Chimera of the chapel

Часовня погрузилась в сумерки. Мерцание свечей растворялось во тьме, и Уилл уже не мог различить великолепные росписи на сводах, — даже если бы их не скрывало скользившее по стенам призрачное полярное сияние, вспыхивавшее в сакральных переходных пространствах. Он лежал на спине, неловко вытянувшись на двух деревянных досках, сложенных крестом, — и это был одновременно и символизм, и вынужденное ложе. Стоя на коленях, Ганнибал склонился над ним будто в молитве. Его ладони прижимали руки Уилла к краям горизонтальной доски, а тонкий кончик гвоздя упирался прямо в центр ладони. — Каждому воздастся по делам его , — процитировал Ганнибал. Некогда забытые слова всплывали из глубин сознания Уилла. Однажды он уже говорил это Беделии — и с тех пор они настойчиво и мучительно разъедали его изнутри, в надежде найти выход. В воздух взлетел молоток. — И как скворцов уносят их крыла, в дни холода, густым и длинным строем, так эта буря кружит духов зла , — прохрипел Уилл в ответ, задохнувшись, когда Ганнибал вбил гвоздь: один удар, второй, третий… до тех пор, пока ржавая спираль не вошла настолько глубоко, что прикрепила ладонь к доске. Когда он смог говорить, он с трудом выдохнул: — Я не вижу конца этой черной буре. А ты видишь? — Она гонит нас, не оставляя ни надежды, ни покоя , — ответил Ганнибал, проведя ногтем по гладкому запястью другой руки, пока не достиг центра ладони, и снова занес молоток. — Муки наши вечны; единственная нам надежда — лишь облегчение страданий, а не покой . — Любовь, в отличие от вожделения, — простонал Уилл, когда гвоздь порвал кожу. Сосуды лопнули, и кровь фонтаном брызнула во все стороны; Ганнибал лишь сжал плотно губы, когда капли попали на его щеку, — хранит в себе отпечаток вечности . — Мы еще не вышли из круга, — мягко заметил он, проводя пальцами по кровоточащей ране, от чего Уилл судорожно вдохнул, словно выброшенная на берег рыба. — Я не знаю, как долго я смогу выдержать шторм, — произнес Уилл, скованный страхом. С нечеловеческой силой Ганнибал поднял крест, к которому был прикован Уилл, и тяжесть собственного тела неумолимо потянула его вниз. Ноги беспомощно дергались, он чувствовал, как медленно скользит в бездну, когда… Он рывком пришел в себя. Первое, что он услышал — веселая, знакомая мелодия. Ария Хабанера из оперы «Кармен». Звук был настолько громким, что на мгновение заглушил все чувства, и даже звон собственных обнаженных нервов. Ощущение падения плавно перетекло из сна в реальность: он понял, что теперь заваливался на самом деле, отчаянно балансируя на ржавом неустойчивом ведре. Распахнув глаза, Уилл сдавленно ахнул — мир, со всеми красками и звуками, обрушился на него. Его не распяли. Он был примотан к грубой доске, а шея оказалась затянута петлей. Ведро, мокрое и скользкое, шаталось под ногами и в любую секунду могло выскользнуть из-под него. Все, что ему оставалось, — собрать оставшиеся силы и пытаться удержать шаткое равновесие. Но боль взяла свое. Глухой стон вырвался из его горла, когда взгляд упал на свежие длинные порезы от запястий до локтей. От шока он едва не оступился. Тонкими струйками кровь стекала в бочки, расставленные по обе стороны от него. Подобно ритуальным чашам, они были готовы принять последнюю жертву. После падения с мотоцикла в висках стучало, а в ушах звенела абсурдная, беззаботная музыка, льющаяся из стоящего неподалеку динамика. Посмотрев на количество крови в бочках, он понял, что разрезы нанесли совсем недавно — едва ли минуту назад. Однако он ясно ощущал, как вместе с кровью из него вытекала жизнь. Потребовалось немало усилий, чтобы не сорваться вниз, не оступиться и смириться со своей участью. Мысли в панике метались, словно он заблудился в лесу. И он никак не смог бы сейчас признать, что именно это — лучший из миров, как когда-то язвительно бросил Чилтон. То теряя, то вновь возвращая фокус внимания, Уилл заставил себя сосредоточиться. И вдруг, будто удар грома, мучительная мысль поразила его: он полностью голый; его тело выставлено напоказ. Между бедер безвольно висел член, дергающийся, как бледный червяк, каждый раз, когда он пытался удержаться на ведре. Унизительно. Но именно так и должно быть. Когда первый шок прошел, он смог осмотреться и увидел, что находится в подвале. Темно-серые тени сжимали пространство, делая его еще меньше, чем оно было на самом деле, и мешали рассмотреть детали. Ему необходимо было узнать, где Ганнибал, и что с ним сделал Мэтью. В любой момент его собственное состояние могло стать критическим. В темноте взгляд выхватил лишь одно: его одежда, завязанная в узел, лежала всего в двух футах от того места, где он висел. Даже в таком положении он почувствовал облегчение — грудь содрогнулась от тяжелого выдоха. Мысль о том, что он мог потерять записку, переданную им леди Мурасаки, была для него невыносимой. Помещение заполнило музыкальное крещендо, оперные стаккато и летящие триоли. Уилл зажмурился, готовясь к неизвестному, и крикнул: — Мэтью! Голос прозвучал скорее как прерывистый хрип — кровь и петля на шее выжимали из него последние силы. Но все же Мэтью, должно быть, услышал его: потому что в ту же секунду над ним вспыхнул свет. Подвал оказался куда стерильнее, чем он ожидал. Ровными рядами тянулись серебристые столы, вдоль стен теснились шкафы — все это напоминало военный бункер, если бы Уилл решил его описывать. Но думать о том, что это было за место не имело смысла. Это было неважно. Глаза постепенно привыкли к холодному флуоресцентному свету. И тогда он увидел: у двери, запертой на висячий замок, лежал обмякший, явно в глубоком обмороке Ганнибал. — Г… Ганнибал! — сорвалось с его губ. Уилл закашлялся, пытаясь прочистить горло от сжимающего зуда. — Ганнибал! Тем временем Мэтью кружился у шкафов, восторженно и неуместно напевая вполголоса. Уилл с яростью посмотрел на него; его руки дрожали, дыхание тяжело вырывалось из груди, но он изо всех сил удерживал тело в равновесии, чтобы не пошатнуться на скользком ведре. Он помнил, как читал о Мэтью Брауне, когда у него еще было свободное время, и как узнал, что тот сделал с Ганнибалом. Пресса не упустила ни одной подробности. И теперь, по иронии судьбы, он сам переживал предсмертный опыт Потрошителя: даже порезы на