Darktober_2024

— Такой уж день, — бормочет себе под нос старая Элесбед, дышит на усталые, замерзшие ладони и шмыгает распухшим носом, — такой уж день.  Над морем расходится буря. Тяжелые тучи, чернеющие с подбрюшья, ползут по небу, как неповоротливые водяные коровы. Вдалеке хрипло громыхает — сначала бьет изо всей силы, а потом раскатывается мелкой барабанной дробью, словно небесные великаны перекидываются булыжниками и хохочут. И что, думает Элесбед, ведьмам вздумалось запеть сегодня? Выбирали бы солнечные, славные деньки, когда по тихим спокойным волнам разливается обманное золото, когда распутные морские девчонки выплывают к скалам и играют в пенных брызгах, приманивая деревенских парней, когда сам сельдяной король, как болтают, улыбается во всю зубастую пасть.  Так нет же — подавай им грозу и бурю. Ну не дуры? — Катель! — зовет Элесбед, со вздохом хватаясь за ноющую поясницу. — Катель! Где тебя сельдяные черти носят?  Внучка спускается со склона, подхватив юбки, ловко перепрыгивая осклизлые серые камни. Элесбед запоздало прикусывает язык — девица выросла на диво хорошенькой, старому сельдяному королю таких подают к завтраку, пусть оберегов на ней — как блох на старом Ру, но вдруг и впрямь утащат? Черти вечно навостряют уши, слушают, что болтают смертные, чтоб раз – и поймать на брошенном по глупости слове. Плачь потом, жалуйся, а никто не поможет.  — А я, бабуся, к старой Оаннель ходила, упрашивала из-под земли выйти, — на румяных щеках Катель пляшет румянец, слишком злой, яркий. К башмакам прилипли комья серой земли, за чулок зацепилась веточка кладбищенской повилики. — Она все упиралась, не хотела, говорила, что спится хорошо, и пусть ведьмы хоть провалятся. Оннен до слез довела, до чего упрямая! Ну я-то уговорила. Идет уже, идет.  — Вижу, — кивает Элесбед. На лысой макушке холма стоит, покачиваясь, скрюченная фигура в лохмотьях, упирается железным посохом в землю. Без Оаннель никак нельзя, никак. На зов должны откликаться все — живые ли, мертвые. Если сельдяной король не сожрал — иди. А если сожрал — что поделать. Он жадный, ни костей не оставляет, ни мяса, ни души.  Элесбед снова шмыгает носом. Каждый раз в день зова она вспоминает дочку, беленькую Клерви, имя которой больше не звучит в ведьминском плаче. Как слопал ее сельдяной король — так и не поминают. Будто и не было ее никогда. И сама Элесбед думает — может, и правда не было? — Бабусь? — внучка трогает ее за плечо. — Ты что, бабусь? Черта увидела? — А ну не поминай, вертишейка! — Элесбед замахивается на нее сухой рукой. — Накличешь! Беги, вели лодку готовить, разжигай фонарь. Со мной рядом пойдешь. Катель подпрыгивает на месте от нетерпения. Волны ворчат, рычат, забрызгивая белой пеной надутые животы грозовых туч. Костяная лодка, спрятанная в покосившемся сарае, покачивается с боку на бок, того гляди — выбьет шаткую дверь, сама заскользит по мелким камням и песку к голодным холодным волнам. Морские ведьмы поют за бескрайней водой, их голоса набирают силу.  Старая Элесбед наклоняется, охая, и потирает ногу под теплым вязаным чулком — старый шрам, рассекающий бедро, противно ноет, но еще нестерпимее накатывает память об острых зубах и пустых глазах сельдяного короля. Она надеется, что сегодня ведьмы наконец будут милостивы.