В начале не было ничего.

      Ехали они довольно долго. По пути Настасья первое время не умолкала, а после её запал чуть поугас. Александр изредка односложно и сухо переговаривался с водителем, в остальном сохранял безмолвие. Безучастно и с усталостью мужчина посматривал в окно.       Когда Гюнтер, успевший немного прийти в себя, заразившись хоть сколько-то положительными эмоциями от сестры своего бывшего противника, а ныне начальника, последовав его примеру, отвернулся к окну, всё спокойствие как рукой сняло. Причина резко изменившейся атмосферы в салоне была как на ладони. В горле пересохло, а в груди предательски защемило.       Просёлочные виды, встречавшиеся им на пути, отдавали гарью и свинцом. Выжженные пустыри, на которых ещё угадывались очертания фундаментов бывших жилых домов и сараев. Разбитые колодцы, поваленные заборчики с калитками, сиротливо вжавшись в землю, добавляли картине больше траура. В некоторых местах, которые встречались им позднее, высились скорбно наскоро сколоченные кресты и надгробия.       Чем дальше машина продвигалась вглубь чужой территории, тем страшнее становилась обстановка. Байльшмидт не мог больше всё это выносить. Чувство стыда пересилило и мужчина оторвался от удручающего пейзажа, потупив взгляд. Руки невольно сжались в кулаки, комкая смоляные брюки.       Беларусь, кажется, заметила перемены на чужом болезном лице. Гюнтер буквально чувствовал её пристальный, оценивающий и будто бы даже печальный взор. Решив не акцентировать внимание на этом, Арловская отвернулась к брату, легонько пихая того в плечо. На вопросительный кивок, девушка занялась причитаниями:       — Сашка, скоро мы? Уже вечность целую едем. Катька нас на калитке повесит вместо щита.       — Скоро, не нуди. — со вздохом на время “ожил” Александр.       — Мы же сразу домой? — удовлетворённая ответом всё ещё не унималась Ася.       — Сразу. Если и вызовут, то меня одного с головой достаточно будет. — тон русского сделался вдруг таким, будто тот пытается объяснить сестре нечто очевидное сродни таблице умножения.       Арловская на его поучающий тон слегка насупилась, светлые брови сошлись к переносице, хмурясь. Она не мешкала:       — Опять меня с Катрусей одну разбираться оставишь?       — Не преувеличивай. Ты же до этого сама отлично справлялась. — что-то ехидное промелькнуло в чужом на первый взгляд совершенно невинном утверждении.       Девушка и это не стерпела. Нарочито важно хмыкнула, приняв позу, в простонародье именуемую не иначе, как “руки в боки” и съязвила в ответ:       — Вот жучья ты личность, Шур. Сам поди боишься её, вот и увиливаешь.       Тишина вновь пролегла между ними. То ли Брагин не посчитал нужным отвечать на очевидную провокацию со стороны родственницы, то ли в словах Арловской имелась ощутимая доля истины. Долго рассуждать об этом, смиренно затихший в роли наблюдателя Байльшмидт не решился. Его разум тяготили другие думы и в целом мужчина ощущал себя довольно отстранённо, наблюдая за этой семейной “перебранкой”. Невесомо. Точно в вакууме.       Чужие реплики и обрывки дальнейших фраз доносились до него приглушённо, точно через толщу воды. В какой-то момент Гюнтер почувствовал тяжесть чужой ладони на своём плече. Лёгкая тряска для обращения внимания вывела немца из раздумий.       Последовало лаконичное стальное:       — Пошли, блаженный. Приехали.

