pandemonium

CHAPTER VII

✞

«Может, хотя бы сегодня луна будет ярче призрачных глаз?»

      Ушные раковины покрываются звуком звенящей посуды, внутри боль, непонимание и чувство, что только что услышанное не имеет ничего схожего с правдой. Его обманывают, принимают за идиота, которого так легко развести, сказав самую несусветную чушь в мире. Как Белинда могла наложить на себя руки после всего сказанного ею же в тот вечер? Как могла оставить все свои мечты, что заставляли искрить глаза самыми яркими звездами? Как могла так поступить с ним, со своим новым другом?       — Ты из ума выжил, раз решил, что я поверю в этот бред сумасшедшего? — Хван едва отодвигается, желая взглянуть ему в глаза, но мужчина перед ним точно не дышит, склонив свой взгляд к деревянной половице, сколотой в левом углу. — Лжец! — уверенный, что видит его насквозь, хочет выместить всю злобу на его жалком лице, как в моменте вспоминает себя. На том же самом месте.       — Хенджин… — хриплый голос запавшей в сознание галлюцинации останавливает его от ошибки, за которую позже корил бы себя, утопая в полюбившейся вине, так правильно разъедающей его внутренний мир. — Вы… Не хотите прогуляться?       Хван смотрит перед собой на Минхо, чьи руки продолжают дрожать, сжимая карманы недавно выстиранного черного пальто. Сглатывает в пустоту, думая, что в действительности такое решение было бы лучшим в данный момент. Ему нужно выдохнуть, подышать, жадно глотая воздух, дабы вернуться в прежнее состояние и мыслить здраво.

Цель приезда другая.

      Напоминает он себе о том, что занимается всем чем угодно, но не тем, чем обязан, и потому отворачивается и оглядывает обеспокоенного ситуацией священника, мнущегося в — интересно — повседневной одежде, отвлекающей Хенджина от злости.       — Далеко?       Погода сегодняшним вечером довольно странная: снежно, морозно до зудящих костей, но в то же время это совершенно не ощущается на коже, скучающей по чужому присутствию. Жалость к себе, так предательски присущая блондину, застилает любую мысль, прося внимания к своей персоне.       Выкованное годами многострадальное лицо просит утешения, понимания и любви к себе, не признавая чего-то, что дребезжит на подкорке. Чонин здесь. Неужели он пришел к нему? Неужели задумался тихим поздним вечером о том, как ему плохо?       — Почему вы так разозлились на доктора? — Ян поправляет пальцами душащий его горло ворот темной водолазки, волнуясь о разговоре, что вот-вот сейчас состоится. — Он обидел вас? — Хенджин пытается собраться с мыслями, но дается тяжело. Вежливый тон Чонина наталкивает на мысль, что тот не собирается занимать его сторону в этом конфликте, а значит, и разговор с врагом не имеет никакого смысла. — Вы игнорируете меня? Каждый день приходите, но больше не общаетесь со мной… — переживает, что мог сказать что-то не так. А Хван прикусывает в легкой улыбке губу, языком проходясь по прохладному кольцу. — Тогда зачем… Зачем вышли со мной, если не собираетесь говорить? — молчание и звенящая пустота внутри заводят не самые свойственные диакону эмоции. И Хенджин это понимает и, возможно, не совсем сознательно на них его и провоцирует.       Стоят оба под падающими снежинками, чувствуя, как мерзко они прилипают к еще теплым от домашней температуры щекам. Блондин мнет в ладони пачку вишевого «Чапмана», отказываясь от затеи прикурить хотя бы одну сигарету, даже несмотря на то, что организм требует. Уважение к собеседнику перекрывает любую издевку, в один момент все же заставляя и заговорить:       — Он соврал мне, вот и все, — самодовольно отвечает он, поворачиваясь к Чонину. Рассматривает длинные ресницы, медленно смахивающие налетающий с разных сторон снег. Взгляд касается всего, что ему доступно, и нагло лезет дальше, натыкаясь на первую закрытую дверь — водолазку — тот предпочитает носить ее даже в повседневности, невзирая даже на то, что задыхается от тугих оков. — А вас я вовсе не игнорирую, — кончик языка касается клыка, застывая в полуулыбке. — Если я спрошу, вы мне тоже соврете, padre? — напоминает ему о собственной профессии, вынуждая ответить честно.       — Ни в коем случае, — почему он вдруг так испугался, что в груди неслышно прошел один из ударов? Почему взгляд вдруг упал ниже чужого лица, словно ему есть, что скрывать? И почему, захотев решительно вернуться к глазам, он застыл на отблескивающем в свете луны кольце?       — Смотрите, господь всегда следит за вами, — ухмыляется Хван.       — Вы ведь не верите, — шепчет Ян.       — Зато вы — да, — мужчину напротив хочется обнять до хрустящих костей, забрать себе и спрятать от чужих глаз — столь потеряно он выглядит. Нездоровые мысли вновь дают хлесткую пощечину Хенджину, заставляя прийти в себя. — Вы скучали по мне или, быть может, хотя бы по нашим разговорам?       — Нет, — вырывается скорее, чем он успевает осознать, что ложь на языке ощущается иначе. Она совсем не горькая и болезненная, напротив, даже приятная, ведь вызвала на страждущем лице заблудшего улыбку. — Совсем нет.       — Тогда для чего пришли? За компанию с матерью? — кивает он на дом. — Но, как я погляжу, предпочли ей мою.       — Подумал, может понадобиться моя помощь. Увидел, как вы ругаетесь, и не хотел, чтобы вы натворили глупостей… — руки мерзнут, но убрать их не в силах, вечно поправляя горло. — Решил остановить.       — Переживали за него или за меня? — не стесняясь, спрашивает неудобные, слегка даже бессмысленные вопросы Хван.       — За обоих, — не лукавит Ян, поднимая зрачки к чужим, и пытается понять, что скрывается за этим легкомысленным, безумным поведением. — Вы уверены, что он обманул вас? — его черед напирать.       — А вы бы поверили в то, что Белинда покончила с собой? — блондин замечает, как на лице собеседника секундно хмурятся брови от непонимания, а после легкие долго наполняются воздухом, собирая нужные мысли воедино.       — Она… тоже? — Хенджин застывает на месте, и на лице не остается и следа от прежней улыбки.