внутренней стороне рук совпадали по размеру, а ведро стало мучительным клише. Он хотел бы, чтобы у этих убийц не было чувства юмора. Ухмыляясь, Мэтью потянулся к небольшой стереосистеме. Ее размер вызывал у Уилла сомнения в том, что именно из этой коробки доносилась настолько оглушительная музыка, но все же стоило убийце повернуть ручку, как опера сменилась мертвой тишиной. Теперь комнату наполнил иной хор: капающая кровь и тяжелое дыхание. — Уилл Грэм, — промурлыкал Мэтью, подходя ближе. — Представь себе мой шок, когда я увидел твое лицо в новостях. Ты сбежал с человеком, которого сам же так любезно попросил меня убить. — Подвесить меня вот так — довольно неоригинально, — кисло заметил Уилл. — Только если… — он осторожно вдохнул и выдохнул. — Это божественное наказание? — Ты заставил меня поверить, что ты другой, — сказал Мэтью, подойдя пугающе близко. Уилл отвел взгляд, когда тот поднялся на цыпочки и принялся рассматривать раны на запястьях, вполголоса напевая недавно звучавшую арию. — Стой… — хрипло выдохнул он, когда Мэтью наклонился и лизнул тонкую красную струйку, стекающую по краю пореза. Уилл содрогнулся от отвращения, стараясь мысленно отстраниться от острой боли, словно иголками пронзившие руку, пока Мэтью наконец не насытился. — Что ж, видишь ли, у меня была целая теория, когда меня снова закрыли в палате… — протянул Мэтью, отклонившись назад и, к счастью, прекращая свое мерзкое занятие. В тот момент, когда он отвернулся, Уилл кинул взгляд на Ганнибала, все еще лежавшего без сознания у противоположной стены. Он осторожно качнулся на ведре, издав оглушительный скрип, но это его не разбудило. Холодная тяжесть от потери крови медленно распространялась по всему телу, а головная боль переросла в нестерпимую мигрень. — …о тебе, обо мне и о Потрошителе, — закончил Мэтью. — Там действительно хватает времени на размышления, — тихо ответил Уилл. — Слишком много «одиночек», — раздраженно произнес Мэтью, вскидывая руки, пытаясь придать словам больший вес. — В одиночную камеру помещают только тех, кто представляет опасность для других пациентов. — Да, а еще ястребы — это одиночки, помнишь? — лицо Мэтью перекосилось в насмешливой гримасе. Он постучал пальцем по виску Уилла. — Надо было мне тебя послушать. Ты правильно понимал: мы с тобой не из тех, кому позволено наслаждаться чужим восхищением, тем более вместе. Мы радуемся в одиночку, охотимся в одиночку, процветаем в одиночку. И все это поклонение героям… Ну что ж, скажем так, я это перерос, когда увидел, как вы, голубки, поженились. — Убеждения меняются и адаптируются, — пробормотал Уилл, осторожно сгибая руки и проверяя, сохранилась ли в них чувствительность. Тут же мелкие иглы пронзили запястья. Мэтью усмехнулся: — Детка, ты говоришь о религии. А я говорю о другом. Тебе трудно уследить за разговором, я понимаю. Я вообще в шоке, что в таком состоянии ты еще со мной разговариваешь. Уилл проглотил желчь с привкусом железа и выпрямился, стараясь не показывать слабость. — Тебе нравится смотреть, как твои жертвы унижаются, Мэтью? — спросил он с вызовом. Он знал, с самого начала Мэтью находил в нем что-то притягательное, даже не столько плотское; Уилл был лакомым кусочком для любого бродячего убийцы, желающего чего-то грандиозного. — Я тебе настолько нравлюсь? — Мне нравится то, что ты делаешь. Я видел, что ты сотворил с Драконом. Ух! Если так ты представляешь себе самооборону, мне бы хотелось глянуть, что ты сделаешь ради развлечения. — Развлечения? — верхняя губа Уилла дрогнула в слабой усмешке. — Ты так себе представляешь развлечения? — Я так представляю месть, — заявил Мэтью, явно восхищаясь своим остроумием. — Это пафосно и клишированно, знаю. Но иногда мне нравятся клише. Где бы оказались такие как мы, если бы не они? Уилл почувствовал, как ноги становятся ватными, а веки тяжелеют. — За что именно ты хочешь отомстить? — с усилием выдавил он, на этот раз уже не сумев толком согнуть руки. — За то, что ты бросил меня и оставил гнить, — бросил Мэтью. — Остальное было лишь приправой. Знаешь, собрать вокруг себя стайку, с ним во главе, это просто ужасная демонстрация лицемерия… Скукотища! — растягивая гласные, он громко крикнул последнее слово, и оно отозвалось гулким эхом. — Мы могли бы сделать нечто великое, ты и я. А теперь ты — ничто. Он пнул Ганнибала в бок, перевернув его на спину. Голова безвольно качнулась, и впервые Уилл по-настоящему испугался, что тот не очнется, пока не станет слишком поздно. — И он тоже, — добавил Мэтью. — Ты был пешкой, Мэтью, — постарался собраться и твердым голосом произнести Уилл. Он понимал, что единственный способ добиться положительного результата — быть предельно честным. Если Мэтью осознает собственную ничтожность, им станет проще управлять. — Когда я послал тебя за ним, я думал, что посылаю тебя на смерть. Мне всего лишь было нужно, чтобы он понял, что я на это способен. Взгляд Мэтью стал острым, как дротик. Уилл ясно услышал свист лезвия в воздухе — и почувствовал, как оно слегка царапнуло по коже, остановившись рядом с меткой Ганнибала. Он зарычал, готовясь к удару, но нож опустился еще ниже. — Ты наглый. Мне это нравится. Лезвие остановилось, касаясь лобковых волос. Уилл зашипел, стиснув зубы, пытаясь сохранять спокойствие. Мэтью чуть надавил — легко, но ощутимо. — Такая красивая вещь… Как жаль, — голос Мэтью звучал пугающе мягко. Изогнувшись, лезвие скользнуло под вялым членом, и плоской стороной приподняло его. Одного движения хватило бы, чтобы причинить непоправимый вред. Уилл зажмурился, стараясь смириться с мыслью о невообразимой боли. Но вместо этого Мэтью скучающе фыркнул и отстранился. Уилл сгорбился, посмотрев на него сквозь влажные ресницы. — Верже — вот те, за кем ты охотишься, — попытался он снова, тщательно расставляя акценты. — Я мог бы помочь тебе. Я знаю их лучше, чем они сами о себе знают. А Ганнибал видел материалы, которые Алана собрала на тебя. Мэтью рассмеялся, но хохот тут же оборвался тяжелым вздохом. — Какое разочарование. Я не думал, что ты начнешь ползать у моих ног. Или ты просто утратил хватку, раздавая поручения пешкам и перекладывая все на других? Кровь отливает от твоей головы быстрее, чем ты успеваешь соображать. — И что это тебе даст, кроме того, что