***

      Выйдя из машины, Байльшмидт неловко, не без опаски осматривается вокруг. Очевидно, байки о лагерных застенках по прибытии не были прямой угрозой, а только жутковатой фигурой речи. Хотя немец не сомневался в том, что такой метод приструнения в случае неповиновения Александр использовать не поскупится. И будет, в общем-то, прав. Хотя его новый подчинённый пока ни коим образом не успел провиниться. Ну, именно самолично.       Следуя тенью за хмурым Брагиным и повеселевшей, хотя и чуточку нервной на вид Арловской, Гюнтер принялся рассматривать изначально заинтересовавшую его громоздкую постройку. А посмотреть, несомненно, было на что.       Так называемый “Дом Советов” — личная резиденция, в которой для удобства и надёжности проживали все союзные подконтрольные РСФСР республики. Само здание насчитывало в себе три этажа, по масштабам напоминая то ли приличную усадьбу, но без излишеств, то ли рабочее общежитие. Боевые действия затронули и этот дом — кое-где виднелись трещины, в некоторых стенах отсутствовали существенные части кирпичной кладки, а крыша почти полностью представляла собой решето. Все эти неровности и шероховатости значительно портили фасад союзной коммуналки.       Помимо основного здания, на приличном по площади участке имелась уже приведённая в порядок баня, чудом уцелевший огород с покосившимися теплицами и летняя кухня, на которой сейчас хозяйничала смутно знакомая немцу женщина. Фартук поверх износившейся военной формы с закатанными до локтей рукавами. Коротко и аккуратно подстриженные пшеничные локоны, сведённые к переносице в хмуром раздумьи брови придавали овалу лица хозяйки строгости и вместе с тем статности.       Женщина, помешав половником какое-то аппетитное на вид варево и опробовав оное на вкус удовлетворённо хмыкнула про себя. А после, точно почувствовав спиной чужое внимание на себе, развернулась навстречу приближавшейся к ней троице. И стоило ему оказаться ближе, Гюнтер понял, что это не кто иная, как...       — О, явились, не запылились. — скрестив руки на приличной по окружности груди, сурово выдала хозяйка летней кухни.       Байльшмидт стушевался, не зная, как реагировать. Нашлась с ответом раньше всех Настасья. Лёгкая, едва нервная усмешка расцвела на её устах, изрёкших:       — Катюш, а вот и мы! Я ж сказала, что привезу, вот и привезла. А ты ворчала... Зря, очень-очень зря! Ой, а что ты там варишь? — попытка непринуждённой болтовней разбавить в миг накалившуюся обстановку успехом не увенчалась.       Катерина Черненко, как удачно немцу вспомнилась её фамилия, не планировала обмениваться любезностями с братом, потому потуги сестры частично проигнорировала, махнув рукой, мол “сама глянь, не маленькая.” Несомненно, у Анастасии имелись представления о совести, но смекнув что-то себе на уме, девушка обернулась к Брагину с видом полного драматичного сожаления и удалилась дегустировать.       Гюнтеру доподлинно неизвестны взаимоотношения в этом славянском трио. Однако выводы за время своего вынужденного наблюдения он сделал следующие: во-первых, всё было максимально неоднозначно, во-вторых, Брагин, кажется, ладил только со своей младшей сестрой, а со старшей отношения были, мягко говоря, натянутые. Байльшмидт ожидал в лучшем случае вновь увидеть семейную перебранку, но уже куда более весомую, а в худшем — немного бытового насилия. Однако немец не угадал совершенно.       Женщина обтёрла руки о фартук, пребывая в раздумьи. А после уставилась на брата испытующе и уточнила:       — Как обстановка?       Александр дежурно с некоторой ленностью в голосе отрапортовал сестре:       — Всё решили уже, остынь.       — Да? А этого нахлебника ты чего в дом притащил? Забот мне добавил, аспид. — вновь взвилась Черненко, указав подобранным со стола половником в сторону дрогнувшего Гюнтера.       — Кстати говоря об этом. Где остальные? — игнорируя выпад в свою сторону, совершенно не мучаясь угрызениями совести, упомянул Брагин.       — Где-где... — она вновь отвернулась к столу, выискивая на нём какую-то приправу, кажется, сушёную петрушку, — Сам вот иди и посмотри! В хате стены латают. Если со вторым этажом не управятся к обеду, голодать будут, черти.       Александр кивнул, удовлетворившись таким ответом и бросил женщине перед тем, как пройти в дом:       — Блаженного сильно не кошмарь, — а после развернулся уже к немцу, подытожив, — Покамест Катерине помогать будешь, она тебе всё покажет и расскажет.       И был таков. Байльшмидту показалось, что Черненко вовсе не рада перспективе в лице такого как он “помощничка”. Она закономерно чертыхнулась, однако же, смирившись:       — Тьфу ты! Ладно уж. Ну и чего ты молчишь? Воды в рот набрал?       — Простите, я... — не шибко уверенно подал голос пруссак, но был ожидаемо прерван.       — Да не представляйся, знаю, кто ты. Как же не знать. — она с мрачным весельем цыкнула, — Уясни-ка вот что: кто не работает, тот не ест. Так что будешь халтурить — на пинках вытолкаю отсель. Ферштейн?       Гюнтер только и смог, что растерянно кивнуть в согласии. Кажется, женщина смягчилась из-за его понятливости. Она продолжила, подтянув к нему мешок, удачно устроившийся в углу:       — То-то же! Так, дуй сюда, мне ко второму картошку почистить нужно, на-ка вот. — и протянула тому нож.       Байльшмидт взялся за дело с особым усердием, потому как собственный желудок предательски заурчал. А закон этой святой обители гласил: “Кто не работает, тот не ест.”

