Соната для второй скрипки

Настал третий день моего прибывания в этом проклятом лагере. Долго не буду расписывать своё утро; скажу лишь, что плоховато выспалась в тот день, непонятно почему. Впервые за всё время здесь решила расчесаться и почистить зубы. В последние два года очень нерегулярно слежу за всем этим, из-за чего пришлось более короткую причёску сделать. На построении и завтраке перекинулись парой слов с Томиславом, а вожатый в своей речи объявил тот самый концерт, про который говорила Мику, а также то, что на сегодня никаких мероприятий не планировалось. После завтрака мы с Томиславом направились в библиотеку. Как я и думала, он собирался сидеть там со мной до полудня. Хорошо, что после обеда у него «занятие» с Мику, а то бы я точно свихнулась. Когда мы пришли в библиотеку, то сразу сели за стол, а я решила попробовать его занять чем-нибудь отличным от общения: — Может, тебе какую книгу подобрать… — А? Да нет, спасибо. Я сам плохо представляю, что хочу почитать, — ответил пионер, — можешь что-нибудь вспомнить из философии, что ты читала? — Философии… Дай подумать, — «снова на намёки напрашиваешься?» — Да, хорошо, — ответил Томислав и откинулся на спинку стула. — Любовь — одно из фундаментальных свойств человеческого существа, таких же, как совесть, ум, честь, свобода. Любовь встречается очень редко, и огромное большинство людей любви не переживают, а удовлетворяются только ее имитацией, — быстро протараторила я и резко замолчала, а затем пояснила, — учебник философии, — разумеется, никаких учебников с подобным бредом я не читала, а сказала просто нечто, что пришло в голову философо-образное. — Интересное наблюдение… Я об этом никогда не задумывался. Как ты думаешь: любовь существует? — «та-ак, неужели мы к чему-нибудь наконец-то придём?» — Я… Думаю… Что существует… — я принялась мять свою юбку, но теперь не столько из злости, сколько для того, чтобы этот баклан научился связывать стеснительные темы с моим подобным поведением, — я раньше думала, что её нет, но теперь мне кажется, что есть, — после этих слов я к тому же опустила взгляд в пол, так что волосы начали закрывать моё лицо от пионера. — Что же заставило тебя переосмыслить свои взгляды? — Ну… Я наверное встретила её вживую, — «давай, дружок, строй логическую цепочку.» — Знаешь, мне тоже так кажется. Поначалу, я не верил в любовь, но теперь сомневаюсь в том, что я был прав, — «неужели? Кто-то научился использовать свою голову не только для еды?» — Правда? А где ты встретил её? — спросила я довольно уверенно и посмотрела на Томислава глазами полными надежды. — У Агнии и Алекса… — «...» — Я помню, как мы говорили с Сашей на эту тему. Он совершенно изменился, когда стал общаться с Агнией, — «...» — Мы с тех пор не говорили, но его поведение изменилось кардинально, да и взгляд стал абсолютно другой. — Вот оно как. Наверное ты прав… После этого я резко замолчала, повернулась к столу и взяла первую попавшуюся книгу. «Неандерталец... Я, я просто не знаю таких слов, какими можно описать этого... этого...» Томиславу очень повезло, что он вскоре встал из-за стола и пошёл к книжным полкам. Иначе я бы его точно удавила чем-нибудь. Однако через минут десять он вернулся на своё место и сказал: «Давно хотел прочитать эту книгу.» Я лишь кивнула, не отрываясь от своей. «Наверняка взял что-нибудь из своих любимых марксистов.» Делая вид, что сильно увлечена чтением, я на самом деле размышляла о дне сегодняшнем. «Надо хорошо продумать то, что я буду делать после ужина. Очевидно, что надо бы сходить к Мику и перепроверить, что хотя бы она меня правильно вчера поняла. После позора с Агнией у меня уже нет такой уверенности в своих навыках убеждения. Ах да, ещё надо не забыть попросить её не распространяться по поводу нашего с ней общения, придумать бы только к этому разумное объяснение... А ещё я хотела уточнить, почему она не предложила мне поучиться у неё японскому.» Пока