Darktober_2024

В год, когда прекраснейшую Флоренцию, город цветов и песен, поразила ужаснейшая из болезней — чума, на одной безымянной улочке жила скромная девушка по имени Фьяметта, известная лишь тем, что шила роскошные платья для прекрасных дам правящего семейства, и была ее работа так хороша, что остальные красавицы двора как ни старались, не могли найти такого же тонкого шитья и такого искусного кроя, и вынуждены были довольствоваться чем попроще.  Но вот чума заперла двери и дворцов, и хижин, прошлась со своей косой и по богатым, и по бедным. Старая мать Фьяметты слегла, металась в жару и умоляла дочь бежать из города, пока не поздно. Девушка же не могла оставить больную мать и все молилась Господу о избавлении города от болезни. К ночи, когда мать забылась беспокойным сном, Фьяметта села у окна и принялась вышивать жемчугами лиф голубого платья из чистого бархата, хоть и предполагала, что дорогой заказ уже некому будет забрать, да и ей самой не понадобятся золотые монеты. Она шила и напевала, напевала и шила, и не сразу услышала, как кто-то настойчиво стучался в дверь их с матерью крохотного домика.  Когда Фьяметта отперла дверь, она чуть не лишилась дара речи. На пороге стояла богато одетая незнакомка, стройная и гибкая, и юная, с длинными светлыми косами, перевитыми вышитыми лентами, но — о, ужас! — белое ее лицо было покрыто огненно-красными язвами, и темными пятнами, и воспаленные прозрачные глаза смотрели пристально и холодно, и потрескавшиеся губы были почти черными.  И тогда Фьяметта поняла, что в ее дом явилась сама госпожа Чума, что безраздельно царствовала теперь на улицах Флоренции. Но девушка вовсе не испугалась, наоборот, с интересом взялась разглядывать платье гостьи — по слухам, болезни являлись из самого Ада, и ей смерть как любопытно было напоследок узнать, что носят при люциферовом дворе. И как же увиденное разочаровало ее! Прекрасная госпожа, что стояла перед ней, не заслуживала таких кривых швов и перекрученных кружев, и грубой красной ткани, так не идущей к роскошным светлым волосам и совершенной форме гладкого лица. — Я заглянула в окно и увидела твою вышивку, смертная, — сказала Чума. — Ту деву, для которой ты стараешься, я забрала сегодня утром и увидела у нее платья несомненно твоей руки. Мне понравилось. И я отправилась искать мастерицу, которая сможет сшить платье и для меня. Возьмешься? Фьяметта знала, что если Чума переступит порог, с ней войдет и неминуемая смерть. Но девушка оглянулась на мать, уже измученную болезнью, и подумала, что терять им нечего, и рассудила так — все приятнее сшить госпоже, ныне правящей городом, достойное ее красоты и власти платье, чем возиться с вышивкой для мертвой девушки, да так над ней и окончить свои земные дни.  И она поклонилась Чуме, и впустила ее в дом.  До самого рассвета Фьяметта снимала мерки, беседовала с госпожой о тканях и отделке, а между делом и расспрашивала ту о странствиях по людским землям, о том, что ей удалось повидать, и о том, какие наряды носят дамы по эту сторону моря и по ту, и удивительно, что Чума охотно рассказывала смертной о всевозможных чудесах сотворенного Господом мира. Описывала она и юбки из трав и листьев, и золотые оплечья, и струящиеся белые шелка, — и Фьяметта поражалась, как много любопытного и прекрасного создавали неизвестные ей мастера. А потом госпожа покинула дом на безымянной улице и сказала лишь, что явится через семь дней за готовым платьем, и за эти семь дней не умрет ни мать швеи, чтоб скорбь и слезы не мешали работе, ни тем более сама швея — ибо хочет Чума достойный наряд, а жертв ей пока что довольно. Семь дней Фьяметта шила, не смыкая глаз, закалывала, резала и снова шила, и вышивала, и лишь изредка тихо и бесслезно плакала, потому что знала — отравленное дыхание Чумы уже коснулось ее, и когда та получит свое вожделенное платье, то непременно заберет их с матерью. Минуты и часы неумолимо текли, и платье близилось к завершению, и время, отпущенное Фьяметте, истекало тоже. Она лишь молилась о том, чтоб Чуме было ведомо чувство благодарности, и та не слишком бы мучала своих жертв. На исходе седьмого дня белокурая дама снова постучалась в дверь домика на безымянной улице. Она вошла и долго рассматривала мерцающее в свечном пламени платье, дотрагивалась почерневшими кончиками пальцев до бархата, шелка и кружев, и затем попросила Фьяметту помочь ей с примеркой. Девушка ужасалась, глядя на вздувшиеся по белому телу черные бубоны, на красные прожилки и серые пятна, но храбро затянула все ленточки, поправила все кружева и подвела госпожу к высокому потемневшему зеркалу в тяжелой резной раме. Долго любовалась собой Чума, так и эдак поворачиваясь, рассматривая свое отражение, а потом обернулась к мастерице и сказала так: — Никогда я не видела такой прекрасной работы! Поистине у тебя золотые руки. Позволь же мне наградить тебя поцелуем за твой труд. Фьяметта в страхе зажмурилась, ведь она знала, что поцелуй Чумы принесет ей смерть, и тихо прошептала: — Госпожа Чума, властительница Флоренции, на все ваша воля, но если дозволена мне за работу хотя бы просьба, то я умоляю вас лишь об одном. Не мучайте мою добрую матушку, подарите ей быструю смерть, чтоб могла она отправиться на небеса в объятия Господа.  Чума ничего не ответила, лишь зашелестела юбками, подходя ближе, и коснулась обжигающе горячими сухими губами гладкого лба девушки. Но Фьяметта — вот чудо! — не ощутила ни слабости, ни жара лихорадки, напротив, ей будто бы стало легче и свободнее дышать. Она открыла глаза, но пугающей смертоносной гостьи уже не было в доме. Девушка подошла к матери и увидела, что лицо той очистилось, и смертный пот исчез с него, старая женщина дышала ровно и спокойно в исцеляющем сне. И тогда Фьяметта поняла, как ее отдарила госпожа Чума, и, встав на колени, она помолилась Господу о том, чтоб был он в дни Страшного суда снисходителен к порождению Ада, способному на благодарность от чистого сердца и истинную доброту.  Никто не рассказывал об этом, никто не записывал историю жизни маленькой швеи с безымянной флорентийской улочки, ведь всех волновали только дела и судьбы королей, герцогов и понтификов, но знайте, что Фьяметта прожила долгую жизнь, не зная болезней, а когда пришел ее срок, она улыбалась и нисколько не боялась, и нисколько не страдала, и ее кончину не сопровождали никакие пугающие знамения, противные Господу. Только младшая внучка Тинучча, игравшая в углу с белокурой куколкой в небесно-голубом платье, увидела на пороге бабушкиной комнаты богато одетую незнакомку, но та приложила темный палец к губам, и девочка ничего не сказала, польщенная таким доверием со стороны взрослой красивой дамы. А потом все заплакали, загомонили, и неведомая госпожа исчезла, наверняка утомленная шумом и горем, и Тинучча забыла о ней, и никогда больше ее не встречала.