***

      Гюнтер очень скоро убедился в положительных моментах работы под Катерининым присмотром на кухне. Нет, немец несомненно не стал бы возражать, доверь ему русский самую сложную, грязную и неблагоприятную работу. Выполнял бы с тем же рвением. Однако Байльшмидта вполне устраивала перспектива не пересекаться с другими союзными республиками. Особенно с поляком и прибалтами.       Трусость ли, чувство вины или нерешительность — пруссак до конца и сам не мог понять. Прекрасно зная о вздорном характере всех четверых, он не горел желанием “выяснять отношения”. Особенно на кухне украинки. И всё же словесных тычков в спину ему избежать не удалось. Успешно игнорировать было проще, ближе и понятнее. А дальше них не заходило по причине всё той же негласной протекции Черненко, которая не потерпела бы мордобоя на “своей территории”.       За первые пару недель его пребывания в Доме Советов в качестве жильца, не происходило ничего экстраординарного. Само жилище постепенно принимало свой цельный довоенный вид не без участия каждого из жителей. Выделенную ему комнату на третьем этаже с угла, пруссак привёл в порядок сам. Соседство с русским и его сёстрами на одном этаже мужчину почти не смущало. Почти.       С Александром Гюнтер со дня приезда лично виделся изредка, потому как русского вечно не оказывалось ни у себя в кабинете на третьем этаже, ни в доме в целом. Он гонялся в столицу по делам, хотя в те редкие моменты, когда они пересекались лицом к лицу, немец не видел шибко большого энтузиазма у Брагина по решению “стратегических задач” и “важных вопросов”. Он выглядел куда более суровым, помятым и как бы даже скучающим.       Ася вскользь сетовала на это пруссаку, потому что за всё то недолгое время его проживания здесь, именно Арловская общалась с немцем наиболее охотно и приветливо. Хотя и в девушке что-то переменилось после возвращения домой. Если с братом, сестрой и с ним Беларусь держалась непринуждённо, то с некоторыми личностями возникали... сложности.       Да, Андриус Лауринайтис был личностью вредной, однако работящей. Всегда оказывался при деле не без лёгкого тычка от Брагина. И, конечно, Гюнтер мог ошибаться, но пару раз ему чудилось, что Настасье некомфортно рядом с литовцем. Вся весёлость с её личика скрывалась, точно солнечные лучи в непогоду, уступая место напускной безучастности, таящей что-то, что Байльшмидт ещё не мог прочесть. Это настораживало.       И пускай немец не имел никакого морального права лезть с расспросами, он решил покамест понаблюдать за ситуацией. Всё-таки Арловская единственная, кто в этой советской коммуналке относилась к нему внимательно и незаслуженно по-доброму. Потому совестно было чего-то не знать и не иметь возможности помочь. Хотелось ответить добром на добро.       Домывая кастрюлю, Байльшмидт вдруг задумался, а знал ли Александр о такой специфике взаимоотношений его сестры с прибалтом? Сложно было сказать. Да и в целом, все эти лишние мысли о чужих симпатиях и антипатиях отвлекали пруссака от главного: он всё же беспокоился за своих братьев и тревожился за своё положение как ГДР настолько, что иной раз и кусок в горло не лез. Пока каких-то серьёзных требований к нему не предъявляли, но то было пока. А неизвестность, по понятным причинам, пугает любое разумное существо.       Вечерело. После ужина все союзные республики разошлись по своим комнатам, Катерина оставила Байльшмидта наедине с горой посуды. С которой он, к слову, почти разобрался. Монотонная работа в одиночестве помогала мужчине собрать мысли в кучу и разложить по полочкам.       