воск

витражи бросают пёстрые тени на мощённый пол, а каждый шаг отражается гулким эхом по огромному залу собора. авантюрин ступает медленно, оглядывая невероятную архитектуру. величественные статуи, одна за другой, глядят на пришедшего свысока и осуждающе. интересно, авантюрин просто под впечатлением или при постройке так и было задумано? наверное, второй вариант подходит больше — недаром в этом соборе каждый день проходит множество исповедей. но сегодня… …так мало людей. несколько пожилых женщин и мужчин сидят на скамьях, склонив головы в беззвучной молитве. авантюрину кажется, что кто-то смотрит на него осуждающе за неподобающий внешний вид — всё-таки шляпу стоило снять. а ведь топаз говорила, что при входе в собор ещё и креститься надо да поклон к земле отвешивать. авантюрин думает, что зря решил сюда прийти, но он же не сдастся, раз уже здесь? уже давно пора отмолить грехи перед богом. перед подъемом на алтарь его встречает мальчик. самый обычный мальчик, укрытый белоснежным плащом и очень явно — как минимум для авантюрина — скрывающий под капюшоном плаща не только густые объёмные волосы. он смотрит исподлобья, но взгляд совершенно не злой — напротив, абсолютно чистый и добрый. — пришли исповедаться, добрый господин? — спрашивает мальчик, подняв голову немного выше. авантюрину показалось или под капюшоном у мальчика… крылья? а ещё авантюрину думается, что этот мальчик— один из тех, кто поёт во время молитв, поскольку голос у него ещё совершенно не сломанный и чистый. он встряхивает головой и, наконец, снимая шляпу, да опуская её вниз, присаживается на одно колено перед мальчиком и мягко-мягко смотрит с улыбкой. — верно, — отвечает авантюрин, а потом издаёт тихий смешок и приоткрывает рот, собираясь спросить что-то ещё или вставить абсолютно неуместную шутку, но юный служитель перебивает его. — пойдёмте со мной, — шелестит мальчик. он разворачивается и ведёт авантюрина к северным вратам за алтарём. открыв перед ним дверь, мальчик прошмыгивает практически сквозь ноги авантюрина. по крайней мере, ему так показалось. за северными вратами авантюрин наблюдает резную дверь. и ещё одну. много красивых, тяжёлых дверей, настоящих произведений исскуства. авантюрин думал, что здесь любое место будет увешано ликами святых, но, как оказалось, алтарь и сам зал собора — единственные места, в которых висят иконы. да и не то, чтобы авантюрина слишком волнует окружение. мальчик подводит его к одной из множества дверей. её косяки полностью испещерены трещинами. так странно… все остальные двери ведь выглядят ухоженными и чистыми, что не так с этой? а потом авантюрин присмаиривается и всё понимает. верно. это не просто трещины. это узор из трещин — терновник. символ мучений бога, никак иначе. мальчик толкает тяжёлую дверь и пропускает авантюрина вперёд, а затем, с гулким хлопком, закрывает его. авантюрин немного вздрагивает, оглядывается, но всё-таки принимает такой ход событий. пришло время осмотреться. авантюрин внимательно оглядывает исповедальню. на первый взгляд — обычная комната. если не считать большущий резной иконостас прямо перед ним. посредине — распятие, сбоку от него статуи святых, а сверху позолоченные иконы. у авантюрина даже дух захватывает от величественности. на стенах висят иконы, стены почти полностью покрыты росписью. позолота надписей красиво отливает в свете витражного окна. возле входа он примечает небольшой столик с кандилом и лежащими рядом тонкими свечами. авантюрин снимает перчатку и берёт одну свечу да принюхивается. воск так необычно пахнет… он немного сдавливает свечу в пальцах. в лампадке, подвешенной к потолку, догорает огонёк, и авантюрин поджигает свою свечу от огня догорающей. он подпаливает кончик свечи и вставляет в крайнее местечко в кандиле, подальше от огарков. затем, развернувшись на каблуках, авантюрин садится на кровать у левой от иконостаса стены. наверное, она тут для лежачих, желающих исповедаться — для стариков, которые не имеют возможности стоять или сидеть. а авантюрину просто понравилось — на кровати ему лучше думается. — говори, сын мой, — раздаётся из ниоткуда мягкий голос. авантюрин поднимает взгляд. откуда голос? а потом он ловит взглядом дверь, в которой не сразу замечает прорези. за ней очень темно, но становится ясно сразу — там кто-то есть. авантюрин