я прокручивала все эти мысли в голове, то сама не заметила, как начала клевать носом, а вскоре и вовсе уснула. Разбудил меня знакомый ангельский голосок моей самой любимой пионерки в этом лагере: — Приветик! — как будто намеренно громко сказала Агния, зайдя в библиотеку, «и тебе, сука, не хворать!» — Доброе… Добрый день. — Ответила я, сняла очки и начала их протирать. — Неважно у тебя дела идут? — «и правда, что ходить вокруг да около? Давай сразу унижать свою подругу прямо на глазах у её «возлюбленного», тьфу Боже.» — Как видишь… — Товарищи, — начал Томислав, а меня от его обращения передёрнуло, — я, наверное, пойду. Разузнаю, как там дела у пингвина и что с радио. — Хорошо, Томи. Удачи! — быстро ответила Агния. — Да, пока… — сказала я, надеясь, что он и правда отправится куда-нибудь на Северный полюс. «Какой ещё, к чёрту, пингвин?» Томислав вышел из библиотеки, а я повернулась к Агнии, которая села на стул рядом. — Сочувствую, — сказала пионерка. — Ничего. — У нас с Алексом всё так быстро и легко закрутилось, сама не поняла, как оно произошло, — «и где благодарность? Ладно, ты не поняла, на что именно я намекаю, но это я тебя на всё это надоумила. Но нет, я всё сама, это я такая молодец. Не говоря о том, что этот Санёк всё за тебя сделал, а ты в этом действе — просто актёр второго плана.» — Это здорово. Очень рада за вас. — Спасибо! Но ты не переживай, и у тебя всё получится, я точно знаю. — Почему? — хотела спросить я про себя, но случайно сказала вслух. — Потому что вижу, как ты себя ведёшь в его компании. И он этого не может не замечать, не слепой же он! — «я бы не была так в этом уверена. Будь он слеп, это многое бы объяснило.» — Наверное и правда так. — Что читаешь? — Читаю... — я посмотрела на обложку книги, которой всё это время прикрывалась. — Перевод богословских трудов Владимира Лосского. — И как, интересно? — с явным удивлением в голосе и непониманием во взгляде спросила Агния. — Да. — Я бы такое никогда не стала читать, — «а не помешало бы! Безбожная страна и безбожный народ...» — На вкус и цвет товарищей нет. — Угу, наверное, — сказала Агния и взяла со стола книжку, которую читал Томислав, — эту тоже собираешься читать? — Не-а, эту Томи читает, — ответила я, взглянув на книгу. «Какая-то очередная бредятина недоучки, считающего, что он познал этот мир. А название какое пафосное: Структура реальности. Агния могла бы что-нибудь подобное написать в альтернативной реальности, в которой её бы одарил Всевышний хотя бы крысиным мозгом.» — Удивительно, как вы с ним сошлись. А почему тебе интересна христианская литература? — Ну, — «тебе честно ответить или поберечь твои гордость и психику?» — мне интересно разбираться в человеческом поведении. А кто может в этом понимать больше тех людей, которые исследуют его источник. — А какой у него источник? Разве не наш мозг? — Мозг есть и у животных, но их поведение почему-то очень сильно отличается от людского. — А разве так уж сильно? — «Господи, какая же ты тупая!» Я уже набрала побольше воздуха в грудь, чтобы по пунктам расписать, в чём эта дурафья не права, но за окном послышался горн, созывавший пионеров на обед. — Ничего себе, как время летит, — сказала Агния, — мы с Алексом договорились пообедать вместе, пойдём с нами? — Мне не очень хочется есть, спасибо за приглашение. — Ну, как знаешь. Тогда до вечера! — Пока. Агния вышла за дверь, а я обессиленно опрокинула сжатый кулак на стол. Уже не впервые за время моего пребывания в этом дьявольском месте безумная ярость в течение диалога с умалишёнными постепенно перетекала в апатию и разочарование во всём роде человеческом. Затем я просто положила голову на тот же стол и закрыла глаза. «Надеюсь, что хотя бы на время обеда меня никто не будет раздражать своим бессмысленным существованием.» После этих мыслей я почти сразу уснула. Разбудил меня скрип открывающейся двери. В библиотеку зашёл вожатый. — Добрый