Так бы он и сидел в тишине, окружённый мытыми блюдцами, тарелками, чашками да кастрюлями, если бы краем уха не услышал копошение и скрип кладовой двери в общем коридоре. Времени было уже прилично, почти за полночь. Все обитатели Дома в лучшем случае видели десятый сон, а в худшем — корпели над бумагами государственной важности. Проще говоря, всякое ночное хождение полностью исключалось за ненадобностью.       Гюнтер напрягся. Его некогда излишне суеверное сознание так и норовило подкинуть пару-тройку жутковатых образов, являвшихся источником тех странных звуков. Временами и сам дом казался немцу живым, по-своему говорящим через скрип старых половиц и шорохи в застенках. Однако всё это было не более, чем играми порядком уставшего разума пруссака.       Банальное любопытство пересилило страх и Байльшмидт юркнул из кухни в полуосвещённый коридор. Пройдясь до кладовки, мужчина решил прислушаться перед тем как исследовать знакомое помещение. Бух! Что-то грохнулось с характерным звуком. Либо мешок с картошкой, либо ящик с луком — по ощущениям немца. А потом раздалась чья-то ругань:       — Ну чего ты буянишь? Шум не разводи, весь дом на уши поднять хочешь? — до боли знакомый мужской голос с наглостью вопрошал.       — Пусти! Дождёшься, и я Шуре всё скажу, как есть. — женский голос скрипнувший отчаянием тоже был пруссаку знаком.       — Да что ты? А со стыда не сгоришь? Красуня моя, я ж по-хорошему хотел. Ну хочешь, посватаюсь к тебе после? Только скажи.       — Не трогай! Убери... Скотина!       Больше оставаться немым наблюдателем Гюнтеру не позволяла совесть. Мужчина с грохотом распахнул незапертую дверь, коридорная лампочка озарила светом кладовую. Картина была гадкая: трепыхающуюся, а ныне пристыженно замершую в удивлении Асю за правую руку крепко прихватил Андриус. Литовец, кажется, удивился не меньше. И всё же, по его лицу было понятно одно — серьёзной угрозы для себя и своего положения со стороны свидетеля в виде пруссака он не ощущал.       Перед тем, как справедливо возмущаться, Байльшмидт ещё раз посмотрел на Арловскую. На лице её читалось такое выражение, которое иначе как немую мольбу о помощи трактовать было невозможно. Гюнтер и сам не до конца понял, по какой причине поступил так, как поступил. Машинально дёрнул Литву за руку, заставляя отпустить Беларусь, а после встал между ними, закрывая девушку собой от скользких поползновений Лауринайтиса. Всё это мужчина провернул молча, потому что не знал, что лучше было бы сказать.       Но действия немца и без слов оказались вполне красноречивы. Ася за его спиной чуть расслабилась и удивлённо “ойкнула”, а Андриус разъярился:       — А ты чего лезешь, псина кухонная? Место своё забыл? Так я напомню.       — Я-то не забыл, — начал спокойно Байльшмидт — Да только лишнее себе из нас двоих позволяешь именно ты.       Ситуация выдалась скверная с самого начала, но поразмыслив, пруссак понял, что отступать сейчас будет в высшей степени грубо по отношению к белоруске. Литовца ответная колкость разозлила ещё больше. Лауринайтис, хватанув немца за грудки, комкая рубашку, выпалил:       — Голос прорезался и нарываться на неприятности выучился? Дурень, в чужие личные дела лезешь, когда ни черта не знаешь.       — Может и не знаю... Но тут видеть и слышать, как ты к ней пристаёшь, достаточно. Кто тут ещё псина? — совершенно не свойственно для самого себя, пруссак не стал съезжать с темы, чтобы замять весь конфликт.       То ли накипело у мужчины, то ли общий стресс в свете недавних событий сказался на нём, но Байльшмидт разозлился. Эмоция, которую он раньше испытывал крайне редко, сейчас била огненным ключом в груди. Нужно было успокоиться. Нужно было... На чужую вскинутую для удара руку в замахе, Гюнтер ответил. Вырвался из чужой хватки и со всей дури пихнул литовца. Тот с грохотом ударился о полки в кладовой, благо пустые, а то нагоняй от Катерины постиг бы всех и каждого, помимо самого Литвы.       