расслабленно откидывается назад, опираясь на вытянутые руки. он хмыкает. — святой отец, прости меня, я согрешил, — произносит авантюрин так, будто он в каком-то кино. ответом ему следует звенящая в ушах тишина. он расслабляется совсем, прикрывая глаза и немного улыбаясь. — я обманывал людей. очень много. чтобы добраться до своей должности, я много, много лгал. всем… даже себе. наверное, авантюрину кажется, но он слышит какой-то странный перезвон. будто магический. или… как хрусталь да драгоценные камни стучатся друг о друга. — сын мой, ты пришёл по собственной воле? — снова зазвучал этот мягкий голос. авантюрин быстро крестится, — потому что когда кажется — креститься надо, так топаз говорила, — осознавая, что голос доносится будто не только из-за двери, а в его собственной голове. — да, боже, — отвечает авантюрин, не понимая, по какой причине называет святого отца богом. а ещё ему показалось, что зрение как-то туманится, очень уж странно… — я хочу… раскаяться в своём грехе. теперь авантюрин понимает, зрение не заплывает — он просто… видит какие-то радужные пятна в уголке глаза, а стоит ему повернуть голову, всё исчезает, будто ничего не было. авантюрин ощущает лёгкое головокружение. может, это всё из-за запаха плавящегося воска? или из-за отсутствия вентиляции в этом помещении… а ещё голос святого отца. сладкий запах накрывает сознание тёплым одеялом, странное шуршание впереди звучит глухо и еле заметно, а зрение мутится ещё сильнее. авантюрин выпадает из реальности на несколько мгновений, а потом открывает глаза и видит чётко. очень чётко. он что, умер, пока исповедывался? вот потеха-то… перед ним стоит бог. потому что только у бога могут быть такие глаза. точнее… такой взгляд. пронзительный, пробирающий взгляд золотых глаз. а ещё у него нимб. и крылья. небольшие, серые крылья за ушами. а ещё он светится. авантюрин улыбается, сам не зная, почему. — боже, ты не поверишь, если я расскажу тебе, как оказался перед тобой… — вяло начинает авантюрин, слыша свой голос будто через толщу воды. — ты не умер, — отвечает бог, и авантюрин чувствует, как его встряхивает от чужого голоса, забирающегося ему в голову. дрожь пробирает всё тело, дыхание затрудняется и он, кажется, растекается по кровати, словно лужа. такое ощущение, что все его внутренности разом обратились в жидкость и перестали сохранять форму, а от того он сам превратился в неясную субстанцую. авантюрин смотрит прямо, но видит только чужие глаза. расплывчато, с примесью радуги в уголках глаз. и потом сознание мутнеет окончательно. кажется, бог уселся ему на колени. — у меня есть имя, — шёпот прямо в ухо. — да?.. как тебя зовут, боже? — сандей, — снова вкрадчивый, еле слышный шёпот в голове. или возле уха? уже не разберёшь. авантюрин улыбается шире. — значит, имя бога… сандей, да?.. расфокусированный, не понимающий ничего взгляд встречается с полностью отдающим себе отчёт. сандей молчит какое-то время. авантюрин под ним улыбается, будто ему сообщили о том, что больше не нужно работать, чтобы у тебя было миллиарды на счету. — какавача, а ты хочешь искупить все свои грехи?.. — спрашивает сандей, заглянув в яркие глаза. сознание авантюрина немного трезвеет. он прекращает так улыбаться, но смотрит всё ещё очень внимательно и при этом расфокусированно. — конечно хочу, — отвечает авантюрин, даже не пытаясь задуматься, откуда сандею известно его имя и зачем такой вопрос вообще задаётся. перед ним же бог, как он может удивляться? конечно, божество будет знать всё. сандей его целует. и, как оказалось, авантюрин абсолютно не против. он довольно подставляется под мягкие губы. какой-то привкус… авантюрин не может разобраться со своими ощущениями. он чувствует язык сандея своим, и позволяет им сталкиваться. авантюрин тянется сам, аккуратно обнимает сандея за спину, надеясь, что у него нет крыльев, которые можно легко повредить. воздуха вокруг начинает не хватать. поцелуй становится глубже. кислорода всё меньше. одежда… кажется теснее. перед глазами опять темнота. а потому авантюрин даже не понимает, как оказался в горизонтальном положении на кровати. он пытается сосредоточиться на том, что на нём сидит сандей и потирается о… чёрт возьми, о таком ведь не говорят в приличном обществе. и в соборе… тем более. авантюрину всегда казалось, что все