вечер. — Добрый, — «неужели я так долго проспала?» — Как дела, как работа? — Всё хорошо, спасибо. Утром было несколько посетителей. — Замечательно. Они взяли какие-нибудь книги? — вожатый подошёл ближе к столу и присел на его край. — Нет, тут читали. — Что же, хоть так, — после этих слов он посмотрел на книги, лежащие на столе, — а эту кто читал? — спросил он, указывая на мою многострадальную книгу. — Я читала, — «готовимся к содержательнейшему антирелигиозному ликбезу.» — Интересно. Порекомендуешь к прочтению? — Пожалуй, порекомендую... — ответила я, широко раскрыв глаза от удивления. Сий товарищ не перестаёт меня поражать. Вожатый взял книгу в руки и пролистал её содержание. «Какие главы тебя зацепили?» — спросил он. После недолгого раздумья, я ответила: «Я пока немного успела прочитать. Самое мне интересное — глава про богословское понятие человеческой личности.» Вожатый, глянув в оглавление, перелистнул на нужную страницу и прочитал вслух: — "Поэтому неотъемлемый от человека образ может стать подобным или неподобным, и это вплоть до крайних пределов: предела соединения с Богом, когда обиженный человек, по слову святого Максима Исповедника, становится по благодати тем, что есть Бог по природе, или же предела последнего распада, ко­торый Плотин называет «местом неподобия» и помещает его в мрачные бездны аида." — ... — я просто вопрошающе взглянула на собеседника и не находилась, что можно на это ответить. Не говоря о том, что цитата звучала очень странно и нескладно. — А, вот оно что... — сказал вожатый после нескольких минут размышлений, — можно же это было гораздо проще описать. — Может тогда смысл того, что пытался передать автор, исказился бы. — Сомневаюсь. Хотя, кто знает, — он закрыл книгу и вернул её на то же место на столе, откуда взял, — твой отец, видимо, священник? — Да, — «знаю, к чему ты клонишь; бедной девочке запудрили мозги враги народа.» — Хорошо, — и снова я ожидала любой другой реакции, но не такой. — Вы не скажете, что всё это — просто сектантство? — Почему я должен так сказать? — Ну, всё-таки вы советский человек и, к тому же, педагог. — Так-то оно так. Но кто я такой, чтобы подобные вещи говорить ученику по поводу его источника размышлений и саморазвития, — вожатый, всё это время смотревший в окно, повернулся лицом ко мне, — да и наш мир слишком сложный, чтобы смотреть на него с какой-то одной точки зрения. Физик увидит мир с одной стороны, биолог — с другой, теолог — с третьей. И все будут правы, а истина заключена в комплексной сумме всех этих взглядов. Я лишь кивнула в ответ и задумалась. Конечно, говорил он вроде бы логичные вещи, но как же они непривычны и непонятны в контексте нашего времени и в рамках окружающей марксистской догматики. «Интересно было бы подробнее узнать о его взглядах на мир. И как он ко всему этому пришёл.» — Хочешь что-то спросить? — сказал вожатый. В ответ я молча подняла взгляд на него. — На твоём лице явно читается какой-то вопрос. — Вроде нет. — Как скажешь, — снова получила я наименее ожидаемую реакцию. Вожатый встал и направился к двери. — Не... — начала я, а он остановился и развернулся ко мне лицом, — не подскажете, как вас лучше называть? — Как тебе удобнее. Я понимаю, когда обращаются ко мне, — ответил вожатый и улыбнулся. — Тем не менее... Как вас зовут? — Владимир. — А отчество? — Боже упаси тебе меня по имени-отчеству звать, — тут он засмеялся, — скажи тогда и ты, как тебя лучше называть. — Аня. — Хорошо, — ответил он и отдал воинское приветствие, — скоро ужин начнётся, пойдёшь? — Да, конечно. Мы вышли из библиотеки, и я заперла её на ключ, после чего почти сразу прозвучал горн. Через пять минут мы уже стояли у входа в столовую. — Спасибо, — сказала я. — За что? — За интересную беседу. — Всегда к твоим услугам. Приятного аппетита. — Взаимно! Очередь на этот раз двигалась тоже довольно бодро. Получив еду, мне пришлось сесть с Томиславом, поскольку он увидел меня