Darktober_2024

По черному зеркалу пруда плыли, кружась, серые листья. Деревья жалобно покачивали ветвями, будто маленькие тихие духи, прятавшиеся в гладких стволах, сокрушались о близкой зиме, не желали засыпать мертвым сном. Госпожа Чжао Дэйю прислушалась и зябко повела плечами. Старый сад, знакомый с детства, отчего-то сейчас внушал ей беспокойство. В нем было что-то незнакомое, непривычное, тревожное. А она, одна из лучших юнши-нииву, ученица мастера Сию, привыкла прислушиваться к своим чувствам, даже самым неверным, самым мимолетным — промах всегда оценивался в жизнь.  Дэйю спустилась с горбатого мостика, прошла по берегу пруда, вглядываясь в силуэты деревьев, будто выписанные мягкой кистью по бледному полупрозрачному туману. Она не чувствовала враждебного присутствия, как ни старалась его различить, сад был пуст и тих. Возможно, в том и состояла странность — ни одна служанка не спешила укрыть на зиму бесценные розовые пионы семейства Чжао, ни один слуга не подрезал ветви белых слив, ни одна птица не пробовала голос, щелкая и посвистывая. Нет, в саду не было ни единого живого звука. Она топнула вышитой туфелькой по земле и ничего не услышала — звук будто канул в неживую тишину. Дэйю нахмурилась, изгоняя из сердца дурные предчувствия, и выбросила вперед руку, призывая алый клинок, цзянь-льи-ниву. Ее жемчужно-серые рукава, расшитые ярко-алыми шелковыми бабочками, затрепетали на осеннем ветру, но их привычного шелеста тоже не было слышно. Рукоять легла в ее ладонь, лезвие медленно проявилось из воздуха, сверкая, рассыпая кроваво-красные искры. Так, с цзянь-льи-нииву в руке, Дэйю стало спокойнее.  Она шла, всеми силами стараясь не бежать, не показывать свое волнение, свой испуг — где отец и мать? где сестрица Эркин? где домашние слуги? — тому неведомому, что скрывалось в полупрозрачной завесе тумана. Разгадка маячила на самой грани разума, казалась такой простой и все же ускользала, не давая покоя.  Что-то тонкое и липкое коснулось лица. Дэйю вздрогнула, протянула руку, чтоб смахнуть это странное, знакомое и незнакомое одновременно, и замерла, понимая.  Это был не туман. Это была паутина. Тонкие белесые нити сплетались, затягивая просветы между деревьями, обвивая ветви, покрывая листья, стягивая лепестки цветов, подбирались ближе и ближе, а в их смертельных клейких объятиях навсегда замерли сотни бабочек – таких же, какие танцевали по рукавам Дэйю. Но крылышки, когда-то расцвеченные красным и золотым, покрылись серым пеплом, высохли до невесомой хрупкости. Сад заплетала тихая смерть — она поглощала звуки, выпивала остатки жизненной силы и приближалась, мягко и почти незаметно приближалась к той, что пока еще оставалась живой и свободной.  К ней, Дэйю. Она вскинула меч и единым уверенным движением бросила его вперед. Алая сталь вспорола белые тенета, завертелась, рассекая нити, и вернулась обратно, в руку хозяйки. Но это не помогло — паутина стянулась снова и стала еще гуще. Дэйю почему-то ощутила всю ту же прилипшую к щеке паутинку и снова потянулась ее смахнуть, но нащупала на щеке глубокие рваные шрамы. Она задохнулась от ужаса, ощупывая лицо в надежде обмануться, но полосы никуда не исчезали. Паутина вздрогнула, зашевелилась, мертвые бабочки затрепетали прозрачными крыльями, и тогда Дэйю закричала. И проснулась. По спальне плыл мягкий теплый полумрак, тяжелые занавеси укрывали кровать, где-то за ними горел приглушенный красный фонарик. Дэйю рвано задышала, борясь с желанием немедленно вскочить, подбежать к зеркалу, рассмотреть шрамы, с которыми ей теперь… — Сестрица? — Эркин подняла взлохмаченную кудрявую голову, сощурила нечеловечьи рыжие глаза, сонно потерла витые рожки.  — Ничего. Дурной сон, — Дэйю глубоко вздохнула, успокаивая отчаянно стучащее сердце, и стараясь не думать о том, что ее наставника, мастера Сию, при Красном дворе звали не иначе как Пауком, а каждый из одаренных юнши-нииву был способен видеть истинно пророческие сны. Она все еще чувствовала липкое прикосновение к щеке и видела мертвые высохшие крылья бабочек. Ее бабочек.