причастные к религии занимаются сексом под одеялом в полной темноте один-два раза в жизни. а прямо сейчас на нём восседает бог и полностью намекает на то, что, как казалось авантюрину, им же и воспрещается. наверное, если бы не духота в комнате и концетрированный запах воска, если бы не предполагаемое гипнотическое умение сандея, авантюрин бы понял, что с ним сейчас самый простой святой отец. но из-за всего, что надавило на уставшую, забитую мыслями голову… авантюрин буквально видит бога. и бог благоволит ему — раздевает, позволяя свободнее дышать, ласкает, давая собственное благословение на удовольствие. он задаёт вопросы, а авантюрин отвечает. отвечает так, будто любил это создание, сидящее на его бёдрах, всю свою жизнь. отвечает так, как отвечают только любимым. и сандей, как думается — мечтается — авантюрину, спрашивает так, будто говорит с человеком, которого всегда любил. в голове что-то щёлкает, но сознание, как водится, не приходит. ни в моменте, ни через пять минут, ни через полчаса. в памяти авантюрина отражается только капающий на его грудь воск, так приятно обжигающий ненадолго, и находящийся сверху сандей. но если сильно задуматься… то вспоминается. тяжёлое дыхание сандея, шлепки бёдер о бёдра, собственные заткнутые ладонью в перчатке стоны. и всё идёт как-то неправильно — будто бы авантюрин путает события. вот они вместе, а вот он над сандеем, и опускается всё ниже по его телу, проводя аккуратно языком вдоль средней линии живота. он задевает пальцами соски, сжимает грудь немного, опускается ниже. дыхание прерывается. их стоны сливаются воедино. потом снова разнятся, потому что у авантюрина занят рот. они меняются местами. и ещё раз. и огромное количество раз… настолько огромное, что, кажется, прошёл день. а может сутки. авантюрин не может вспомнить. ему было так хорошо, будто он действительно побывал в раю. события смешались в голове, радугоподобное помутнение зрения не позволяло в правильной последовательности вспомнить, что случилось. и можно было бы назвать это насилием, если бы не одно но. авантюрин не был против. даже в глубине души, даже остатками трезвого подсознания. он хотел искупить грехи. и если в соборе искупляют грехи вот так, то авантюрин готов искуплять почаще, чем один раз в жизни. он теперь придёт в собор ещё раз. и снова будет чувствовать это странное состояние, будто его напичкали наркотиками, и сам попросит сандея помочь ему в искуплении грехов. и сам будет тем, кто капнет воск на голое тело. сам будет тем, кто повалит на кровать и сожмёт бёдра до ярких синяков. и не постесняется этого. не постесняется громко — насколько сандей разрешит — стонать, подставляться под чужие губы, ощущать, как перья щекотят мягкую кожу, целовать нежные губы, дрожать от очередного экстаза и ловить тяжелое дыхание сандея. а потом авантюрин придёт на третий раз. привнесёт новое в искупление грехов. предложит сандею сменить место. например… пойти в ту комнату, откуда сандей обычно слушает прихожан. или дождаться ночи и выйти в зал, прямо самый большой под иконостас. авантюрин обязательно спросит, не осквернит ли это сандея, а тот отрицательно качнёт головой. бог завещал любить друг друга. и они осквернят убеждения иных, кто не знает настоящие заветы. и авантюрин будет думать о том, как отдавался богу прямо на алтаре, где ему же и молятся. и он будет молиться ему, пока бог будет брать его самолично, сжимая бёдра до синяков сильными пальцами и сдирая затвердевший воск с выступающих лопаток в момент, когда перед глазами горят звёзды. он ещё видел сандея несколько раз в городе потом. и всегда узнавал лишь глаза, мелькнувшие среди множества других. любой взгляд на него заставлял авантюрина снова почувствовать запах плавленного воска. возможно когда-то он осмелится подойти к святому отцу, что всегда покрывает голову капюшоном и поговорить как обычный человек с обычным человеком. но не в этой жизни. лучше он в четвёртый раз придёт в собор и снова предастся искуплению грехов.

***

— ты так часто стал посещать собор, — говорит как-то топаз, когда они в очередной раз пересекаются на работе. авантюрин улыбается в чашку с остывшим американо. — уверовал. всё благодаря тебе, — говорит он, подняв лукавый взгляд на топаз. хорошо, что на авантюрина она больше не смотрит — иначе всё поняла бы.