Хумгат.       Я бы, наверное, так и остался здесь, в нескольких шагах от него, каких-то шесть-семь дюжин дней назад. Но не сегодня. Так бывает — пока твоё сердце не завязнет в мутной выматывающей глухоте, не поймёшь, как важно, чтобы оно билось. Сегодня оно билось. Нет, я не стал в один день другим человеком, вещи, которых я стеснялся, никуда не делись — я всё ещё их стеснялся. Просто понял, что это не главное. Я чувствовал дрожь, трепет в груди, который мне не придётся обрывать. Потому что Шурф это Шурф. Даже если всё идёт не так, он остаётся самим собой. Вот вам мой внезапно открытый рецепт счастья: ищите надёжных. Нет, во мне говорил не бессердечный расчёт, надёжных ребят немало, но ни с кем, кроме одного, цвета окружающего Мира не становились ярче. Я даже не хотел их видеть, этих надёжных и отличных ребят. Но не будь я уверен твёрдо, без единой тени сомнения, что Шурф останется Шурфом, то просто придушил бы этот нежданный трепет в груди.       Возможно, кто-то скажет, что я просто устал и пытаюсь перевести дух. Рано или поздно всё заканчивается, и этот щемящий трепет тоже кончится, никто не знает, что случится завтра. Но сегодня думать об этом невозможно. Если это перепутье, то я выбрал, я хочу и принимаю все эти чувства, вместе с неправильностью и стеснением, со всеми своими тараканами в голове, хочу того, чего никогда бы раньше не сделал, потому что главное — чтобы сердце билось.       Я задул лампаду, подошёл и сел рядом с Шурфом. Он обнял меня рукой в одеяле, потянул на себя и вместе со мной лёг, вытянулся, не отпуская. Моё сердце грохотало так, что можно оглохнуть. Шурф ничего не делал. Мы просто лежали рядом. У меня в голове творился какой-то хаос: так вот так это бывает — вот как ты себя чувствуешь, когда рядом с тобой мужчина — а для него это ведь абсолютно привычно, ничего нового — Грешные Магистры, мы голышом — что я творю? — нет, я же решился...       — Слышишь? — вдруг прошептал Шурф мне на ухо. Его губы до меня не дотронулись, но я почувствовал лёгкий выдох — шёпот.       Вокруг нас что-то очень тихо и высоко гудело. Тот же самый звук, что и на ручье, который оказался речкой. За своими мыслями я его не заметил. Шурф осторожно обхватил мою руку и показал пальцем куда-то под потолок. Я присмотрелся: какие-то крошечные зеленоватые огоньки, не больше искр, разлетающихся от чирканья зажигалки.       — Это светлячки гудят, — шепнул Шурф. — Вечером их было ещё не видно.       — Как ты заметил...       — Я самый большой зануда во всех Мирах. — Я услышал, что он улыбнулся. — Спи.       Но спать я не мог. Моё сердце билось слишком сильно.       Шурф молчал, и теперь в тихом звоне светлячков мне слышалась нота, которая напоминала о чём-то из прошлого. Однажды я так же лежал со своей девушкой в тёмной спальной, и я пел ей колыбельную. Странную, честно сказать — но, во-первых, там говорилось «спи», а во-вторых, эту песню можно было просто читать нараспев. Чего ведь за мной не водилось, так это умения петь. А если в текст не вслушиваться, то песенка как песенка. Она пелась у меня в голове. О том, что это не главное.       — Расскажи мне об этом тоже, — вдруг прошептал Шурф.       — О чём?       — Ты о чём-то думаешь.       — Могу спеть, — предложил я. Выразить в конкретных словах всё то, о чём я думал, всё равно было невозможно.       — Спой. — Он даже не удивился.       В ту ноту, которую гудели светлячки, я не попадал. Мой голос, даже тихий, их сразу перебивал, да и не то чтобы я хоть когда-то попадал в ноты. Если насекомые налетели через разбитое окно, то в той пустой комнате, понял я, их должно быть ещё больше. Или наоборот, они все стеклись сюда на тепло. И теперь потолок походил на невыносимо далёкое ночное небо.       Не знаю, почему мне стало легче. Может, потому что эту песню я когда-то давным-давно пел своей девушке. Я ещё долго лежал молча и наконец заснул.              