ты станешь самым разыскиваемым преступником ФБР? Мэтью ухмыльнулся. — Если я умею что-то по-настоящему, я должен позволить миру узнать об этом. Разве не так рождаются знаменитости? Разве не так появляются легенды, которые становятся мифами? Внезапно он рванул ближе, прямо к нему — так резко, что Уилл от неожиданности вздрогнул и едва не сорвался с шаткого ведра. Мэтью опустил руки ему на бедра, и Уилл изо всех сил пытался уйти в глубины собственного сознания, лишь бы вычеркнуть себя из чудовищной реальности. — Ты думаешь, все это ради тебя. Нет. Это ради меня. Я создан для большего. Ты знал это. И он знал это. Уилл оскалился, уклоняясь от навязчивых рук Мэтью. — Ты сам себя подставил. Ни один из нас не потратил бы на тебя ни минуты. — Скоро и о вас двоих никто не вспомнит. — Тогда зачем весь этот фарс? — Чтобы эти идиоты в Бюро поняли: именно я прикончил Ганнибала-Каннибала и его драгоценную проститутку. Я, и никто другой, — прошептал Мэтью, проводя большими пальцами по кровоточащим ранам на запястьях. Уилл прикусил язык, сдерживая мучительный крик, застрявший внутри. В ином состоянии он бы огрызнулся, что он не был проституткой Ганнибала, но сплетни о его личной жизни звучали так настойчиво и утомительно, что казалось проще не спорить, а позволить другим думать все, что они хотят. Головокружение накатило новой волной, и он пошатнулся. Ведро под ногами жалобно скрипнуло по бетонному полу. Собрав последние силы, Уилл плюнул в лицо Мэтью. Во рту он чувствовал только вкус железа, но слюна оказалась чистой. Уилл надеялся, что тот выйдет из себя, но этого не случилось. Наоборот, Мэтью выглядел почти довольным. — Плевать, что ты сделаешь и как нас убьешь, — пробормотал Уилл, закрыв глаза и представляя звериную красоту работ Потрошителя. — Ты никогда не сумеешь повторить то, на что способен он. Подражатели пытались, но они так и остались лишь подражателями. Твоя личность утонет среди остальных дилетантских копий. — Ты болтливее него, — заметил Мэтью, кивнув в сторону неподвижного Ганнибала. — Я вижу все твои убогие попытки, можешь даже не пытаться его разбудить. Я накачал его очень мощным наркотиком, он не очнется еще как минимум час. Но к этому моменту уже нечему будет оживать. Я даже думал выставить вас вместе на публике… вы это заслужили. Сердце Уилла болезненно сжалось, проваливаясь в пустоту. — Разве я не милосерден? — воскликнул Мэтью, прижимая обе руки к груди. — Скажу банальность: у тебя мания величия, — отозвался Уилл. Ослепительно улыбнувшись, Мэтью вновь замурлыкал арию из «Кармен», осторожно опустившись около тела Ганнибала. Он так пристально окинул его взглядом с головы до ног, словно на ярмарке выбирал мех ценного животного. Зрелище оказалось достаточно мерзким и пугающим, чтобы Уилл мог оставаться в сознании еще какое-то время. Мэтью щелкнул языком, и наклонил голову, рассматривая Потрошителя. Почти с сожалением. Возможно, потому что поймать его оказалось настолько легко. — Я сказал ему, что могу стать ирокезом, — протянул Мэтью, — присвоить его убийства себе. Ему идея не очень зашла, а вот тебя увлекла смена ролей. Ты для него маски примеряешь? Уилл не ответил. Он исчерпал последние силы и волю, просто чтобы остаться в сознании. Мэтью наворачивал круги по подвалу, словно акула в поисках добычи. Подойдя к Уиллу, он коснулся его руки, и это легкое прикосновение было наполнено благоговейным любованием пролившейся крови. Но Уилл почти уже ничего не чувствовал. Кончики пальцев щекотали кожу, отдаленно напоминая ощущение онемевших мышц. Кровь вытекала из открытых ран вместе с жизнью. В упорстве выжить любой ценой он едва ли мог посоревноваться с Ганнибалом. Мэтью, видимо, понял, что Уилл вновь отключается, потому что внезапно дал болезненную пощечину. Звон в висках тут же вырос до рева; он застонал и едва не сорвался с ведра. Петля резко царапнула горло. — Ганнибал… — хрипло пробормотал Уилл. — Ты хочешь его возвысить? — Я думал об этом, — протянул Мэтью, кивнув. — Но ты прав. Это было бы слишком банально. Я придумал нечто более макиавеллистское. Он бросил последний взгляд на Уилла и вновь вернулся к телу Ганнибала. Грэм тут же пожалел, что задал вопрос. Было страшно смотреть, как легко Мэтью поднял и прижал к себе обездвиженное тело Лектера. Уилл дернулся — чисто инстинктивная реакция на сюрреалистичную картину, а не на боль. Мэтью ухмыльнулся и вытащил кривой нож, — тот самый, каким когда-то был выпотрошен сам Уилл. — О, будь уверен, я в курсе твоей печальной истории, мой друг, — весело пропел Мэтью. Он поднес лезвие к обнаженному горлу Ганнибала, но тут же замер, ничего не сделав. — Я перечитал все статьи о той девчонке, с которой вы играли в семью. Эбигейл, верно? Уилл резко вдохнул, чувствуя жгучую кислоту в груди; словно призрак, имя Эбигейл повисло в воздухе. Не обращая внимания на реакцию на свои слова, Мэтью продолжил: — Я не мог не поинтересоваться. Почему же Потрошитель хотел, чтобы ты именно так увидел ее смерть? Я долго думал, пока вновь не открыл дело Гарретта Джейкоба Хоббса. Он уже любил тебя тогда, понимаешь? Именно поэтому он знал, что только это причинит тебе такую боль. Тон Мэтью казался извращенно утешительным, когда он рассуждал о прошлом Уилла и Ганнибала. — Скажи, кто играл маму, а кто — папу? — Стой, — слова сами собой вырвались из горла, а разум тонул в беспорядочных, неконтролируемых эмоциях, которые он не мог отфильтровать. — Мэтью, не надо. Просто остановись. — Часть меня почти понимает, — протянул тот, — Потрошитель — прекрасный монстр. — Пожалуйста… — голос Уилла сорвался. — Нет, нет… Мольба была слишком близка к отчаянию, и Уилл едва не захлебнулся. Он не мог пережить это снова. Не мог смотреть, как кровь того, кого он любил, утекает в канализацию; не мог смотреть, как он умирает, оставаясь парализованным. Мэтью лишь усмехнулся, не отводя взгляд. А затем надавил ножом. Из горла Уилла вырвался хриплый, почти звериный стон; доска под ним заскрипела, и он едва не свалился с ведра. Боль рвала бока и виски, но за ней вырисовывалось окончательное, простое осознание: он не может жить с ним. Он не может жить без него. Он любит Ганнибала Лектера больше, чем кого-либо в своей жизни. Может быть, он — единственный, кого Уилл по-настоящему любил. — Не