и махнул рукой. — Привет, — сказал он, когда я села рядом. — Привет. — Как твой день прошёл? — Хорошо, спасибо... А твой как? — И мой хорошо. Всё, что планировал, сделал. — Здравствуйте, товарищи! — хором сказали Агния и Алекс, которые подошли к нашему столику и плюхнулись на свободные стулья. — Здравия желаю! — ответил им Томислав. Я же довольно вяло их поприветствовала и сразу начала есть, чтобы ко мне не приставали с ненужными разговорами. К счастью, им и втроём было, о чём поговорить, а также они привыкли, что в обществе Томислава я всегда была немногословна. Наконец, все за нашим столом закончили со своим ужином, и пришла пора расходиться. Агния со своим пёсиком снова собирались всю ночь где-то прохлаждаться, а мы с Томом, осуждающе на них взглянув, объявили, что собираемся идти спать, и, попрощавшись, снова пошли в сторону моего домика. Разговор на ходу плавно перетёк в разговор у дверей последнего. — А что ты собираешься делать после лагеря? — спросила я. — Пока не особо об этом задумывался, — «а ты умеешь?» — скорее всего, готовиться к предстоящей учёбе. — Рано ведь ещё... Даже июль не закончился. — Да, но не хотелось бы слишком долго вникать в новый материал. Хотя бы как-то подготовиться, думаю, всё же стоит. — Наверное да... — А ты что будешь делать после того, как разъедемся? — Думаю, отдыхать. Всё же лето, каникулы... А после у меня просто продолжится школа. — Понимаю, — тут мы дошли до двадцать первого домика и остановились у его порога. «Пригласить этого невежду зайти было бы вежливо, но слишком вредно для моего эмоционального состояния,» — завтра ты также утром пойдёшь в библиотеку? — Да, — «куда же ещё, рыбка ты золотая? Каждый день я теперь в библиотеке.» — Не против, если я с тобой буду ходить? — Конечно! — я наигранно широко улыбнулась. — Я буду очень рада, если ты мне составишь компанию. — Отлично! Кстати, скоро же будет прощальный концерт. Ты не собираешься на нём выступить? — Думаю, нет. Я не умею ни на чём играть, как и стихи читать красиво. — Мне кажется, ты бы могла что-нибудь необычное из прозы прочитать. — Ты думаешь, что я справлюсь? — я слегка покраснела. «Отстань, не хочу я выступать, это что, так сложно понять?» — Конечно! У тебя всё обязательно получится! — Ну, всё же у меня нет совершенно никакого опыта в публичных выступлениях... Когда-нибудь в другой раз. Но спасибо, что веришь в меня, это очень мило! А ты будешь выступать на концерте? — Да. Сыграю на гитаре. И, представляешь, я буду петь на хорватском. — Ого! Очень интересно. С большим удовольствием послушаю! — «хоть бы можно было этого избежать. Неудивительно, что он выбрал именно этот позорный инструмент.» — Рад это знать! Не хочешь, кстати, прочитать перевод? — Я не против... Но наверное уже завтра, а то я уже засыпаю. — Да, я уже тоже хочу спать. — Спокойной ночи, Томи, — сказала я и легонько взяла его за руку. — Спокойной ночи! Ответил пионер и как будто даже не заметил моего жеста. «Да что с тобой не так?» После этого я отпустила его руку и он шагнул назад. Ещё где-то минуту он просто тупо стоял, но затем таки решился и пошёл к себе домой. Я зашла в домик и, взяв с собой свитер, снова вышла на улицу. Томислава уже не было видно, поэтому я спокойно направилась в сторону музыкального клуба. Когда я дошла до него, то увидела, что в нём снова горел свет, поэтому я сразу постучалась и зашла. Внутри я вновь увидела Мику, которая сидела за столом и что-то писала. — Привет, Анечка! — сказала японка, повернувшись ко мне. — Привет, как ты? — Я хорошо, спасибо! Денёк очень удачно прошёл, я ещё и хорошо выспалась. А твой день как прошёл? — И мой хорошо. И тоже получилось выспаться. — Это прекрасно! Так плохо себя начинаешь чувствовать, когда не высыпаешься, это ужасно, — Мику отвела взгляд и сделала лицо грустнее, — вот как раз недавно у меня такой день был. Сидишь, делаешь что-то, а потом понимаешь, что спишь. — О да, понимаю. — Я, кстати, уже