Что значит «тоже»?

      В голове странно сплетаются мысли, паническим сигналом оглушая Хвана, точно добравшегося до важного секрета, тучей накрывающего кошмарный город. Неужели именно это — есть истинная причина смерти каждого, кто теперь холодной памятью лежит в дубовых объятиях под землей? Нет же, все, должно быть, ослеплены злыми устами, веря в то, чего на самом деле быть не может.       Мужчина теряется, глядя себе под ноги, и не может вымолвить и слова, как вдруг слышит ясное:       — Я в это не верю, — подает спасительную ладонь упавшему в пропасть Хенджину. — Но и доказательств обратного у меня не имеется.       — Я найду, — обещает Хван, но его мгновенно останавливают легким кивком.       — Не лезьте в это дело, прошу, — Ян касается его плеча, случайно подходя ближе. — Вы здесь гость, не хотелось бы отпевать и ваше тело, — просит он, а блондин отчего-то тает, затуманено моргает и забывает вдохнуть.       — Не могу ничего обещать, — произносит старший, собирая из остатков сознания всю имеющуюся уверенность. — Попросите жить ради вас? — легкая ухмылка, отталкивающая священника, обращавшегося к нему с самыми чистыми побуждениями.       — С чего бы вам жить ради меня? — голос звучит иначе, добрые нотки в нем становятся столь прозрачны, что Хвану хотелось бы добавить хоть немного красок.       — Так хоть интереснее.       — Думаете? Не знаком с подобным, — Чонин задумывается и отходит назад, впервые за вечер вставая спиной к Хенджину. Но практически сразу оборачивается, присаживаясь на капот отцовской машины. — Мне кажется, если жить не хочется, то и ради другого желания не найдется.       — О! А я как раз верю именно в такую любовь, — младший удивляется, слыша, как тот заводит вдруг разговор о чувствах. — Когда один ради другого, когда весь смысл жизни заключен только в одном лишь человеке, — он подходит ближе, но ему всегда недостаточно. Одержимость заставляет пространство темнеть, хочется подчинить время, обстоятельства себе и управлять разумом мужчины, заставляя его бежать к нему навстречу. Снова забывается.       — Я не смыслю в любви, но это звучит довольно… странно, — подбирает самое легкое слово из возникших в его голове. Не хочет обидеть. — Любовь такое светлое, теплое чувство, что, мне кажется, даже если ты любишь одного конкретного человека, ты любишь через него и весь остальной мир, нет? — Хван смотрит на него иначе, закрывает приоткрытый для бессмысленного спора рот и раздумывает над каждым из сказанных им слов.       — Неужели? — осторожно вопрошает, ожидая подробностей чуть больше того, что имеется сейчас на ладони.       — Наверное… — тушуется Ян. — Мне, по правде, неизвестно это чувство, но, когда я испытываю, допустим, счастье, мне хочется поделиться им с другими… Полагаю, так и с любовью, — ему неловко говорить о подобном с ним, но ответить о причине этого он вряд ли сможет.       — Неизвестно? А как же любовь к родителям… богу? — усмехается Хенджин, пока в голове настраиваются мыслительные процессы один за другим, обещая еще не раз вернуться к этой теме. Чонин же смотрит на него растерянно, по всей видимости, не желая отвечать на этот вопрос. — Вы их не любите?       — Не буду лгать… Любовь дается мне с трудом, и я пока только учусь, — Хван подходит ближе и опирается ладонью на холодный капот машины, совершенно невзирая на то, как ледяные иглы пробирают до самых костей. Смотрит исподлобья на мужчину, явно смущающегося в его присутствии, из-за чего прямо не давит своими действиями, лишь скорее играется.       — Хотите я вас научу? — ухмыляется он, а младший с сочувствием заглядывает ему в глаза и забирает его ладонь в свою, согревая. Блондин теряется от подобных действий — заботы — и даже на секунду не в силах удержать лицо столь уверенным, коим оно было мгновением ранее.       — Вы ведь и сами не умеете, — хлестко и честно отвечает Ян. А внутри мужчины рядом тяжелое опустошение, эхом разъедающее внутренности. Не умеет. Поэтому все так без оглядки и бегут от него, не оставляя ни единого шанса.       Хенджин мнется на месте, хочет отойти, но в тот же момент не находит смелости убрать свою руку из чужой. Чувствуется так правильно — ласковая, теплая ладонь в его холодной, точно бы специально создана для него.       Слова не обижают, лишь открывают собственную подноготную, проблему, что всегда, казалось бы, была на поверхности. Хочется поспорить, сказать, что тот не прав, но не выйдет. Чонин открыл истину, которую мужчина все это время сам не хотел признавать. Хван гнался целую жизнь за любовью, путая с желанием обладать, хотя сама дилемма как раз-таки заключалась в том, что к себе он требовал именно того, что описал сейчас Ян. Не обещая ничего взамен.       — И… И что теперь делать? — спрашивает Хенджин грубо поднимая на него свои слова, хотя в голосе одна лишь тихая неуверенность.       На глазах выступают легкие слезы, надеющиеся разжалобить мужчину, подкупить последней монетой. Хвану ведь все еще нужна его любовь, не так ли? Очередная жертва его игры оказывается еще сложнее, чем он думал, но интерес растет все сильнее.       Он сжимает чужие пальцы и двигается вперед, пугая священника. В глазах его непонимание, а ладони уже подняты в воздухе, планируя защищаться. Немое молчание предательски возникает в воздухе, и Хенджин неумолимо осознает, что заходит дальше дозволенного, лишь сильнее отталкивая себя от цели.       — Научитесь думать о других для начала, — он сползает с капота, когда слышит подступающие из дома голоса. — О чувствах, что люди могут испытывать рядом с вами. Не зацикливайтесь на себе, — Ян отходит от него, садясь на заднее сиденье, когда подходят родители и вежливо улыбаются Хвану.       И блондин вновь не может не согласиться с его словами, слыша то, что так долго отрицал в себе. Злость вновь заполняет голову. Он берет в ладони немного снега и растирает меж пальцев, после смешивая растаявшую влагу с той, что осталась на лице. Пинает калитку, потому что больше на людях свои эмоции вымещать не хочется.       Столько всего остается в тени от Чонина, столько чистых мыслей и побуждений Хенджина прячется в нем же самом. Но даже несмотря на это, старший признает его правоту. Сигареты, покоцанные ступени крыльца и исчезающая луна — его спутники сегодняшним одиноким вечером, когда он высматривает только одну из множества десятков звезд на небе.