отворачивайся, и ты увидишь, как легко смертный может убить Бога, — протянул Мэтью. Голова Ганнибала сильнее откинулась назад. Он втянул носом воздух около его шеи, ухмыльнувшись, прежде чем снова повернулся к озлобленному и отчаявшемуся Уиллу, чья ярость рвалась наружу быстрее, чем он успевал задуматься. — Я хочу смотреть, как свет гаснет в твоих глазах, пока я его убиваю. Вот и все. Каким-то образом, не смотря на бешенную усталость, из глаз Уилла потекли слезы. Не боль была причиной. И не унизительное положение. И хотя ему не хотелось смотреть, ему пришлось. Ганнибал был уязвим, был под угрозой — и, Господи, Уилл любил его. Невыносимо мириться с мыслью, что тот никогда об этом не узнает. — Нет… не надо, нет, — бормотал он сквозь отчаянные всхлипы. Мольба сорвалась с губ, когда Мэтью поднял руку, готовый перерезать Ганнибалу горло. Но, смотря прямо на Уилла, он не заметил, как глаза Ганнибала распахнулись. В одно мгновение все изменилось. Мэтью обнимал его так, что тот не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Но Ганнибал всегда думал быстро и расчетливо. Наклонившись, он зубами вырвал нож из пальцев Мэтью и резко дернул головой, вонзив лезвие в чужой рот, пока Мэтью не успел опомниться. Под этим углом лезвие скользнуло вверх, прямо в челюсть; из горла хлынула кровь, и Мэтью, захлебываясь, пошатнулся, словно от тяжелой болезни. Уилл почувствовал мгновенное облегчение — и тут же его накрыла новая волна головокружения. Ведро под ногами жалобно заскрежетало о камень, и он содрогнулся всем телом. Ганнибал, резкий и безжалостный, вывернулся и, перехватив рукоятку ножа, одним быстрым движением вогнал лезвие глубже в череп. Мэтью захохотал, захлебываясь красной пеной; его глаза закатились, когда Ганнибал провернул кинжал, пробив ему мозг. Лицо Мэтью превратилось в изуродованную, окровавленную маску — почти невозможно было сказать, что секунду назад это был живой человек. Никогда в жизни Уилл не чувствовал себя спокойнее. Ганнибал бросил на пол корчащееся в лужах крови тело. Его собственная шея оказалась нетронутой, ни малейшей царапины, — Уилл усмехнулся и опустил голову, позволив себе увидеть густые, тяжелые сгустки крови, скопившиеся в бочках под ногами. Он застонал, когда Ганнибал тем же окровавленным кинжалом перерезал петлю, а затем снял его с ведра, распутывая веревки, приковавшие его к доске. Уилл рухнул на него сверху, перепачкавшись в крови, и пытаясь удержать равновесие. Все вокруг потускнело, растворившись в темно-серых тенях подвала, кроме тепла Ганнибала. И запаха смерти. — Как?.. — прохрипел Уилл, вцепившись в него, пока тот нес его к одному из металлических столов. Ганнибал усадил его, обхватив за бедра, и в последний миг подхватил руками, не позволив завалиться на бок. Уилл никогда не видел его настолько сосредоточенным. Каждое движение Ганнибала было сосредоточено на одной цели — сохранить его жизнь. Уилл мог бы даже поаплодировать ему за то, что тот хоть раз в жизни умолк, если бы сам не был на волоске от потери сознания. Ганнибал не обратил внимания на его слова: он зашивал раны, и наспех перевязывал — благо аптечка нашлась в подвале Верже. По крайней мере, Уилл думал, что Мэтью притащил их именно туда. Время то неслось, то останавливалось, когда Уилл проваливался в забытье и вновь возвращался. Каждый раз, едва он терял сознание, Ганнибал больно щипал его за шею, приводя в чувство. Когда он закончил зашивать раны, то ответил на вопрос, который Уилл задал в момент ясности: — В юности я увлекался различными химическими соединениями. И выработал себе толерантность к некоторым препаратам, чтобы подобных ситуаций не возникало. Я не хочу, чтобы меня застали врасплох. — Ты все это время был в сознании? — невнятно пробормотал Уилл. — Только во второй половине. Увы, я все еще человек. — Ганнибал… — едва слышно сказал Уилл. Он обхватил коленями его талию, мягко, почти незаметно, чтобы не акцентировать внимание. Пока Ганнибал перевязывал другую руку, Уилл с усилием поднял забинтованную ладонь и коснулся его щеки. — Я люблю тебя. Ганнибал выронил рулон пластыря. Быстро придя в себя, он чопорно сорвал обертку и закончил перевязку. — У тебя сильная кровопотеря, Уилл. Я должен отвезти тебя в больницу, но тебе не о чем беспокоиться… — Я тебя люблю. Ганнибал поднял глаза, встретился с ним взглядом — и почти сразу отвел их. — Я должен назначить тебе еще и компьютерную томографию, скорее всего у тебя сотрясение мозга от… Чувствительность в руках Уилла по-прежнему отсутствовала, но он смог наклониться ближе. Онемевшие ладони легли на грудь Ганнибала, служа опорой, когда он, пошатнувшись, припал к его губам. Поцелуй вышел неуклюжим: зубы щелкнули, рот Уилла остался приоткрытым, а губы Ганнибала сомкнулись при первом прикосновении. Уилл прижался ближе, жадно ища чего-то, что нельзя было понять, но чего хотелось сильнее всего. Ганнибал слегка наклонил голову, позволив их ртам соединиться. Они едва касались друг друга, прежде чем Уилл попытался поцеловать его еще раз, скользнув мягким, горячим языком. Но Ганнибал мягко оттолкнул его, сохраняя дистанцию Его губы скривились в мучительной борьбе, а в глазах горело чистейшее страдание. — Я люблю тебя, — прошептал Уилл уже тише, смягчаясь. — Я люблю тебя, Ганнибал. — Уилл… — голос Ганнибала дрогнул; решимость таяла, мышцы лица напряглись от сдержанности. Уилл мог быть на грани бреда, едва удерживаясь на плаву, но сейчас он знал одно: он любит Ганнибала. Всем сердцем. — Поцелуй меня, — прошептал он. — Не дай мне уйти во тьму без тебя. И в этот миг в поведении Ганнибала что-то изменилось. Он обхватил его лицо ладонями и поцеловал так, как Уилл давно хотел. Земля могла бы взорваться и разлететься на мельчайшие осколки; он чувствовал, как его кости перемалывает в труху под лавиной этого чистейшего внимания. Поцелуй вышел коротким, но сладким. Ганнибал обхватил по очереди обе губы Уилла, напоследок коснувшись языком, и в последний раз прикоснулся в мягком, бережном поцелуе. — Никогда, — твердо ответил он, обхватив раненые руки Уилла. — Мы вместе пройдем через все круги ада, и даже дальше. Уилл тихо рассмеялся, с облегчением, почти беспомощно. Черт. Они это заслужили. И с этой мыслью мир начал тускнеть, погружаясь во тьму.