почти дописала свою новую композицию, не хочешь послушать? — Давай! — «вот это действительно интересно, насколько она хороша в написании музыки.» Мику встала из-за стола и, взяв с собой листок, на котором только что писала, пересела к фортепьяно. Я же подошла и села за стол, положив на него свитер. Пионерка расправила волосы, положила листок с нотами перед собой, подняла крышку инструмента и ударила по клавишам. Произведение её было довольно сносным: я подметила несколько интересных решений и звучало оно цельно и хорошо, но в целом не что-то сверхъестественное, особенно учитывая уровень игры автора. «Я ожидала немного большего. Надеюсь, однажды она услышит что-нибудь из моего творчества. Честна ли будет её оценка?» — В общем, как-то так. Финал ещё не дописала, — сказала Мику, завершив игру и повернувшись ко мне. — Очень здорово получилось! Мне нравится. — Спасибо! Я старалась. — И это видно. А по поводу финала, как ты посмотришь на что-то вроде... — я встала, подошла к ф-но и сыграла одной рукой некоторую законченную мелодию в том же духе. — Вполне звучит, но хочется чего-то чуть более экспрессивного. И чтобы в конце осталась слегка незаконченная мысль, — с этими словами Мику начала перебирать клавиши, выдавая звучание на ту же тему. Спустя где-то полминуты у меня в голове начала вырисовываться картинка, и я, ничего не говоря, начала дополнять игру пионерки. Мику чуть подвинулась, а я, уловив мысль, села вплотную к ней, и мы начали импровизировать в четыре руки. За музыкой совершенно все посторонние мысли покинули голову, и я глубоко увлеклась этим процессом. И, судя по сконцентрированности японки, она последовала моему примеру. «Давно я не чувствовала себя так умиротворённо и, что называется, на своём месте.» Бездумно промелькнуло у меня в голове. Мы играли сразу настолько сыграно, как будто всю жизнь только и делали, что вместе занимались. Естественно, логика музыкального процесса вывела игру из банального конструирования финала песни Мику, и мы пустились бороздить бескрайний океан спонтанного творчества, который нёс в себе нечто большее, чем просто набор запрятанных в дальнем уголке сознания идей. Удивительно, насколько долго мы играли. Никто не хотел останавливаться, разве что, может быть, размышляя, что пускай первой закончит соседка. Но вот мы начали постепенно подходить к кульминации, и стало понятно, что нужно думать о том, как вывести дело к завершению. Финал получился разумно растянутым и с применением совершенно невозможных при одиночной игре приёмов, но он всё-таки наступил, и мы убрали изнеможённые руки от фортепьяно. Некоторое время мы просто молча сидели и прокручивали в голове только что произошедшее, а через некоторое время Мику, ничего не говоря, обняла меня. Моя правая рука, как и в первый раз, оказалась прижата к её груди, поэтому я смогла обнять её в ответ только одной левой, закрыв глаза. Когда последние я всё же открыла, то в глаза бросились бирюзово-голубые волосы и ко мне начал подступать приступ лютой ненависти. «Что... что это было... Мы даже не играли, мы вместе творили... Я не могу понять, как я смогла допустить такое? Я ведь ещё и помогала ей, пыталась что-то для неё придумать. Зачем? Почему!?» Я хотела сжать кулаки, но левая рука только сильнее сжала пионерку; в ответ на это она ещё сильнее прижала меня к себе. Мне хотелось закричать, хотелось броситься вон из этого ада, сжечь себя. Больше этого не терпеть, плюнуть на всё и вырваться, убежать, умереть, что угодно! В голову ударила сильная боль; появилось ощущение, что моя голова сейчас просто расколется на две части. И так бы и произошло, если бы не громкий и продолжительный стук в дверь. — Войдите! — сказала Мику, отпустив меня. В клуб молча зашёл вожатый и посмотрел на нас. «Спасибо, что спасли меня, я была настолько близка к тому, чтобы потерять контроль.» Подумала я, наполнив свой взгляд на вожатого безумной безмолвной