…

      Ключи от комнаты, кажется, приросли к руке, а в голове шторм из самого противного голоса, который он, видимо, никогда не сможет выкинуть из собственного сознания. Грудь и ключицы все еще нещадно пульсируют после чужих, вроде бы, несильных ударов. Глаза не моргают, испуганно застыв на слегка расшатанной замочной скважине. И Минхо совершенно не знает, что делать дальше, куда идти, как вообще сдвинуться с места, будучи прикованным к месту. Он задыхается внутри, снаружи более похожий на статую, и лишь дрожащие влажные веки выдают в нем жизнь.       Слова родного человека и фантомные боли по всему телу бьют сильнее, чем весь день в целом. Снова смерти, снова так близко. И снова он не может с этим ничего сделать, превращаясь в тяжелый камень — обузу, что лишь портит существование каждого, кто так или иначе чувствует к нему нечто теплое.       Глухой шум вдруг заставляет его рефлекторно повернуться в сторону. Показалось? А что, если нет? Ли осторожно прислушивается к приглушенному плачу Вивьен и понимает, что вряд ли звук исходил оттуда, и глядит на соседнюю дверь, за которой сейчас находится лишь один человек. Тоже немало пострадавший за последние сутки.       Минхо глядит по лестничному пролету прямиком на выход и думает, что Хенджин, должно быть, ушел на улицу вместе с возникшим так вовремя Чонином, а потому уже более бесстрашно подходит к чужой комнате, через дверь прислушиваясь к возможным новым звукам. Тишина. Ладонь раньше мыслей накрывает ручку, а после уже сознательно приоткрывает незапертую дверь.       Темно и довольно душно, по всей видимости, после того, как Джисон весь вечер пытался согреться. Но где же он сам? Постель пустая, окно — единственное возможное место, через которое можно было улизнуть из-под носа Минхо, — закрыто. Ли подходит к нему ближе, чтобы проверить, не захлопнулось ли оно от ветра, и понимает, что заперто оно довольно плотно, скорее для того, чтобы ни один сквозняк не добрался до продрогшего тела. У дома замечает разговаривающих мужчин, испуганно отходя от шторы, все еще боясь даже глазами пересечься с Хваном.       Осматривает в темноте комнату, едва освещенную лунным светом, и неспешно подходит к небольшому столику у стены. Думает о Хане, надеясь, что в этот раз он хотя бы оставил записку, отчего-то слегка волнуясь.       На дубовой поверхности замечает чуть разбросанные бумаги и берет несколько листов в ладони, приглядываясь. Коряво написанные от руки слова в темноте несколько сложно даются обычному человеку, а ему так особенно. Ли тянется к настольной лампе, когда слышит тяжело различимый всхлип чуть позади от себя и в тот же миг, словно нашкодивший школьник, бросает найденную улику, надеясь, что позже у него появится шанс вновь взглянуть на нее.       Все еще никого не замечает в комнате и пугается, что начал сходить с ума, подобно приезжим. Прислушивается и только через некоторое время отличает еле слышимое дрожащее дыхание от призрачной тьмы, подходя ближе к кровати Джисона, совсем опустевшей без него. Прикасается к влажным нагретым простыням, понимая, что мужчина исчез совсем-совсем недавно, можно даже сказать, только что. Но куда?       У кровати все еще стоит таз с уже прохладной водой, и он задумывается о том, чтобы отодвинуть его в сторону или же вовсе унести его обратно в ванную комнату. Но мысль, что Хан где-то рядом, вынуждает не торопиться, переживанием отзываясь в сердце.       Он отходит к шкафу и неспеша открывает дверцы, заглядывая внутрь, но тщетно. Для чего младшему, если он, конечно, вообще здесь, прятаться? От кого? И почему не выйдет к нему?       — Джисон? — осторожно подзывает его, и вновь слышит приглушенный всхлип, исходящий со стороны его кровати, и возвращается.       Присаживается медленно на колени и на свой страх заглядывает в темное пространство, вмиг замечая прилипшего к стене донельзя напуганного Хана, чье тело продолжает дрожать то ли от страха, то ли от холода, невзирая на жар повсюду. Старший удивляется, но ничего не говорит, осторожно укладываясь напротив, хотя и не залезает к нему. Неслышно наблюдает, ожидая, когда тот уберет ладони от лица, помогающие скрывать дыхание и мокрые звуки.       Волнуется о том, что в любой момент в комнату может вернуться Хенджин и выкинуть его за шкирку в коридор, нарекая больше не подходить ни к Джисону, ни к их комнате. Но за самого Хана почему-то беспокоится сейчас больше. Одно время он старался избегать его, узнав некоторые обстоятельства чужой жизни, и, по правде сказать, испугался. Чужой интерес к нему необычен и с непривычки был воспринят не иначе, как симпатия, ведь назойливым вниманием не был награжден ни разу, обычно отпугивая незнакомцев одним лишь видом. Моменты один за другим наталкивали его на мысли о легкомысленности мужчины, о распущенности и развязности, несмотря на наличие партнера, которого, как оказалось, Ли придумал себе сам. Разговор с Рубиной поставил его на место, заставив попробовать поверить словам приезжего, нежели собственным глазам, которые так склонны ошибаться.       Сейчас же интерес мужчины хоть и воспринимается с опаской, все же становится любопытен, а потому Минхо ступает навстречу, несмотря на страх разочароваться. Хотя уже, кажется, ничего не может его разочаровать. Он слепо проживает свою жизнь, продолжая прятаться в своей кожуре, не имея права насыщаться тем, что преподносит ему судьба. Не заслуживает.       — Хочешь, я буду отгонять монстров, пока ты спишь? — фраза возвращает Ли в самое детство, прямиком в маленькую кроватку, стоящую на втором этаже нового светлого дома, где он уже битый час пытался уложить младшую сестру спать, пока родители задерживались в гостях. В голове и сердце вмиг становится настолько тяжело, что все мысли буквально уходят на фон, когда Джисон заторможенно опускает ладони на щеки, столь медленно моргая, словно уже видел этот сон не раз. И Минхо вновь переводит на него взгляд, взволнованно читая все его беспокойства внутри, хотя распознать чужие эмоции сейчас очень трудно. — Хочешь? — повторяет свой вопрос, и тот еле заметно кивает.       Хан боязливо отрывает от себя пальцы и двигается по половицам вперед к мужчине, но так и не решается дотронуться до того, кто так чувствителен к любым прикосновениям. Поэтому Ли двигается чуть ближе, давая слегка коснуться его, дабы развеять любые страхи по поводу нереальности происходящего. Запах мяты тепло успокаивает, и младший чувствует себя сейчас по-детски спокойным, словно и правда защищен от любых самых страшных кошмаров. Столь слабым он не помнит себя со времен младшей школы, научившись стоять за себя и решать любые проблемы в одиночку, но сейчас точно прижало. Не может себе помочь самостоятельно, а потому, унижаясь, молит о защите, о помощи другого.

Касается.

