Влечение

Пухлые уста вырисовывают на чувственной шее замысловатые узоры, те своими игривыми лозами вжимаются в кожу, оставляя до одури колючий, удушающий след, что сочится, прожигает горло, мирно прячась под язычком. Пряди, что подобны изумрудам средь густой мглы, вжимаются в леденящую плитку. Вода стекает по ним, поглаживает влажными следами, обжигающими струйками стремится ниже – туда, где тела воссоединяются, теряют всякую индивидуальность, желая лишь одного. Души смешиваются в омерзительный, - или прекрасный, он еще не решил, - бурый окрас, лепестки губ стыдливо выпускают нежные звуки, пока странное чувство растяжения снизу отзывается в позвоночнике Итоши неконтролируемой дрожью, а мурашки начинают бегать в причудливых хороводах. В какой-то момент Исаги останавливается, душ накрывает своей мокрой пеленой уже двоих, когда тот прижимается лбом между его лопаток в поисках тепла иль опоры, а, быть может, и вовсе желая просто стать как можно ближе, страшась того, что больше не в силах будет ощутить весь жар, что исходит от Рина в это мгновение – неизвестно, по крайней мере, ему так кажется. Крепкие руки проходятся по бокам, растирают, успокаивают юношу, что теряет тягучие остатки реальности, позволяя привычной рациональности отойти на второй план, а эмоциям завладеть им. Все спят. Они в дальней купальне. И никто не помешает им насладиться похотью, что так давно витала вокруг. Рин чувствует себя благословленным, избранным ангелом и богами, кажется, что вместо крови по внутренностям циркулирует искрящееся, чистое золото, пока он нежится в объятиях того, кто заставляет все его нутро искриться от желания, истинной жажды порочных утех, пока трепещущие от ласк ноги едва могут удерживать его над слизким полом. Пальцы поджимаются, очаровательные пучки ресниц скрывают потерянный взгляд, когда Йоичи двигается. Так медленно, умопомрачительно и до убогого легко. Так, словно Итоши был создан под него, будто мир еще при рождении знал, кому он принадлежит, на чье имя он будет позорно молиться бесстыдными ночами, скрывая блаженные рыдания в мягких складках пушистой подушки. Это волшебно. Все заботы испепеляются под зажмуренными веками, время словно вернулось в момент до Большого взрыва, вселенная замерла, а они и вовсе никогда не существовали. В голове нет места связным мыслям, лишь странные яркие пятна витают в глубокой тьме подсознания, клубятся средь золотистой жидкости, а после смешиваются с кислородом, оседают тяжестью под ребрами, забираются хитрющими лапами в самые легкие и сжимают. Это не Рин держит ладони на стене, не он утыкается носом в них и тихонько скулит от возбуждения, томно разливающегося внизу живота. Оно скользит по венам его члена, заставляет истекать липкими соками, соблазняет Исаги наклониться, положить голову на рельефное плечо и взглядом проследить за собственными пальцами, что лениво собирают вязкую смазку, растирают вокруг очаровательно большого ствола, ногтем шаловливо задевая уретру. Брови поднимаются от шипения над ухом и он перестает дразнить, оставляет россыпь поцелуев на напряженной спине, ускоряется, в такт двигая рукой, надавливая на чувствительную плоть и потирая у основания, когда всхлипы сверху пытаются подавить. И от этого действа Итоши так чертовски хорошо. Он горбится, прикусывая губы до алых бусин, лишь бы не вести себя слишком открыто. Ощущений так много. Это сложно и желанно. Это пугает и завлекает, тяга к Йоичи – это очередной вызов, игра, которая должна закончиться отвратительными слюнями на его подбородке, высунутым языком и голом. Серотонин, дофамин или магия эльфов с третьесортного романа - он замечает, осознает как какое-то дерьмо кипит в его организме, и будет оно проклято, - и сам Рин будет проклят за прогулы биологии в средней школе, - когда он узнает его название, однако это потом. Ныне желание все больше, оно поглощает его подобно безжалостному, убийственному цунами, въедается где-то снизу опасным ядом. Вселенная вот-вот взорвется. Унизительные, неприличные хлюпания разносятся по тесной кабинке. Исаги находит нужный угол, свободной рукой приподнимает его ногу, раскрывая сильнее. Это опасно, оба знают, одно неосторожное движение и они упадут, оставят красочные гематомы на прелестных конечностях, заставят кости скрипеть от боли по собственной глупости, но вожделение сильнее разума, что уже никогда не удастся назвать чистым. Поддаться друг другу сейчас для них означает одно: отдаться друг другу навсегда. - Ты такой… о боже, какой же ты, - шепчет Йоичи ему в затылок, звук разбивающихся о пол капель совершенно не заглушает хриплый говор, скорее создает симфонию, дополняет его и без того чудный вид. - Заткнись, - голос предательски вздрагивает, теряя желанный повелительный тон. Теперь это звучит как просьба. Совершенно постыдная и тихая просьба, что приторно пристает к барабанной перепонке, а после горячей карамелью обволакивает ум. Разноцветные пятна внутри вновь зашевелились, пощекотали его желудок на прощание и направились ниже. Они перебираются по их сплоченным телам, вскарабкиваются под мышцы Исаги, даруя удовольствие. Тот явно не догадывается о шаловливых цветах, но ощущает их тошнотворный эффект на себе, Рин уверен. Низкий звук разносится по стенам, ползет между каждой трещинки на полу и выскальзывает в коридор, растворяясь в тишине спящего здания. Пылкий сапфировый взор скользит по гладкости напротив, Йоичи больше не может сдерживаться, скидывает мнимые оковы хоть какой-то сдержанности и хватает юношу за подбородок, наконец впиваясь в его восхитительные уста. Итоши хмурится недовольно, но отвечает с усердием и жадностью, язык проскальзывает внутрь, неловко проводит по ряду зубов, пока вкус мятной пасты не начинает обжигать, переходить холодком на его уста и десна. Он не знает, что делать, позволяет вести себя, охотно подставляя податливый рот. Губы Исаги грубые и нежные, жаждущие и равнодушные, гладкие и израненные, влюбленные и… Итоши не придумал, не смог найти и остатков знаний на донышке чаши сознания. Вселенная взрывается. Отчаянный крик срывается одновременно, ладонь сжимается на твердом члене, настойчиво лаская, а скользкие стенки не успевают покрыться похотливыми последствиями, прежде чем опустеют. Йоичи придерживает его, опускаясь рядом на колени. Твердость сырого пола раздражает кожу, что страдает от неприятного давления, однако сейчас они не готовы думать об этом. Только не тогда, когда время осязаемо, а вселенная продолжила расширяться. Не тогда, когда их души рассоединяются, сознание проясняется, а теплые, интимные объятия как-то происходят сами по себе. До встречи, моя милая вечность.