***

Утомительная больничная атмосфера уже давно не вызывала никаких эмоций. Куда сильнее Уилла поражало другое: сколько раз он уже проходил через травмы и новые шрамы, но дверь в загробный мир так и оставалась запертой. Руки ныли и зудели под тугими бинтами, но все это казалось пустяком по сравнению с тем, что он испытал. Подвешенный, словно на распятье, над безжизненной пропастью смерти. Теперь же боль была признаком выздоровления. Он разлепил глаза; засохшая корка осыпалась и щекотала кожу на щеках. Комната напоминала палату в той домашней больнице под Версалем. Вплоть до цветовой гаммы интерьера и минимального оборудования, больше подходящего для гостевой комнаты, чем для настоящей клиники. Уилл опустил глаза: на нем лежало мягкое одеяло, а руки были плотно перевязаны до самых локтей. По крайней мере, он был одет. Воспоминания о том, как он обнаженный и жалкий, как беспомощная, выброшенная на берег рыба, дрожал на жестяном ведре, надолго останутся с ним. Но он хотя бы не умер. И Ганнибал тоже. Уилл ждал его. И когда десять минут спустя с тихим скрипом отворилась дверь, сердце тут же сделало кульбит. Но вместо Лектера вошел Майло из Франции. Грэм невольно нахмурился и тут резко повернул голову влево, проверяя, точно ли он не в Версале. Но нет: окно другое, и дверь иного цвета. — Это ты или я оказались в другой стране? — Я работаю в организации «Врачи без границ», — с сильным акцентом произнес Майло. Он протянул ему чашку кофе, и Уилл благодарно ее взял, приподнявшись с заметным усилием. — Я могу поехать в любое место. Уилл кивнул, изобразив необходимую заинтересованность. — Мы все еще на Кубе, — наконец ответил Майло. Он говорил медленно, но Уилл не верил, что причина кроется в незнании английского. Скорее он просто осторожно подбирал слова, просеивая каждую мысль, прежде чем выбрать ее и озвучить. — Где Ганнибал? — Он уехал две ночи назад, — ответил Майло и успокаивающе поднял ладонь, заметив, как Уилл напрягся. — Сказал, что ждет тебя в Хорватии и что вместе вам путешествовать слишком опасно. Спустя секунду мышцы начали расслабляться, хотя внутри, словно в колодце, каждый раз поднималась мутная вода тревоги, стоило ему и Ганнибалу оказаться порознь. Это было утомительное чувство, от которого он никак не мог избавиться, не важно знал он о скорой встрече или нет. — Хорватия? — переспросил он в замешательстве. Майло подошел к единственному стоящему у стены комоду и, кряхтя опустившись на колени, достал из верхнего ящика стопку конвертов. Вернувшись к Уиллу, он положил их ему на колени. — Он велел, чтобы ты в первую очередь прочел этот, — пояснил Майло, указав на красный конверт. — Мне тебя оставить? — Эм… да, пожалуйста. Если можно, — неловко выдохнул Уилл и замер, когда тот без лишних вопросов повернулся к двери. — Он… он правда убил твоего отца? — Да, — последовал спокойный без тени колебания ответ. — Тебе это действительно интересно? — Не совсем. Мне любопытнее другое: как одна услуга способна обернуться несколькими с твоей стороны. — Это не такие уж и услуги, — произнес Майло. — Мой отец был чудовищем, а не человеком. Уилл понимающе кивнул. Он правда не ожидал, что Майло по первому звонку перелетит через океан. Его мысли невольно вернулись к вопросу, сколько же людей еще в долгу перед Ганнибалом. И тут же он отвлекся и задумался, что случилось с телом Мэтью. С домом. Пюрешкой. Верже. Внутри зиял колодец, и мутная вода грозила подняться, заполнив легкие. — Прочитай письмо, малыш, — сказал Майло, и Уилл бросил на него кривой взгляд. Прошло чертовски много времени с тех пор, как кто-то называл его «малышом». Тем более мужчина возраста Ганнибала. Майло вышел, оставив его одного в тихой комнате. Помня о порезах и аккуратности, Уилл осторожно вскрыл красный конверт — с тем же нетерпением, с каким ожидают найти выигрышный лотерейный билет. Из середины листа действительно выпал билет, но это оказался билет в один конец, на поезд до аэропорта. Письмо оказалось коротким: Дорогой Уилл,

Твое выздоровление проходит успешно, и к тому времени, как ты прочтешь это письмо, то, скорее всего, будешь достаточно здоров, чтобы отправиться в путешествие. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я покинул тебя, но я нашел в твоей одежде координаты, которые Леди Мурасаки оставила нам. Я не хотел рисковать, вдруг место, куда бы она нас ни отправила, имело свои временные рамки. Я буду ждать тебя в Хорватии, независимо от того, что я там найду. Твой маршрут готов в полном объеме и учитывает все детали. В каждом следующем письме будут подробно описаны следующие шаги.

Я должен попросить тебя не читать эти письма все сразу, хотя бы для комфорта твоего разума. Я не хочу, чтобы пересадки сбивали тебя с толку, и, кроме того, ожидание вкуснее обжорства.

Я бы попросил тебя вскрыть второе письмо, как только ты сядешь в поезд.

Пока ты ждешь дня, когда тебе предстоит отправиться в дорогу, советую прочитать новости. Я оставил Мэтью с подарком, на который ты, надеюсь, обратишь внимание. Для тебя тоже приготовлен подарок — нужно лишь внимательнее присмотреться.

Есть много способов отнять жизнь.

P.S. Я попросил Майло проверить наш прибрежный дом. Пюрешка давно исчезла. Думаю, Алана и Марго нашли ее вскоре после того, как нас поймали, так что можешь о ней не беспокоиться.

С пылкой искренностью, Ганнибал Уилл тяжело вздохнул, дочитав до упоминания о Пюрешке. Его тронуло, что Ганнибал предугадал, что это окажется его самым большим переживанием, помимо того, где сейчас сам Ганнибал. Его все еще слегка раздражало то, что он уехал один, но при этом понимал, почему он так поступил. Если в Хорватии действительно существовало место, куда их отправила Леди, нельзя было терять времени. Уилл способен путешествовать и один; он просто не хотел. Теперь он отчетливо, словно оторванную конечность, ощущал отсутствие Ганнибала. Он проверил билет и обнаружил, что дата отправления стояла на завтра. То ли совпадение, то ли Майло получил указание ввести ему стимулятор. Впрочем, Уиллу было все равно. Он пошарил в тумбочке, и открыв единственный ящик, нашел планшет Ганнибала. Это немного его удивило, но он уже понял, что Лектер хотел, чтобы он проверил новости. Поэтому Уилл не стал тратить время на дальнейшие размышления и открыл Tattlecrime. Внезапно слова «Есть много способов отнять жизнь» обрели смысл.

«Найдено лицо Подражателя, отрезанное руками династии миллионеров Верже!»

«На месте убийства Подражателя найдены следы ДНК Марго Верже и ее жены!»

«Дело Мейсона Верже вновь передано в суд на фоне новых шокирующих улик!»