благодарностью. Однако на лице вожатого читались смешанные эмоции, он выглядел взволнованно, а его глаза слегка бегали по направлению взгляда. — Аня, можно тебя на пару слов? — сказал он. — Да, к-конечно, — неожиданно для себя заикнулась я. Я встала и подошла к Владимиру. Он открыл дверь и пригласил меня выйти, после чего мы вместе оказались на улице. — Так вот, — начал вожатый, — я сейчас решил поменять номер твоего домика в журнале, который составлял при заезде, — тут он сделал паузу, а всё моё тело резко пробрал холодок, и я почувствовала, что и на улице уже заметно похолодало. Помимо прочего, я осознала, что моё лицо сейчас залито яркой краской и только начинает отходить, — мне продолжать? — Можете не продолжать... — Послушай меня, пожалуйста. Ты уже знаешь, что мне просто нужно твоё честное объяснение. У меня в голове начали проноситься мысли о том, что лучше сказать, что можно скрыть, но стало понятно, что у меня просто нет другого выхода, кроме как рассказать всё так, как есть на самом деле, да и сил из-за действий одной дурной девчонки у меня просто ни на что не осталось. «Скорее всего он хорошо разбирается в человеческой психологии и физиогномике, по крайней мере так думает. Ладно, чёрт с ним, просто к чёрту. Он хочет правды, он её получит.» — Знаю. И наверное поздно за это извиняться, — вожатый в ответ промолчал и продолжил пристально на меня смотреть, а его лицо приняло более строгий вид, — даже не знаю, с чего начать... У меня был очень, очень и очень трудный период в жизни. Я тогда потеряла всё: веру в себя, свои ориентиры, ценности. Я просто не могла выносить существование в одном теле с самой собой. Поэтому я сделала всё, чтобы забыть себя. Поменяла стиль одежды, начала носить очки, сменила причёску и, наконец, имя. Но если по всему перечисленному я просто поставила окружающих перед фактом, то по поводу последнего у всех родственников возник непреодолимый протест, — я опустила взгляд и опёрлась спиной о дверь, — только вне дома я могу существовать без всеразрушающей тревоги и разочарования собой; настолько спокойно, насколько это вообще возможно с такой жизнью. Дома я не могу ни есть, ни пить, ни даже нормально дышать. А здесь... Здесь я могу рассказать о себе так, чтобы хоть немного забыться и жить, а не выживать, жестоко борясь за каждое сокращение каждой мышцы и за каждый вдох, не боясь, что однажды желание не сделать последний меня не пересилит. Вожатый в течение моего рассказа сменил выражение лица со строго-вопрошающего на обескураженно-потерянное и постепенно перевёл взгляд куда-то вдаль, скрестив руки на груди. Спустя пару минут молчания, он сказал: — Вот оно что, — Владимир глубоко вздохнул, — ты экстраординарно сильный человек. Спасибо тебе, что поделилась своими переживаниями. И что продолжаешь жить. Одним этим ты невероятно сильно меня вдохновляешь. Но, конечно, я бы очень хотел, чтобы тебе никогда не пришлось пройти всё это. — Спасибо за добрые слова. — И я тебя вспомнил, — я вопросительно взглянула на вожатого, — когда увидел запись в журнале. Я ведь был на одном концерте, на котором ты выступала. Почему-то хорошо запомнился этот факт, — он сделал небольшую паузу, — но извини, что ворошу твоё прошлое. И что заставил тебя всё это рассказать. — Ничего страшного. В ответ Владимир только кивнул и медленно пошёл в сторону домиков, но вскоре развернулся ко мне и будто хотел что-то сказать. Но, кивнув вновь, пошёл снова по тому же направлению. Мне пришлось это всё рассказать, но... появилось такое чувство, будто один, самый маленький камешек, но всё же свалился с исполинского размера горы валунов, лежащих на моей душе. Я молча проводила вожатого взглядом и, когда он скрылся в ночи, вернулась в музыкальный клуб. — Что такое, что-то случилось? — спросила Мику, когда я закрыла за собой дверь. — Нет, всё хорошо. Просто обсуждали работу библиотеки. — Фух, — Мику резко выдохнула, — я уже испугалась, что