      Под влажными от собственного горячего дыхания и легких слез пальцами щека Минхо кажется такой нежной и прохладной. Джисон невесомо проводит по ней, застывая на месте, оставаясь глазами на чужом лице. Ли неприятно прикрывает глаза, стараясь унять моментально возникнувшее раздражение, и накрывает его ладонь собственной, когда чувствует, как тот, боясь навредить, желает убрать ее обратно к себе.       Хан чуть раскрывает пальцы, желая впустить меж них чужие, и млеет от тепла на коже, от внимания, что мужчина оказывает ему уже который раз, сначала казавшись действительно опасным и непреступным. Сейчас Джисон вряд ли поверит в то, что, даже легонько порезавшись, тот не обратил бы на это никакого внимания. Однако в то же время мысль о том, что он особенный, сейчас скорее заставила бы его рассмеяться от нелепости, нежели действительно поверить в подобную чушь. У Минхо явно есть причины так себя вести, но в данный момент думать об этом не хочется, лишь ища секундное спасение в единственном, кто может его дать.       Быть может, это он и сводит его бедную голову с ума, изредка давая противоядие в виде себя? Даже если так, Хан пока не в силах сопротивляться и вряд ли найдет оружие, с помощью которого сможет встать против него в честную борьбу. А сейчас он лишь тонет в объятиях ночи и удивляется тому, что печалится о том, что не в его. Чувства странные, смешанные предательски растут внутри, не надеясь на взаимность, лишь ждет, что в данный момент станет лучше и призраки, что поглядывают на него из-за спины Ли, перестанут так жадно упиваться слюной в погоне за его разумом.       Минхо лишь через несколько минут приоткрывает свои глаза и чуть сонно удивляется тому, что тот уже довольно близко и, кажется, совсем не сводил с него своих. Белки мужчины напротив красные, точно бы он не спал уже несколько суток. Он взволнованно сжимает чужие пальцы своими, опомнившись в моменте, что переплетать не стоит, и опасно сглатывает, вдыхая пыль, оседающую на его лицо. Ли не помнит, когда он переживал за кого-то так же. Почему его вообще волнует чужое состояние и боль? Может, потому что тот так отчаянно ищет в нем помощи?       — Что… Что случилось? — неслышно колышет воздух рядом с собой старший, а Джисон вновь глядит за его спину на почти растворившихся в темноте кошмаров. — Снова что-то беспокоит?       — Мне… — он поджимает дрожащие губы и так беспечно хочет признаться во всем, но все еще не доверяет. Смотрит вновь на него, запоминая самые чудесные глаза, самые необычные и отчего-то сегодня искренние — то ли дело в самой обстановке, то ли он просто совсем уже спятил. — Страшно, — все же делится с ним своей болью, не до конца погружая в свою голову, ведь контроля над ней у Минхо уже более чем предостаточно.       — Хочешь, включу свет? — предлагает он и вновь случайно сжимает чужую ладонь, замечая, как учащается вблизи пульс. И почему-то хочется сделать что-то еще, чтобы проверить, точно ли эта реакция вызвана им, или все же последствие его напуганности.       — Могу я попросить… — Хан осторожно начинает поглаживать его ладонь сверху большим пальцем и придвигается еще ближе, смотря, как дергается чужой кадык от волнения. — Я так боюсь ложиться спать, — чуть ли не давится откровением, и в моменте хочется просто без разрешения обнять мужчину и не выпускать из объятий, пока не станет лучше. Но он так не умеет, будет терпеть до момента, когда состояние не ухудшится, и лишь тогда, возможно, признается и попросит о помощи. Как сейчас. — Боюсь в одиночку, — в глаза он больше не смотрит, а Минхо напротив удивленно застывает на нем. — Не могли бы вы… составить мне компанию?       — Н-нет, — словно очевидное говорит Ли, не понимая, шутит ли тот сейчас над ним или говорит вполне серьезно.       — Нет? — шепчет младший.       — Нет, — Джисон расстроено убирает руку, оставляя ее на чужом крепком предплечье, и чуть шмыгает носом. На что он вообще рассчитывал?       — Тогда, может, у вас есть какое снотворное? — все еще переживая об отказе, уточняет мужчина. И Минхо кивает. Хану тошно, но он не решается вновь произнести и слова, но отпустить Ли сейчас не может. Хотя тот никуда и не уходит, все так же рассматривая его глупую потерянную в ночи и детской обиде физиономию. Кажется, это первый раз, когда тот так долго держит на нем свой взгляд, обычно суетливо избегая. — Она умерла, да? — произошедшее все еще хочется оправдать сном, но старший однозвучно отвечает на вопрос, заставляя вновь винить себя в абсолютной беспомощности.       — Я рад, что ты остался жив, — полушепотом говорит точную нелепицу Минхо, но объяснять не станет, а Джисон и не спрашивает, принимая сказанное за неумелую формулировку слов поддержки.       — Вы ругались? — слышал, что происходило за дверью, но вновь не нашел в себе сил выйти, окруженный самыми потаенными страхами.       — Он, должно быть, сильно привязался, — ведет Ли плечом. — Винит во всем меня, — кивком соглашается со словами Хенджина. — Верно, что так.       — Вы это сделали с ней? — Минхо качает головой, отрицая, но в глазах полная неуверенность. Неуверенность в происходящем, в самом себе. — Тогда почему вешаете на себя вину за то, к чему не имеете никакого отношения?       — Если бы не имел, наверное, и не был бы здесь? — задает вопрос в воздухе, и Хан даже не знает, что из этого он должен понять, какое уточнение вообще будет правильным сейчас. — Не берите в голову. Я уже даже привык.       — М?       — Привык быть виноватым, — делится он, а внутри все просит поскорее вернуться к себе и спрятаться от лишних глаз.       — Слухи ведь не берутся с пустого места, — провоцирует на что-то большее его младший.       — Верно, — сухо отвечает Ли, решая сохранить всю боль себе. Не хочет делиться — уж точно не сегодня. — Ноги в порядке? — Джисон безмолвно кивает и чувствует, как тот начинает потихоньку отодвигаться, планируя закончить разговор. — Вставай осторожно, я принесу таблетку, — присаживается и, вновь чуть опустив голову, глядит под кровать. Хан оглядывает пространство, замечая, что в действительности снова стало лучше, стоило мужчине совсем немного побыть с ним рядом. Но как скоро все вернется в прежнее русло? — Помочь?       — Нет-нет, — он неспешно тянется вперед, озираясь по сторонам и уже более четко осматривая Минхо. Правое плечо его темной одежды теперь покрыто слоем пыли, но дотронуться вновь не решается, думая, что уже достаточно наглости на один лишь вечер.       Джисон присаживается на кровать и смотрит под ноги, боясь при легком свете заговорить с ним снова. Ли еще несколько секунд убеждается в его спокойствии и все же скрывается за дверью, обещая как можно скорее вернуться. Но младшему мало, только он прикрывает глаза, как сразу видит монстров самых различных форм, с уродливыми улыбками и голодными глазами. Дышать в одиночестве слишком сложно, еще и Хенджин до сих пор не вернулся.       Он осторожно подходит к двери на чуть зудящих ногах и щурится от мгновенно разъедающего света привыкшие к темноте глаза. Слышит копошение на первом этаже, вновь сочувствуя и так упиваясь в том, что, возможно, виноват в произошедшем. Сглатывает вязкую слюну и, тяжело дыша, тихо подбирается к чужой комнате, как вдруг ее владелец резко показывается на пороге, практически соприкасаясь с ним носами.       — Я же сказал, что сейчас вернусь, — говорит Минхо и резко захлопывает за собой дверь, хотя и практически беззвучно, по всей видимости, дабы не создавать лишнего шума.       — Пожалуйста… Всего одну ночь? — умоляет его Хан, а Ли теряется, удивляясь, насколько все серьезно, раз тот так напрашивается переночевать вдвоем.       — Нет. Я не могу и н-не хочу, — причины по большому счету не имеют значения, потому что Джисон и без этого все понимает и, решая не давить, все же виновато кивает. — Хочешь, я побуду рядом, пока ты не уснешь? — предлагает большее из того, что имеется в его арсенале, и беспокойно глядит на первый этаж, замечая, что незваные гости удаляются, а значит Хван может вернуться в комнату в любую секунду.       — Хочу, — безусловно соглашается он, а Минхо уже не имеет права забрать свои слова обратно, кивая, чтобы тот возвращался обратно к себе, и следует за ним, прокручивая в ладони обрезанную упаковку со снотворным. — Это ведь не яд? — спрашивает Джисон, не поворачиваясь к нему лицом.       — Нет! Конечно, нет, — воспринимает со всей серьезностью он, а Хан с улыбкой оборачивается, заставляя почувствовать себя глупо. — Я тяжело различаю шутки, — беззвучно произносит старший и теряется в пространстве, не зная, куда деться от неловкости.       — Все в порядке, — тянет руку к его предплечью, вмиг отбрасывая, чувствуя себя и так достаточно задолжавшим ему за его неравнодушие, хотя именно таким он показался ему при знакомстве. — Простите. Вы ведь устали, а я тут со своим… Переживаете? — первый человек за все это время, кто поинтересовался его состоянием, и Ли от неожиданности замирает, не зная, как вести себя в подобной ситуации, что отвечать и, как правильно понять собственные чувства в данный момент. — Как долго вы знали друг друга? — направляет его Джисон.       — Да буквально малышкой ее еще помню… до всех этих событий, — Хан не давит, сопереживая.       — Простите его, — говорит о Хенджине. — Он не должен был срываться на вас, часто ведет себя взбалмошно… Мне очень жаль.       — Не бери в голову, — и младший лишь сейчас замечает, что все это время тот обращался к нему неформально, но сам не мог, чувствуя более низкое положение и необходимость в учтивости и вежливости. — Я буду в порядке, — точно выточенная фраза, в искренность которой Джисон, увы, не поверил, но решил оставить все как есть, более не отнимая у патологоанатома время, которое тот мог потратить на заслуженный отдых.       — Я надеюсь, — единственное, что смог ответить, прежде чем забрать у него долгожданную таблетку и неловко вернуться в свою постель.       Что теперь? Минхо тоже не отличается выдержкой и уверенностью, теряется в пространстве, не понимая, как себя вести, и все же присаживается на край кровати рядом. Куда деть неугомонные руки и, что он вообще планировал делать, когда предложил побыть с ним рядом?       — Что мне сделать? — Рубина всегда говорила ему спрашивать у людей напрямую, не боясь показаться недалеким, и с Джисоном так вести себя почему-то действительно не страшно.       — Я могу попросить о многом, делай то, что хочешь сам, — он осторожно ждет его первых прикосновений, как вдруг чувствует затылком свет и поворачивается к двери. — Ты куда?       — Я-я… Ты ведь сказал делать то, что хочу, — Ли теряется на месте, смотря на удивленное лицо младшего. — Я и пошел спать…       — Серьезно? — глаза бегают по нему, надеясь на такую же неумелую шутку, как и его недавняя, но тот, кажется, вполне серьезен. — Ладно, — он кутается в одеяле, неприлично громко шмыгая носом, и уже через несколько мгновений чувствует на своей спине теплую ладонь, совсем невесомо убаюкивающую его. Говорить больше ничего не хочется, он благодарно и совсем невидимо для старшего улыбается в подушку и надеется на спокойный сон, хотя бы сегодняшней, такой странной ночью.       Минхо не переходит границ, двигаясь пальцами плавно, соблюдая рисунок, вышитый на бордовом пододеяльнике, и прислушивается то к расслабляющемуся в скором сне дыханию, то к подступающим медленным, неравномерным шагам по скрипучей лестнице и думает, как будет оправдываться сейчас. А должен ли? Он и сам не до конца понимает, что происходит, но отказаться словно не имеет права, ощущая каждой клеточкой тела ответственность за, как минимум, сон нового знакомого и уже, по-видимому, больше — друга. Левая рука незаметно приобнимает укутанное тело, а глаза, чувствуя чье-то приближение, не моргая, останавливаются на двери, при свете сразу же встречаясь с чужими. Сердитыми, но виноватыми.