Ни слова о них. Каким-то образом Ганнибалу удалось стереть их присутствие из всех сводок новостей. Он всегда умел профессионально заметать следы, и это не должно было его удивлять. Ганнибал снял кожу с лица Мэтью, подставив Алану и Марго. Они слишком много знали и слишком откровенно им все рассказали, когда сообщили им о возобновлении дела Мейсона. Подобную смерть невозможно было представить как доказательство их невиновности. Уилл усмехнулся. Вот он, обещанный дар. Они с Ганнибалом неоднократно говорили, что Алана не должна умереть. Но смерть, по его логике, могла означать не только гибель, но и пожизненное заключение и разлуку с близкими. Он надеялся, что Марго окажется достаточно умна, чтобы переложить вину на Алану и спасти себя. Приятно было осознавать, что лицо Мэтью скальпировали. Уилл выключил планшет и откинулся на пирамиду из подушек. И снова усмехнулся, потому что эта новость оказалась едва ли не самой воодушевляющей и трогательной из всех. Он не знал, как дошел до такого момента в своей жизни, но он был уверен: Ганнибал Лектер — самый невероятный человек из всех, кого он когда-либо встречал.

***

На прощание Майло неожиданно обнял его. Это показалось странным, но Уилл неловко похлопал его по спине одной рукой. Парень, видимо, чувствовал себя немного одиноким. — Передай ему от меня спасибо, — попросил Майло. — За что? — искренне удивился Уилл. — Каждый день я просыпаюсь и знаю, что моя жизнь без боли — это его заслуга. Уилл выдохнул и подумал, что Ганнибал мог быть и доброй силой, когда он этого хочет. Или, может быть, мир все еще делился на оттенки добра и зла, и Ганнибал просто чаще склонялся на сторону зла. Сам Уилл не знал, куда его отнести, но был уверен в одном: каждый день он узнавал что-то новое о Ганнибале Лектере. Тот мог быть и бескорыстным, и эгоистичным. Потенциально — таким же серым, каким Уилл часто ощущал сам себя. — Спасибо, что снова позаботился обо мне. — Saugios kelionės , — ответил Майло с легкой, своеобразной улыбкой. Уилл раньше времени покинул кубинский таунхаус, рассчитывая, что по пути к вокзалу хоть и не встретит серьезных препятствий, но все-таки могут возникнуть некоторые трудности. К счастью, он недооценил местных жителей: многие из них знали английский и охотно показывали дорогу. Поэтому на станцию он приехал на два часа раньше отправления. Хоть Ганнибал просил его дождаться посадки в поезд, Уилл все же решился вскрыть второе письмо сейчас. Из сложенного конверта выпал билет на самолет. Дорогой Уилл,

Хоть я провел три тяжелых года в клетке, вдали от тебя, меня все еще мучает мысль о том, что я не могу с тобой говорить. Пока ты выздоравливаешь — ты рядом, и в то же время тебя нет. Когда мне в голову приходит мысль, которой мне хочется поделиться, я поворачиваюсь к тебе — и только в этот миг вспоминаю, что ты спишь и не услышишь того, что я хочу сказать.

Я хотел бы рассказать тебе о Хорватии.

Я объездил весь мир, но одно из самых прекрасных мест, что мне довелось увидеть, — это национальный парк Крка. Непоколебимые скалы в основании водопада — зрелище, которое стоит увидеть. Я часто мечтал сам отвезти тебя туда. Вода там настолько чиста, что в нее можно опустить ноги, и многие так и делают. За водопадом нет ни зданий, ни искусственных сооружений: лишь свежий воздух и дикая природа. Когда я приезжал туда, я был один, и это было совсем не так волшебно, каким я представляю это место рядом с тобой.

Не говоря уже о том, что я с нетерпением жду момента познакомить тебя с хорватской кухней.

Надеюсь, ты уже отправился в путь, ведь я буду предвкушать каждый твой шаг, зная, что с каждой минутой ты приближаешься ко мне. Я скучаю по тебе, Уилл — если вдруг тебе нужно услышать это прямо.

Твой перелет в Европу займет чуть меньше двадцати четырех часов, с несколькими пересадками. Сожалею, если это помешает тебе отдохнуть. Я рекомендую тебе поспать во время десятичасового перелета: я добился для тебя билета в первый класс. О безопасности можешь не беспокоиться — тебя ждет экспресс-очередь на каждой посадке.

Прочти мое третье письмо, когда окажешься на первом рейсе.

Если же ты читаешь это раньше, чем я сказал, значит, нам еще предстоит поработать над твоим терпением, непослушный мальчик.

С наилучшими пожеланиями, Ганнибал Уилл густо покраснел. С какой стати Ганнибал называет его «непослушным мальчиком»? И как он вообще узнает, прочитал ли Уилл письмо до того, как сесть в поезд, или нет? Разве что можно предположить: в откровенной лжи Уилл никогда не был особенно хорош. Он просто подрывал любые ожидания. Он заставил себя подавить порыв немедленно вскрыть третье письмо и старался не представлять голос Ганнибала, произносящий последние слова. Хорватия звучала заманчиво. Он никогда там не был. И все же ничто не казалось ему важнее, чем вновь увидеть Ганнибала. Поезд прибыл с опозданием на целых тридцать минут.

***

Аэропорт оказался не таким уж тяжелым испытанием, как он опасался. На стойке регистрации хватило беглого взгляда на билет, и его тут же провели в VIP-коридор. Быстро проскочив металлоискатель, он очутился в зале ожидания. Вокруг него сновали десятки мужчин в деловых костюмах и чопорная дама с пуделем на коленях. Уилл сел в кресло и, поставив рядом сумку, снял обувь и облегчением растер ноющие стопы. Майло одолжил ему кроссовки, но они оказались на размер меньше, и боль от них была настолько сильной, что заглушала даже душевную. Он вскрыл третье письмо наперекор желанию Ганнибала. До вылета оставалось еще полтора часа. Дорогой Уилл,

Я сегодня сентиментален: ты храпишь, и этот звук кажется мне таким же прекрасным, как хор певчих птиц. Я вижу, как ты хмуришься, но не стоит отчитывать меня за глупые сравнения. Интересно, спишь ли ты сейчас на самом деле? Расскажешь ли ты о своих снах, когда мы снова будем вместе?

Я вспоминаю свое пребывание в BSHCI и спустя время не могу понять, как мог создать у тебя ложное впечатление о дилемме между нами. Сказать, что меня не задела новость о твоем браке, — значит солгать. Осознание того, что руки другой души лежали на твоей коже, что ты поклялся и пообещал себя ей, наполнило меня медленной смертью. Впервые за долгие месяцы я почувствовал, что начинаю гнить.

Даже если твой брак с Молли не поколебал моей уверенности, что ты вернешься, все же я был безутешен: каждую ночь я думал о том, как она прикасается к тебе.

Теперь я понимаю всю нелепость этих чувств, но тогда я был один в маленькой коробке.

У меня не было сил бороться даже с самыми глупыми мыслями.