А проснулся от того, что Шурф на меня смотрел. Вот странное дело: иногда засыпаешь у себя дома после спокойного дня, а утром как будто очнёшься и не знаешь, где ты и кто ты. А сейчас, после такого дня, в чужом Мире, среди незнакомого леса, в зеленоватых лучах солнца, я сразу вспомнил, и где я, и всё, что было до этого. Больше того: я отчётливо понял, что будет сейчас, поэтому хриплым со сна шёпотом спросил:       — А нога как же?       И Шурф ответил:       — Не волнуйся.              Этот грешный закат мы едва не пропустили. Хорошо, что Шурф успел вскочить, несмотря на мой протестующий вопль. Я сначала просто увидел, как он поднялся — и не понял, замешкался, а он быстро выглянул в окно, рывком поднял меня и потащил наружу:       — Всё-таки мне не казалось, что солнце зеленеет!       — Это Тёмная Сторона! — узнал я, хватая одежду. — Тёмная Сторона просыпается!       — Оставь, нет времени!       Он вытащил меня во двор. Солнце, красное и одновременно зелёное, садилось, и один из его острых лучей точно соприкоснулся с одиноким колышком у прохода — и этот колышек вдруг стал полупрозрачным и засветился, а следом за ним по кругу и весь частокол. Всё изменилось стремительно: заточенный зелёный прут потянулся в небо, к лучу, за который словно зацепился, и вместе с этим вокруг домика окончательно разлилась Тёмная Сторона. Я скорее почувствовал это, чем увидел, потому что больше само место никак не поменялось. Один за другим полупрозрачные колышки цепочкой выезжали вперёд, вслед за открывающим, и поднимались к солнцу, которое медленно вращалось, и сцеплялись с его лучами. Колышки и были ресницами! Те из них, что уже прикрепились к лучам, действительно походили на длинные ресницы вокруг поворачивающегося круглого глаза. И ведь эти грешные палки на самом деле двигались, зрение меня тогда не обмануло! Вот как вышло, получается, что я хотел уберечь Шурфа от падения на остриё, но в результате толкнул его именно туда.       Тем временем по телу Шурфа ходили цветные волны, он схватил меня за руку, и мы вместе побежали за ресницами — но те не спешили нас забирать.       — Залезай на плечи, — велел Шурф, поднимая меня над собой.       — Точно!       Ведь мы появились в этом Мире в воздухе, над землёй. Никаких дверей, ворот, порталов не открылось. Просто меня вдруг втянуло в Хумгат, и я крепко сжал руку Шурфа.       А потом брякнулся спиной о черепицу крыши.              Я проснулся, потому что во сне вдруг вспомнил, что случилось. Впрочем, проспал я уже немало.       Шурф сидел в кресле, одетый в великолепную мантию Великого Магистра и слепяще-безупречный тюрбан. Приобретённый навык сиделки меня, видимо, не покинул до сих пор, поэтому я попросил:       — Ногу покажи.       Он одной рукой подобрал полу мантии. На бедре не было никаких следов от недавней раны. Я с облегчением улыбнулся.       — А почему не сказал?       — Зачем? Ты разве сам всё не понял? К тому же, твои ссадины тоже затянулись после того купания. Ты же сам резал ножом листья для напитка.       Ссадины... Я и не обратил внимания на то, что они зажили, а ведь да, были такие у меня на ладонях.       — Забавный Мир. Думаешь, стоит как-нибудь вернуться? Там мантия твоя осталась, я только свою скабу успел забрать. Да и стекло мы разбитым оставили.       — Главное, больше не разводить костров на отложениях минералов, которые становятся хрупкими от высокой температуры.       Я вздохнул.       — Извини, что в последний миг утащил тебя туда. Чёрт-те как привёл, уронил ногой прямо на кол. Неудачно получилось.       И безответственно. В других Мирах за Шурфа отвечаю именно я, лоботряс, полагающийся на удачу.       — Нет, Макс, — Шурф смотрел на меня с лёгкой улыбкой и в то же время серьёзно. — Это большая удача.