Darktober_2024

Старые камни дышали влажным холодом, и у Адальгельд, стоявшей на коленях посреди алтарного зала, заледенели ноги. Озноб пробирался под наброшенный меховой плащ, лез под рубаху, трогал незримыми пальцами спину, пересчитывал ребра, будто напоминал — до лета еще далеко, а весна переменчива. Факела давно погасли, и дымок развеялся без следа, не оставив даже горьковатого запаха храмовых трав. Ночь близилась к середине, в окно с ленивым любопытством заглядывала зрелая весенняя луна, на стены ложились резкие черные тени. Каменный алтарь громадой темнел в полумраке, еле слышно дышал и вздрагивал, ждал жертвы. Старшие говорили, что он поет, когда по нему во время службы стекает нечистая кровь, а молчали о том, что он способен звать, приманивать, уговаривать прилечь рядом, прислониться к нагретому, будто живому боку. И те, кто не мог противиться — подмастерья, служанки, случайные гости — так и засыпали навсегда, улыбаясь, пока алтарь пил их кровь, вытягивал до донышка жизнь и пел, пел, сладко и страшно. Адальгельд не боялась. Она давно вышла из того возраста, когда каменные песни могли тронуть ее сердце. Иных до бдения и не допускали — а если бы кто-то все же дал слабину, измучившись на ледяном полу, потянулся к манящему теплом алтарю, все сочли бы — туда и дорога. Слабым не место в служении. Адальгельд знала это лучше прочих. До ночи Посвящения ей казалось, что долгие часы она проведет в мыслях о будущем служении и, когда придет время, легко поднимется с колен и склонится под благословение Высокой. Но теперь она чувствовала холод, что неумолимо полз вверх по телу, будто покрывал его снежной коркой, и думала: “Еще немного, и я упаду”.  И алтарь не пел. Только деревья-перевертыши шептались за окнами, жалуясь друг другу на жестокую судьбу, и звенел цепью храмовый оборотень-охранник в золотом ошейнике, пожалованном самой Высокой Радалиндис. Не было слышно ни шагов, ни голосов — ничего. Адальгельд глубоко дышала, впуская в грудь холодный воздух, и ждала. Либо силы оставят ее, и утром она будет лежать на камнях, свернувшись жалким комочком, и смотреть мертвыми глазами на рассветные лучи и на черные потеки старой крови, и ее боевой топор, покрывшийся мутным туманом, выбросят в реку, и о ней позабудут, либо… либо…  Мысли путались, ослабевшее тело дрожало. Луна равнодушно покачивалась в небе, то натягивая  облачное покрывало на круглый белый бок, то отбрасывая его. Ночь длилась и длилась, в шепот деревьев вплеталась далекая — или близкая? — мелодия, будто кто-то пел без слов. Адальгельд зажмурилась, еле сдерживая непрошеные слезы, и, почти утопая в ледяном омуте, вдруг подумала о дарованном зрении. Она никогда не решалась так смотреть перед алтарем, но теперь, когда холод обнимал ее, как невесту, когда разум уходил под незримый лед, что ей было терять? Глаза под сомкнутыми веками заполыхали колючим огнем, голову на миг стиснуло стальным обручем. Так было всегда, дарованное зрение обходилось человеческому телу недешево. Когда она подняла слипшиеся ресницы, алтарь мерцал лиловым светом. Трещины на камне плясали, дергались, складывались в черты странного, искаженного лица, которое рассыпалось и собиралось снова. Адальгельд могла поклясться, что камень смеялся. Холод ушел, сменившись болезненным жаром. Алтарь раскалился, как печь, дышал часто и быстро, будто внутри него раздувались кузнечные меха. По спине Адальгельд струился пот, глаза щипало солью и огнем, губы пересохли.  — Догадалась, дитя, — голос камня был тихим, ласковым, почти нежным. Он не принадлежал ни мужчине, ни женщине, он просто звучал, шуршал прибрежным речным песком, гудел пламенем, в нем были слышны отзвуки змеиного шипения и кошачьего мурлыканья. — Тебе страшно? Адальгельд покачала головой — нет. — Славно, – из глубокой трещины вырвался язык лилового пламени, расцвел пышным цветком в полумраке. — Ты пришла служить? Она наклонила голову — да. Язык ей не повиновался, слова позабылись, остался только танцующий огонь и говорящий камень. Даже луна спряталась в облачные занавеси и не выглядывала больше, не желала смотреть в храмовое окно. — Принимаю, — пламя взвилось к потолку, на миг осветило каменные фигуры прежних Высоких, и темные силуэты в позолоченных клетках, и древние мечи, еще источающие полуистлевшие чары. А потом оно обратилось двухголовой змеей и скользнуло по воздуху к сжатым рукам Адальгельд, обвило запястья, безжалостно опаляя, выжигая на коже уродливый запутанный узор. Она чуть было не закричала от боли, но увидела, как опасно кривится лицо, выступившее из камня, и только захрипела, кусая губы, почему-то вспоминая тяжелые браслеты на руках Высокой Радалиндис.  — Да. Тебе скуют такие же, — каменные губы сложились в острую, как лезвие ножа, улыбку. Лиловая змея проползла по алтарю, свернулась на его вершине, будто увенчав его чешуйчатой мерцающей короной.