может кому-то плохо стало. Никогда ещё не видела вожатого таким грустным. — Наверное он просто сегодня не выспался, — попыталась я развеять её подозрения, вспомнив наш предыдущий диалог. — Кстати да, вожатый же, получается, часто ложится последним, а встаёт первым. Как он только всё делать успевает. — Это точно, — я хихикнула и вдруг вспомнила о том, что планировала обсудить с японкой, когда сидела в библиотеке, — кстати, Мику, у вожатого есть к тебе просьба, — мы вместе подошли к столу и сели. — Да, конечно, что такое? — Он попросил, чтобы мы не говорили Томи о том, что мы с тобой близко общаемся. — Почему? — глаза пионерки широко раскрылись от неожиданности и удивления. — Честно говоря, не знаю. Но он сказал, что это очень важно. — Очень необычная просьба, но я постараюсь приложить все усилия! Я не первый год наблюдаю за деятельностью вожатого в нашем лагере и знаю, что он всегда всё делает самым лучшим образом. В прошлом году я потеряла свою соседку по домику, она тогда даже не приходила ночевать уже две ночи подряд, представляешь? И я пошла к вожатому и сказала об этом, потому что очень сильно за неё переживала. Но он настолько спокойно на это отреагировал, что мне сначала даже стало жутковато, — Мику отвела взгляд в сторону и сделала лицо грустнее и серьёзнее, — но в итоге он просто предложил мне поискать её в другом домике, даже назвал его номер, никуда не заглядывая. Сейчас я уже его, конечно, не помню. У меня не очень хорошая память на числа. В общем, я действительно нашла свою соседку в этом домике. Оказалось, что она всё время проводила в компании своих подруг и даже спала на полу в их домике. — Надо же. — Да! Но самое удивительное в этой истории — это то, насколько хорошо о ней был осведомлён вожатый. Ума не приложу, как он это всё узнаёт. А главное, как всё это так точно держит в голове. — Действительно, удивительный человек... — «в чём далеко не в первый раз убеждаюсь.» — И всегда готов всем помочь и подсказать. В общем, я ему доверяю во всём, что касается нашего лагеря. Даже если я не понимаю каких-то его действий, они всегда оказываются осмысленными и направленными на пользу всем нам, — «ну что за золото, просто Иосиф Виссарионович! И как же я точно попала в нужное объяснение такой странной просьбы...» — Согласна, у меня возникло такое же впечатление о нём, — на самом деле, не совсем. Но, учитывая всё то, что у нас с ним было, в целом, это уже не было бы для меня настолько удивительным, — самая яркая иллюстрация пословицы «встречают по одёжке, а провожают по уму.» — И то верно! — Кстати, Мику. — Что такое? — пионерка посмотрела на меня с таким обеспокоенным выражением лица, что я смутилась и подумала, что как-то неправильно подобрала интонацию в своём вопросе. — А почему ты мне не предложила общаться на японском, когда узнала, что я его немного изучала? — Ой, ну, я же не знаю твой уровень. Вдруг я что-нибудь скажу, а ты это не поймёшь или поймёшь неправильно, тогда тебе будет неудобно. Или вдруг ты что-нибудь спросишь о языке, а я не смогу ответить, я не совершенно свободно им владею и многого не знаю; тогда будет неудобно и мне и тебе, — «батюшки, это существо умеет здраво оценивать свои способности? Что же ты, горе луковое, не оценила их тогда, два года назад? Или мы только в личной беседе такие святоши, а когда дело касается популярности, то здесь уж увольте, деньги и известность сами себя не сделают.» — Вот как. Звучит разумно. — Но если ты хочешь, то мы можем попробовать! Saa? — Ох, не нужно! Ты права, я могу просто поставить тебя в неудобное положение, а этого делать мне очень не хочется. — Поняла. Но если всё же захочешь, то я всегда к твоим услугам! — Спасибо большое за такую готовность помочь. Ты очень хорошая. — Ай, — Мику сложила ладони у своей щеки и улыбнулась, — спасибо, Анечка, мне очень приятно это слышать от тебя. И ты очень-очень хорошая, с тобой мне так легко. — Спасибо... — Нет-нет, это