На фоне запричитала Настасья:       — Боже, вы чего удумали! Гюнтер, послушай, ну пёс с ним, не надо так!..       Только слушать девушку уже никто из мужчин не стал. Зато своим лёгким мордобоем они удачно разбудили полдома. По крайней мере, на шум подтянулись поляк, оставшиеся прибалты со второго этажа и украинка с третьего.       — Вы тотально охренели. Ночь на дворе! — давя сонный зевок, обозначился Лукашевич.       Станислав, рассмотрев картину повнимательнее, прыснул со смеху, подметив:       — Ба! А я думал немчик вообще безобидный, а вон как гада разукрасил! Ась, из-за тебя, что ль?       Подоспевшие эстонец и латыш оттащили побитого, который всё ещё трепыхался, порываясь продолжить начатое:       — Пустите, дурни! Я из него всё дерьмо выбью!       — Да остынь ты, из тебя уже выбили. Не ёрзай. — прыснул недовольно Галанте, фон Бок кивнул, поддакивая реплике латыша.       Немцу, наконец осознавшему, что он натворил, про себя стало совестно перед теми, кого они с Литвой своей вознёй успели разбудить. Но более он ни о чём не жалел, потому что поступил по совести. Даже если ему за это светит что-то большее, чем простой поучающий выговор — пруссак согласен. Совестно ещё было перед Арловской, которую он, возможно, поставил в неловкое положение своей выходкой.       Девушка, к слову, первой ринулась к нему, хотя у Байльшмидта, в отличие от Лауринайтиса с двумя фонарями под глазами, только губа была разбита в кровь. Не критично, проще говоря.       Но Ася не смогла удержаться от того, чтобы начать его отчитывать с волнением:       — Гюнтерушка, ну и чего ж ты так? Зачем... Я же... Боже, сиди, я за бинтами сейчас.       — Ась, не надо, всё нормально. Не умру. — он добавил, понизив голос — Ты прости, мне показалось, тебе нужна была помощь.       — Нужна была, но я ж не знала, что ты его так отделаешь! — она отчего-то легко засмеялась — Спасибо, конечно, но где ты так удар ставить выучился, а, дипломат?       Немец стушевался, не решаясь отвечать. Катерина, ещё в самом начале только взглянув на всё действо с лестницы, вернулась на свой этаж, вероятно, за братом. Так и оказалось. Когда все чуть поутихли и разбрелись по двум противоположным углам, она появилась с Александром на пару.       — Вот, полюбуйся на этих дармоедов! И по ночам покоя нет. Сам разбирайся, но немчонка сильно не лупи, он мне ещё завтра нужен, хоть от кого-то польза есть в этом проклятом доме! — отчеканив злобно, развернулась, теперь уже обращаясь к поляку, эстонцу и латышу — А вы, три занозы, дуйте отсель!       Троица боязливо кивнула и юркнула на лестницу, уходя восвояси. Черненко же, чертыхнувшись напоследок, тоже проследовала к себе. На первом этаже, около многострадальной кладовой остались четверо: уязвлённый побитый литовец, нервно мельтешащая в попытках объясниться белоруска, уже порядком уставший от всего этого спектакля русский и молчаливый пруссак. Стрелка часов мирно указывала на второй час ночи.       — Значит так. Вы трое, завтра, вернее, уже сегодня утром явитесь по одному ко мне. Разбираться будем, какого чёрта вам всем не спится после отбоя. — вздох — Я понятно объясняю?       — Понятно. — ответ трёх лиц прозвучал одновременно, но с разной тональностью: злой, нервной и удивительно спокойной.       — Всё, а теперь расходитесь. — русский выждал, пока сначала литовец упрётся на свой второй этаж и только потом вместе с сестрой стал подниматься к себе.       Перед уходом, Александр обернулся к застывшему на лестнице Гюнтеру и иронично ухмыльнулся, окончательно сбив того с толку.