…

      Просыпается Хан около полудня, наконец выспавшийся и по-настоящему отдохнувший. Вокруг его тишина, а в объятиях смятое, пропахшее Ли одеяло, которое, по-видимому, и отгоняет призраков от его головы, давая мгновения здраво размышлять о происходящем.       Использует ли он до сих пор старшего только лишь во имя цели или же в деле просыпаются уже собственные желания, эгоистично сбивая с пути? Хан спрашивает себя самого, испытывая перед мертвым братом саднящий стыд, в кулаке сжимая собственное сердце. Он давно забыл о чувстве влюбленности, о даже минимальной симпатии и том, как приятно это ощущается на кончиках пальцев, и, чувствуя себя никчемным, непривлекательным, цепляется за того, кто дает хоть немного тепла. Джисон отвык быть одиноким, отвык спать, не касаясь чувственно другого, и отвык жить сегодняшним днем, не строя планы на завтра. Все перевернулось с ног на голову до такой степени, что он просто теряется, кажется, влюбляясь в возможного убийцу. И то ли этот «убийца» слишком хорош собой, то ли младший слишком глуп, чтобы раскусить его, ведясь на крохотные проявления заботы.       Куда заведут его возможные чувства и есть ли хоть какой-то шанс, что ему ответят взаимностью? Использовать мужчину не хочется от слова «совсем», но он обещал Хенджину, что возьмет это на себя и сделает все возможное, чтобы принести делу хоть какие-то успехи. И даже если прогорит, по итогу ведь больно будет лишь ему самому, а не Ли, так? Даже если тот окажется убийцей. Даже если…

Что вообще он делает?

Зачем здесь?

И как услышать наконец себя?