правда! Просто посмотри, как мы с тобой замечательно сыгрались. У меня ещё никогда ничего подобного не было, мы как будто стали единым целым, — «зачем, зачем ты мне напомнила об этом? Так, дыши, успокойся, всё хорошо, это уже в прошлом, в далёком прошлом, как и всё остальное,» — пока вы общались с вожатым, я постаралась по памяти записать наш с тобой финал и немного его адаптировала под свой стиль, он идеально подошёл! Давай сыграю его тебе? — Не надо! — чересчур резко сказала я и поспешила объясниться. — Понимаешь, лучше немного дать идее настояться. Вернее, лучше послушать её позже, на свежую голову и незамыленным взглядом. То есть, слухом. — Кстати да, отличная мысль. И кстати! Я думаю, что примерно придумала, какие слова я хочу к ней записать. — Здорово! А какие? — Помнишь, о чём мы говорили с тобой в библиотеке? — я кивнула. — Я весь день сегодня об этом думала. Раньше я как будто запрещала себе об этом думать; решила, что это не для меня, что я должна быть всегда только с музыкой и со сценой, и ни к чему другому вокруг не привязываться и не привязывать никого к себе. Но твои слова меня почти напугали. Ты права, время и жизнь летит, а я могу просто не заметить очень важные и уникальные вещи, а потом об этом глубоко сожалеть. В общем, я решила, что буду писать о любви. — Мне приятно слышать, что я смогла помочь тебе задуматься о таких фундаментальных, в общем-то, вещах. А кому ты её посвятишь? — Кому посвящу? — Мику задумалась и приложила руку к подбородку. — Не уверена, что точно понимаю. Вернее, я, конечно, пишу её так, чтобы сыграть для Томи, — «ты ж моя умница! Молодец! Господи, я бы тебя расцеловала, если бы не понимала, что после этого придётся мыть рот с мылом,» — но у меня такое чувство, что и на важные мысли и на написание этой песни и особенно её важнейших частей меня вдохновляешь ты. На последнем слове у меня кольнуло сердце. «Как ты себе это представляешь? "Моя песня о любви, посвящаю её Беловой Ане." Это вообще как? Тебе не кажется, что это даже звучит, как минимум, абсолютно, блин, неправильно?» — Всё хорошо? — спросила пионерка, взглянув на меня с обеспокоенностью во взгляде. — Ты не будешь против, если я посвящу эту песню тебе? — Я просто не уверена, что достойна такого... И как ты это объяснишь Томи? Особенно, учитывая, что тебе нужно скрывать от него наше общение. — Да, я не смогу ему об этом рассказать, но я... я просто напишу посвящение на японском! Тогда только мы с тобой сможем его прочитать, — с этими словами Мику повернулась к столу и быстро написала японскими иероглифами на самом верху листка с нотами «посвящается Ане.» Было уже поздно пытаться её отговорить, да и скорее всего у меня бы не получилось. — Спасибо... — только и смогла сказать я. — Анечка, тебе спасибо! Ну, вот, что бы я без тебя делала? Тут я просто стыдливо отвела взгляд. Конечно, это всё выглядело очень иронично. Человек, несправедливо отобравший у меня всё связанное с музыкой, сейчас с моей помощью пишет песню, которую ещё и посвящает мне. Вся эта ситуация вызвала во мне огромный и разнообразный букет противоречивых эмоций, который окончательно меня истощил, так что я чувствовала, что меня начинает клонить в сон. — Мику, пойдём ложиться спать? — Да, хорошая идея, а то уже поздно. Не выспаться нам никак нельзя! — Да, точно, — я чисто механически улыбнулась. Мы встали из-за стола. Пока я надевала свитер, Мику собрала все бумажки и отнесла их в подсобку, а затем мы вышли на улицу и, заперев дверь клуба на ключ, отправились в сторону площади. По дороге японка пыталась мне что-то рассказать, но моё сознание было настолько спутанным и уставшим, что я совершенно не могла уловить суть. Наконец, мы дошли до площади, обнялись и обменялись пожеланиями спокойной ночи. После чего я кое-как добралась до своего домика, зашла внутрь, сняла свитер и легла в кровать прямо в своей повседневной одежде, после чего почти сразу уснула.