Место

      Снег небольшими хлопьями опадал на голые ветви деревьев, лежал сугробами на земле и мягко касался голой кожи лица. Питер медленно и осторожно вдохнул ледяной воздух, чуть прикрыв глаза, макушка его уже была почти вся белая, на ресницах медленно таял снег из-за их тепла. Нью-Йорк, украшенный новогодними декорациями сиял в блеске снежинок, везде были слышны радостные возгласы детей, шум машин, скрежет ёлок, — город был оживлён как никогда.       Яркий свет больно бил по чувствительным глазам, и Питер уже начал жалеть о том, что не захватил солнцезащитных очков, хотя в канун Нового года это было слишком странно. Ещё раз посмотрев на список в своих руках, он наконец зашёл в магазин и побрёл к отделу с мандаринами. Прошагивая вдоль и разглядывая цитрусы на прилавках, он не заметил, как врезался в кого-то.       — Ох, простите! Я... Я не заметил вас... тебя.. — дыхание перехватило, когда он понял, что это была ЭмДжей, — в груди что-то сильно кольнуло, и тупая вязкая боль пронеслась по телу, — она повернулась к нему и покачала головой.       — О, ох, да, ничего, — она прищурила глаза и расслабленно ухмыльнулась. — Эй, ты же тот парень, Питер, да? Питер Паркер. Ага, я тебя помню.       — О? А... Да, привет, ЭмД... — он запнулся, понимая, что не должен знать её имени, так как она его не помнит — никто не помнит, — и быстро исправился: — А... Как тебя зовут?       — Мишель, Мишель Джонсон, но друзья зовут меня ЭмДжей. Что-ж, ещё свидимся, Питер.       Он провожал её взглядом, пока она разворачивалась и уходила к кассе, тоска по друзьям глухо скребла по сердцу. За всё это время, прошедшее спустя с тех пор, как все, вся вселенная забыла его, Питера Паркера, его чувства к Мишель успели ослабнуть, и он понял, что они не могли быть чем-то большим, чем друзья, но тем не менее, он скучал. Скучал по всем ним. Часто по ночам он жалел, что не рассказал ей и Неду о себе тогда, в кафе, но разум охлаждал чувства, говоря, что так будет лучше всем, — всем?..       Наконец, собравшись с мыслями, он повернулся на сто восемьдесят градусов, сделал шаг и... и ушёл, так ничего и не купив.

***

      Улицы Нью-Йорка обволакивали, сам ты был никем, затерянный среди всех голосов. Никому нет дела до тебя, и можно спокойно уединиться с мыслями. Но эти мысли не были облегчением, скорее наоборот. Он спрашивал часто: «Почему?». Так часто, что слово это уже давно истратило свой смысл, стало блёклым и постоянно маячило где-то сзади, отражалось в черепной коробке, на затворках мозга и глазниц, виднелось в отражениях, напоминая о своём существовании и о том, что ему придётся до конца своих дней задаваться этим вопросом.       Питер потянулся за кружкой кофе, и очередное «Почему...» привычно оглушило всё остальное. Кружка поднялась в воздух, глаза метнулись к окну и сосредоточились на разглядывании ветвей, второй вопрос проскреб в позвоночнике, липко касаясь спины. Питер поднёс кофе к губам, прикрыв глаза, холод крался всё выше и выше, и, наконец добравшись до шеи, сжал горло, пить стало невозможно, и кружка с грохотом ударилась об стол.       Он встал и, быстро расплатившись, буквально вылетел на улицу и побежал. Он бежал не разбирая дороги, лишь бы оказаться где-нибудь подальше, лишь бы не слышать эти вопросы, лишь бы не вспоминать и не помнить. Наконец он остановился и понял, что пришёл на кладбище, стало ещё хуже. Паркер достал смартфон и посмотрел на время: 8:00 PM, затем, снова оглядевшись, быстро пошагал к своей съёмной квартире.       — Питер, — сказал он сам себе, наконец дойдя до кровати. — Прошло три гребаных года, — голос задрожал, глаза метнулись к полкам, стеллажам, высматривая книги, энциклопедии, статуэтки моделей и... и фотографии. Послышался всхлип. За все эти три года он ни разу не плакал, не позволял себе, а сейчас это всё, вся его боль, резко упала грузом на плечи, что сдерживать себя было не в его силах. Он уткнулся лицом в ладони и безмолвно заплакал, извиняясь перед кем-то, но не понимая, перед кем именно. Тяжесть прошлого сжимала дыхание и драла горло, было невыносимо больно. Он снова был там, снова стал тем подростком Питером, снова умирал. Снова и снова, раз за разом. Снова смотрел в угасающее синее пламя, снова видел, как исчезает сознание из её глаз, снова чувствовал кровь у себя на руках, снова, раз за разом. Шептал, что всё хорошо, шептал, что мы победили, шептал извинения. Но помогли ли они?       По ночам ему часто снятся кошмары, настолько, что он потерял осознание реальности и уже не помнит, сон ли это. Зеркало упало на пол и раскололось — ровно 27 осколков, — и Питер видел себя в их отражении — разбитого и сломленного. Время проходит, а что-то остаётся навечно, например, память. Воспоминания. Пройдут дни, недели, года, но тревога и чувство беспомощности будет преследовать его по пятам вечно, напоминая о проигрышах и неудачах, о смертях и тех, кого он мог спасти, о том, кому слепо доверился, о том, чего ему стоила эта вся игра в героя.       — Но игра ли это?       Он лежит в мягкой пустоте, обмотанный кольцами воды, но нет, здесь совсем не мокро, он бы мог сказать холодно или темно, но вода не забиралась внутрь и не заставляла дрожать от ощущения слякоти. Голова окуналась в пелену, и все мысли улетучивались, испарялись, будто их и не было. Кошмары ему снятся часто, но этот практически постоянно, так много раз он видел его вновь и вновь, что запомнил его наизусть, вплоть до незначительных деталей вроде 16 капель, падающих откуда-то сверху, до тихого стука в самом конце, что практически не различить в шуме криков — как собственных, так и чужих.       Питеру Паркеру нет места в Нью-Йорке, Питер Паркер — одно пустое блёклое лицо, утерянное среди остальных миллионов лиц, без истории, без прошлого и будущего, безымянное, никому не узнаваемый. Человек-паук — угроза, недоразумение, вершащее самосуд, Человеку-пауку не доверяют, его боятся, презирают. Люди идут за толпой, а мнение толпы образует и лепит такие верхушки, как СМИ. Люди не любят того, чего не понимают, а Питер не понимает самого себя. Это было обречено на провал с самого начала.