      Вставать с безопасного места не хочется, но понимает, что действовать нужно начинать уже сейчас, боясь, что следующей жертвой может оказаться кто-то еще ближе. Спасти всех невозможно, но попытаться стоит, чтобы не получилось, как с Белиндой, когда он буквально не мог сопротивляться своему разуму, веря во весь бред, что предстал перед его глазами.       Слова Минхо об этом кажутся издевкой и вновь наталкивают на мысль, что тот радуется не тому, что Джисон не пострадал, ничего не предпринимая, а, напротив, словно благодарит за то, что не мешал ему вершить свое дело.       В голове снова каша. Мысли путаются, пытаясь найти правильный ответ, но его словно бы и не существует вовсе.       Он задумывается, что мог видеть убийцу, но в тот момент, кроме чертовых посредников и змей, что пожирали друг друга, ничего не мельтешило перед ним, и такое упущение кажется столь диким, заставляя вновь сокрушаться о собственной бесполезности.       Хан завтракает в одиночестве, особо не думая, куда могли пропасть остальные, лишь размышляет о том, что ему стоит сделать сейчас. Пока сознание не помутненное, он наскоро переодевается, обязательно утепляя ноги, и выходит на улицу, вспоминая вчерашнее утро и то, как бежал за девушкой, надеясь остановить от лапищ, коих полон темный лес.       Сейчас его главная задача — найти хоть какие-то зацепки на месте предполагаемого преступления, понять, что из того, что он видел, было правдой, и по возможности противостоять кошмарам, что вновь потихоньку начинают проявляться на его пути.       Он скрипит снегом, ступает быстро вперед, не задумываясь сейчас ни о чем, лишь переживает о времени, оставшемся ему до того момента, как все вернется обратно, как будут снова у его висков пускать слюни жадные, голодные монстры, обещающие ничто иное, как проглотить, прожевать заживо.       Джисон спешит к тому месту, к озеру, неуверенный, что сейчас вообще сможет найти дорогу к этому месту, хотя вчера ему посчастливилось отыскать тропу к дому, практически не заблудившись в местности. Пока светло, тем более легче, а потому нужно успеть проверить все до заката и вернуться обратно в кровать, изучая непросмотренные материалы, которые, как он только сейчас понимает, были оставлены на столе. И Минхо вполне мог их заметить.       — Черт, — шлепает себя по лицу, вдруг останавливаясь, и задумывается о том, чтобы вернуться назад, но отступать уже нет смысла. Деревья редеют, а значит он приближается к нужному месту.       Ли в любом случае не дома, а значит, просмотреть эти бумаги за его спиной тот вряд ли сможет, если только не вернется раньше. Нужно поторопиться.       Вот он замечает издалека ярко-желтые ленты, и дышать вновь становится тяжело, находя то самое озеро, рядом с которым совершенно ничего нет. Глаза мечутся по белому пространству, ища хотя бы минимальные остатки пепла от костра, чешую или следы от маленьких копытцев, но тщетно. Совершенно ничего, лишь белый слой снега, чуть подтаявший под прямыми лучами солнца.       Джисон подходит к лентам, уже снятым, а значит, местность была изучена вдоль и поперек. Хотя в это верится с трудом, помня, с каким мизерным интересом работает местная полиция, закрывая крайне странные смерти уже через день после происшествия. Неужели каждому так находят своего убийцу и неужели Минхо к этому причастен?       Он копошится в снегу, рассматривает деревья вокруг, подходит к озеру и смотрит на тонкий слой льда, встанешь — моментально провалишься. В груди волнение, когда он, сняв перчатку, опускает ладонь, дотрагиваясь до холода. Ломает одними лишь пальцами лед и чувствует, как точно так же трескается что-то внутри. Вдруг кто-то толкает его, заставляя по локоть погрузиться в воду, чтобы удержать равновесие. Хан оборачивается, но рядом с собой не видит ни единой души, хотя голоса — привычные — уже шепчут где-то повсюду.       