Darktober_2024

Седьмая ночь после Джурджевдана была черной и непроглядной. Накрапывал противный мелкий дождь — то белая луна обмывалась, чтоб на восьмую ночь выйти на небосвод чистой и обновленной. А ясные звезды, видать, помогали своей госпоже, и потому тоже не показывались, не смотрели на человечий мир. То было на руку прихвостням Недруга и его созданиям — чертям и чертовкам, и ходячим мертвецам, и гробовым вештицам. В ночь новолуния они творили мрачные дела, пакостили и пугали добрых людей, и по всему Черновью были заперты двери и ставни, и в окнах не горели огни, даже собак со дворов забирали в дома, старались лечь пораньше, осенив и себя, и дом знаком Друга. Не спал только господаркин дворец да одинокий домик на самой городской окраине.  Вишня стояла на крыльце, зевала и ежилась, кутаясь в старую шаль. Сколько она ни повторяла про себя наставления учителя, спокойнее не делалось, а только страшнее. Оттого ей и хотелось тянуть время, отвлекаться, откладывать, лишь бы не сходить с крыльца, не брать костяную метлу, что уже нетерпеливо приплясывала у ворот. Разве нельзя к прочим вештицам через год явиться, думала она, а все равно знала, что и на будущий год не захочется. Ей бы лететь на шабаш вместе с учителем, было б проще, да что уж теперь. Вишне и думать не хотелось, что случится, если он в нынешнем своем виде покажется на глаза кому-то из гробовых вештиц. В землю вколотят, пеплом развеют, и всего делов, и не убедишь их, что его вины нет — слушать не будут. Вишня глубоко вздохнула, тряхнула седой косой и спрыгнула с крыльца — чтоб не задерживаться на каждой ступеньке, покачиваясь, слушая, как скрипит. Каблуки ее потрепанных сапог впечатались во влажную землю, юбка тяжело хлопнула по ногам. Эхо подхватило звуки, расплескало, понесло по мертвенно-тихой улочке — так бы псы в ответ разлаялись, но не в такую ночь. Вишня сглотнула, решительно уперла ладони в бока и свистнула, подзывая метлу. Та подлетела, закружилась вокруг, не даваясь в руки. Ручка, сплавленная, сплетенная из множества костей, белела в темноте, с прутьев сыпались мелкие голубые искры, вспыхивали и гасли, как мертвые светляки. — А ну! — прикрикнула Вишня, молясь про себя и Другу, и Недругу, чтоб голос не дрогнул, а не то своенравная метла отходит ее по бокам до кровавых синяков и взлетит на крышу, и там уляжется, а до шабаша ей придется пешком добираться. Как раз к следующему Джурджевдану дойдет. — Стоять! Метла покружилась, замерла, затихла. Притворялась, выжидала, чтоб побольше напакостить — или впрямь подчинилась? Гадать было некогда. Вишня ухватила ее за ручку, вцепилась крепко обеими руками, чувствуя, как гудит колдовская кость, и, выдохнув сквозь зубы, оседлала метлу.  Мир перевернулся, черное небо оказалось под ногами, а земля — над головой. Коса хлестнула по спине, юбка плеснула крыльями в лицо, в глазах потемнело. Вишня чуть было не завизжала, чудом удержавшись на метле. Пальцы свело, костяная рукоять под ними горела и выла, и дрожала, ветер наотмашь бил по щекам, в ушах звенело. Крыльцо, и домик, и двор, все Черновье оказались далеко внизу, и Вишня запоздало поняла, что летит — и все в порядке, голова сверху, ноги снизу, и между бедрами до боли сжата костяная метла. Мелькнули далекие огни господаркина дворца, завыл в темноте неведомый дрекавац, в лесу, подползающему к окраинам города, кто-то застучал и захохотал, мимо пронеслась черная тень, обдала холодом. Вишня засмеялась — сперва несмело, а потом во весь голос. Метла больше не пыталась ее сбросить, только изредка взбрыкивала, как норовистый конь, виляла и ныряла, и выравнивалась снова. Они с размаху влетели в густой туман — Горная Господарка не успела подобрать свой белый плащ, и он был холодный, мокрый, кость под руками Вишни сделалась скользкой. Испугаться она не успела. Господарка спохватилась, подхватила плащ, сдернула его с макушек гор, и вокруг снова засвистел ветер. И тогда Вишня увидела кольцо голубого огня среди темноты.  Метла устремилась вниз — но медленно, будто позволяла своей неумелой всаднице перевести дух. Отблески пламени плясали в ложбине между черными холмами, и уже можно было различить старые могильные камни над прахом давно забытого народа, и скользящие вокруг них тени — они то ли танцевали, то ли просто бродили, смыкая и размыкая круги.  Вишня соскользнула с метлы, оперлась на нее, как на посох. Ноги противно ныли, спину сводило запоздалой болью. Под сапогами поскрипывали мелкие камушки. С истертых надгробий, освещенных голубыми огнями, осуждающе смотрели неведомые лица.  Черная тень встала перед ней, откинула капюшон, обретая лицо — морщинистое, усталое, смутно знакомое. Старуха покачала головой, разглядывая Вишню, поджала губы и протянула руку — сухую, горячую и совершенно живую.  — Ива, — голос у нее был неожиданно глубоким и молодым. От старухи веяло смертью и силой. В темных глазах плясали голубые огни. Вишне показалось, что она видела старую вештицу при господаркином дворе, но тогда та была ниже ростом, мельче и… совсем другой та была, вот что. При госпоже Янине вертелась старушка старушкой, мимо пройдешь — не заметишь. А эта стояла, как каменная баба из предгорий — тяжелая, молчаливая, страшная, как горный обвал.  — Вишня, — она облизала пересохшие губы. — Выученица Стевана Джурича.  — Что же он сам? — старуха Ива отпустила взмокшую ладонь Вишни, скрестила руки на груди. На узловатых темных пальцах тускло светились по-мужски тяжелые кольца.  — Умер, — ответила она, рассудив, что это будет не ложь. Учителя и вправду было никак нельзя назвать живым. — Сердце истерлось, износилось прежде срока.  — На то воля Друга, — равнодушно сказала старуха. — Что ж. Иди в круг, сестра. Наша ночь наступает. Не бойся, до самого утра мы друг другу не вредим. Стеван к нам редко являлся, и тебе мало рассказал, я смотрю? Держись меня, да метлу не отпускай, она с норовом у Сте… у тебя теперь.  Вишня шмыгнула носом — врать было противно, а не врать невозможно — и пошла за Ивой к черным теням, голубым огням и старым могилам.