Я не жду, что ты скажешь мне тоже самое о своем браке, но хочу, чтобы ты знал: все удовольствия, которыми я предавался во Флоренции, были пусты. Потому что они были не с тобой.

Пожалуйста, открой следующее письмо только после посадки на второй рейс.

Искренне, Ганнибал Сжав в руке очередной посадочный талон, выпавший из конверта, Уилл сглотнул подступившую к горлу горечь. Он не злился на Ганнибала, но злость на Беделию и Флоренцию останется в нем навсегда. Хуже всего было то, что Уиллу все-таки удалось двигаться дальше, пусть и не на долго, и он разрушил жизнь Молли лишь потому что не хотел признавать очевидного: их с Ганнибалом судьбы связаны навечно. Быть вместе — их единственная конечная точка. Он откинулся назад и закрыл глаза, игнорируя совет Ганнибала поспать во время десятичасового перелета. Следующий перелет тоже прошел в сонной размытости. На нем Уилл смог вздремнуть, поэтому к моменту, когда начался десятичасовой перелет первым классом, он был готов насладиться роскошью, которая прежде была ему недоступна. Прежде чем открыть письмо, он заказал бокал шампанского. Собравшись с духом и решив, что Ганнибал не мог приготовить ему ничего худшего, он вскрыл конверт. Почерк выглядел особенно изящным, словно Ганнибал нарочно иронизировал над собой. Дорогой Уилл,

К тому моменту, как ты читаешь это письмо, твое путешествие в Европу уже в самом разгаре, и мы увидимся прежде, чем рассвет дважды взойдет над горизонтом.

Надеюсь, тебе понравится это место. На хорватских пастбищах я буду с волнением ждать тебя.

Но я хотя бы смогу думать о тебе.

Когда я смотрю, как ты спишь, как твои раны затягиваются, мой взгляд неизменно падает на твои губы. Самоконтроль — капризный спутник, особенно после того, как я узнал тебя. Даже сейчас я делаю паузу после каждой строки, чтобы еще раз посмотреть на тебя.

Уилл слегка ухмыльнулся. Ганнибал признался, что стал жертвой чего-то неловко-человеческого, — это редкость сама по себе. Но услышать, как он так прямо выражает физическое влечение, было почти неслыханно. Сказать, что Уилл был доволен тем, в какую сторону повернуло письмо, значило бы не сказать ничего. И все же желание спрятаться, будто слова вот-вот сорвутся со страницы и сомкнутся на его горле, оказалось настолько же сильным, как и удовольствие. Он так и не смог понять идиллического взгляда Ганнибала на его тело. Не то чтобы он никогда не видел набросков обнаженных фигур. Уилл просто не знал, что думать. Его никогда не тянуло к мужчинам. Он решил, что громкий стук сердца, заглушающий тревогу, должен доказать: Ганнибал давно уже его притягивал.

Ты внушил мне, что честность — главное условие нашего союза. Поэтому я должен признаться в том, что происходит в моей голове в последнее время, иначе мое молчание породит ложь. Инцидент с нашим покойным Мэтью пробудил во мне собственнический голод по тебе, тот, который мне знаком в фундаментальном контексте. Голод, знакомый мне с самых основ, вырос и расправил плечи. Видеть твое тело — все равно что поджигать себя: этот огонь уже не погасить.

Я нахожу облегчение в своем неизбежном отъезде, потому что то, что я чувствую к тебе, скручивается, гремит и обрушивается на меня, как мокрый снег. Я смотрю на твои губы и вспоминаю наш поцелуй. Я не могу смотреть на твои губы и помнить что-то еще. Я не могу смотреть на тебя, не смотря на твои губы. Этот цикл поглощает меня.

Кожа Уилла пылала. Лицо залилось румянцем, и ему пришлось спрятать предательскую улыбку в рукав рубашки и продолжил чтение. Для большей уверенности он скрестил ноги.

По правде говоря, я тоскую по тебе так, как Парис тоскует по Елене. Я ослеплен своим влечением к тебе, эта слепота, если ее не обуздать, неизбежно ранит меня. Но я не променял бы ее ни на что, даже на самые изысканные дары. Ты — самое прекрасное и даже больше: великолепный призрак, что бродит по залам моего начала и сторожит далекие двери моего конца.

Прости за эти слова, но я хочу поклоняться твоему телу. Я бы часами одаривал каждую твою часть, чтобы затем нанести твой облик на карту и развесить воспоминания о тебе по всем галереями своей памяти. Я знаю, что твое отношение ко мне может ограничиваться простыми телесными удовольствиями и мимолетными поцелуями. И все же, если ты чувствуешь то же, что и я, я лишь надеюсь, что ты примешь мою любовь такую, какая она есть — всепоглощающей.

Позволишь ли ты мне вкусить тебя? Прикоснуться к тем местам, которых не касались твои даже самые близкие любовники? Ты ведь знаешь: я коснулся каждого уголка твоего разума. Я знаю, что ты чувствуешь меня даже во снах.

Худшее, что могло произойти, только что произошло: Уилл возбудился в самолете. Кто бы мог подумать, что чтение таких на первый взгляд невинных строк доведет его до такого? Он крепче сжал бедра, но это лишь усилило назойливую пульсацию в растущем члене. Он хотел бы прямо сейчас сказать Ганнибалу, что позволит ему сделать все, что угодно. Он никогда не думал, что однажды дойдет до этого, но это было правдой. Спасибо Мэтью, открывшему ему глаза и внушив голод. Он мог не знать, что предложить. Не знать, как себя вести. Но он знал одно — он хотел этого.

Не оскорбит ли тебя, если я признаюсь, что ты мне снился? Сон был о нас под шелковыми простынями, о твоем экстазе, о жаре твоей кожи под моими руками. Во Флоренции я грезил о том, чтобы заняться с тобой любовью на мягкой траве тосканских холмов, хотя, возможно, это было бы слишком распутно для тебя.

— Все, что угодно, — вырвалось у Уилла вслух; он захлопнул рот, когда услышал нотки отчаяния в голосе. Ему было трудно сдерживать реакцию на это письмо: рука, закрывшая губы, сжалась в кулак от напряжения. Пульсация внизу стала невыносимой.

Если эти желания смущают тебя, не думай о них и не выполняй их — я не буду пытать тебя требованием. Я перестану мучить тебя и скажу лишь одно: я желаю тебя во всех смыслах.

Ты мне нужен, Уилл.

С самыми искренними пожеланиями, Ганнибал Уилл осторожно положил ладонь член, пытаясь унять нарастающее желание. Он бы отдал все, лишь бы услышать, как Ганнибал скажет ему лично, что он нужен ему. И поймал себя на мысли: сумеет ли он действительно этого добиться. — Ублюдок, — пробормотал он почти с нежностью. Он поблагодарил вселенную за темные брюки и за складной столик, который закрывал его непристойный вид от взглядов бортпроводников. И все же, когда спустя несколько часов он заказал сэндвич с индейкой, он был уверен: румянец все еще окрашивал его щеки в яркие, непристойные цвета. Чем дольше тянулся полет, тем сильнее росло нетерпение Уилла. К концу просмотренного фильма Хорватия казалась еще более далекой, чем прежде, хотя расстояние до нее уже сократилось до минимума. Весь перелет он сжимал четвертое письмо, а затем и на автобусной станции, билет до которой он нашел в конверте. Ганнибал не уточнил, когда именно следовало открыть последнее послание, и Уилл решил, что прочтет его в автобусе, на последнем отрезке пути к полуострову Истрия. Пейзажи, что открылись ему с самого выхода из аэропорта, казались нереальными. Гигантские скалы, и цвета настолько яркие, что их можно было принять за неон; архитектура, напоминавшая нетронутые временем города Греции. В воздухе стоял запах дыма, соли и чего-то похожего на тимьян. Наконец, когда он очутился в тесном автобусе, а городские кварталы сменились сельскими видами, Уилл вытащил пятое, последнее письмо и разрезал конверт скрепкой, которую отыскал в кармане. Дорогой Уилл,

Я уезжаю сегодня вечером в Хорватию. Не знаю, когда ты проснешься, но молюсь, чтобы это случилось скоро. Я поручил Майло разбудить тебя, если ты не очнешься к дате отправления. Очень надеюсь, ты не обидишься, если так и выйдет. Ты так ценишь спокойный, непрерывный сон.

Мне стало любопытно, что именно оставила нам моя тетя на этих координатах. Спрятать их в компасе — значит придать им больший смысл, чем я пока способен понять. Я буду ждать тебя на виду, чтобы ты не заблудился на открытых равнинах полуострова Истрия. Обещаю: тебе не придется меня искать.

Хочешь, я расскажу о том дне, когда впервые встретил свою тетю?

Я молчал почти пять лет, когда дядя забрал меня к себе. Я ел их еду, не благодаря в ответ, и долго не признавал Леди той законной семьей, какой она была для меня на самом деле. Я был таким же циничным и непокорным, как любой подросток. Леди расспрашивала меня о том, куда я сбегал по ночам, а я на третий день, как они меня забрали, пригрозил ей смертью. Я провел лезвием по ее горлу, когда они с дядей спали, и ждал, пока она проснется, прежде чем перерезать горло.

Когда она открыла глаза, она не вздрогнула. Лишь посмотрела на меня и спросила:

— Боль, за которую ты цепляешься, всегда такая острая?

Я не убил ее. Почему — не понимаю до сих пор.

На следующее утро она приготовила мне яичницу-болтунью, и я сказал ей «спасибо».

Я никогда никому не рассказывал о своем прошлом настолько подробно. Врожденная потребность рассказывать тебе все переполняет меня, и я надеюсь, ты простишь этот поток признаний и исповедей. Я хотел бы, чтобы ты понял меня во всех отношениях, когда придет время. И я надеюсь узнать тебя полностью — изнутри и снаружи.

С нетерпением жду нашей встречи, мой дорогой Уилл.

С теплом, Ганнибал Уилл убрал письмо в карман, перебирая в уме новую информацию. Он был рад узнать о Ганнибале больше, но нетерпение уже выжигало. Казалось, земля содрогнется под его уставшими ногами, если разлука продлится еще хоть на миг. Никогда прежде он не ощущал такого притяжения, даже когда искал Ганнибала во Флоренции или в Литве. Даже тогда, когда в полночь брел по железнодорожным путям. Его остановка оказалась конечной. Автобус притормозил у подножия огромного зеленого склона. Уилл ступил на каменистую дорогу и оглянулся, провожая взглядом шумную удаляющуюся машину. Отсюда были едва видны очертания городов, и не было ни одной живой души, кроме скота. Он двинулся через поле в надежде, что знаки подскажут ему путь. Овцы бродили по изолированным акрам: пятнистые, шоколадно-бурые и белоснежно-молочные. Он провел ладонью по шерсти одной из них, проходя мимо стада и направился на север, к самому высокому холму. Вокруг было слышно лишь негромкое блеяние. Сначала он не заметил Ганнибала, стоявшего на коленях среди плотного стада овец. Но когда он поднялся, его силуэт возвысился над кроткими животными. Уилл увидел, что он был одет в темно-коричневый комбинезон, под которым виднелась джинсовая рубашка на пуговицах. Волосы под хорватским солнцем казались чуть посеребренными, а кожа потемнела и приобрела новый оттенок, будто он провел здесь не дни, а недели. Уилл неосознанно задержал дыхание при виде этой мирной картины. Он бросил сумку в траву и пошел к нему. Ганнибал не замечал его целую минуту, увлеченный любопытными овцами, которые что-то ели с его ладони. Он улыбался и гладил одну из них, думая, что никто не смотрит. Потом он поднял глаза и увидел Уилла — и выражение его лица застыло. Уилл остановился. Между ними оставалось всего несколько шагов. Ветер пронесся мимо, трепля волосы и мешковатую одежду. Сначала улыбнулся Уилл, а потом — Ганнибал. Они оба живы. Эта мысль громче всего билась в голове Уилла. Он без колебаний сократил расстояние между ними, схватил Ганнибала за протянутую руку и притянул к себе, чтобы поцеловать. Ганнибал сразу ответил. Поцелуй был долгим. Им предстояло многое наверстать. Уилл позволил Ганнибалу прикусить его нижнюю губу, а сам коснулся уголков его рта — нежно и сдержанно, из переполнявшей сердца привязанности. Солнце садилось за холмы, золотой свет просачивался сквозь промежутки между их телами и вспыхивал в каждое мгновение, когда они прерывались, чтобы вдохнуть. Ганнибал мягко притягивал его лицо к себе снова и снова, наслаждаясь каждым прикосновением. Все время он держал ладонь на шраме на щеке Уилла — то нажимая, то поглаживая. Уилл скользнул по его плечам, то задерживаясь в прядях волос, то цепляясь за свободную ткань рубашки, которая на Ганнибале выглядела непривычно и оттого еще более привлекательной. Это оказался лучший из всех возможных миров для него. Чилтон ошибался. — Я люблю тебя, — прошептал Уилл. На этот раз это были не бред, не потеря крови, не страх и не смятение. Он знал, что говорит, и не беспокоился, что слова унесутся ввысь, прямо в стратосферу. Ганнибал нежно прислонился своим лбом к его, и его губы расплылись в искренней улыбке. — Я тоже люблю тебя, — ответил он. Чистое, откровенное признание. Милосердное в своей простоте. Уилл усмехнулся и боднул его в ответ. Они обнялись, и это объятие оказалось крепче всех прежних. Уилл прятал не сходившую с лица улыбку в изгибе шеи Ганнибала. Тот гладил его по волосам и шептал что-то ласковое в ткань его рубашки. Они держали друг друга, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом, переходя от игривых, исследовательских поцелуев к безмолвным объятиям и долгим взглядам. В их глазах горело немое обещание и пылающая преданность, выкованная долгим странствием, пробелы которого не могли заполнить никакие письма.