Рука мгновенно мерзнет, он прячет ее обратно в перчатку и засовывает в карман, ссылаясь на то, что попросту не удержался, сидя на корточках. И хотя сердце вновь неумолимо ноет от страха, мужчина старается держать себя в руках, концентрируясь на возможных зацепках.       Идет по каемке озера, решая обойти вокруг, но стоит ему услышать чужие шаги, как он мгновенно вглядывается в пространство меж деревьев, отыскивая тень за тенью, но так никого и не видит. Шум чужих ботинок, словно совсем рядом, настаивает на том, чтобы быть замеченным, но Джисон, сколько бы не оглядывался, так никого не видит, выбирая оставить эту затею, когда осознает, что разум вновь играется с ним.       Глаза зоркие, сквозь плывущее пространство подмечают любые детали, привлекающие его внимание, каждый раз бесстрашно роясь в любой грязи, надеясь найти уже хоть что-то. Рукав куртки давно заледенел, тяжестью свисая на кисти, он думает уже идти обратно, когда в блеске уже понемногу опускающегося солнца замечает небольшую подвеску, точно принадлежащую Белинде. Он падает на колени, и пытается избавить ее ото льда, но она примерзла почти намертво, что не разглядеть ни рисунок, ни приоткрыть ее в данную минуту невозможно, а потому он хочет убрать ее в карман, когда снова кто-то касается его лопаток, надавливая, что есть силы.       Руки от неожиданности дрожат, он оглядывается по сторонам и снова никого не видит. Пока не вглядывается вглубь темноты, где собралась россыпь медных глаз, любопытно рассматривающая его разбитое нутро. Он пятится назад, слыша рядом с собой перешептывания и гадкие вязкие угрозы, чавканье звенящих цепей и скрип, точно по уху, острых когтей.

Бежать.

      Он хочет дать отпор, показать, что не боится, но невидимое нечто теперь давит на грудь, душа в своих ладонях более безмолвное горло. Джисон отбивается непонятно от чего, перекатываясь и кашляя безудержно в снег, смотрит вперед и понимает, что сегодня вновь не выйдет. Ему нужно скрыться, нужно вернуться домой. Снег начинает шевелиться точно, как вчера, и рассудок более не подчиняется ему, живет своей жизнью, в данный отрезок времени веря в каждого призрака, что сам себе и рисует. Лед трещит, показываясь острыми плавниками, и на всей скорости подбираясь к нему.       Хан оглядывается панически по сторонам и натыкается на ранее незамеченный им небольшой дом, и только его щиколотке угрожают быть съеденной морским монстром, как он бежит, что есть мочи туда, сопровождаемый тенями повсюду. Тот, казалось бы, находится на расстоянии вытянутой руки, но по ощущениям мужчина добирается до него около часа — настолько замедляется время вокруг, что он точно уже нежилец, отправившийся в поднебесную.       Добегая, он стучит яростно по крепкой двери, чувствуя, что еще чуть-чуть и сердце обязательно остановится от страха, боясь быть съеденным собственным разумом, кажется, утерявшим любое здравое мышление. Внутри, по всей видимости, никого нет, а потому ему никто не откроет. Чужие клыки уже клацают прямо за спиной, и он, пытается выломать древесную преграду, надеясь, все же спастись. Роется под ковром и в засохших цветочных горшках, наконец находя в одном из них ключ.       — Быстрее! — умоляет он старый замок поддаться его рукам и мгновенно запирает за собой дверь, опускаясь на пол прямо рядом с ней же. Стуки тяжелые не прекращаются, отбивая по спине легкие, когда он замечает, что где-то в воздухе снова пахнет мятой, словно бы разум, желая спастись, бежал опять к тому же, кто может это спасение ему дать.       Стуки стихают. Легкие тени вылезают из стен, но не нападают, лишь сводят с ума, любопытно таращась на него. Джисон медленно приходит в себя и лезет в карман, желая рассмотреть находку, как вдруг легкий стук в дверь раздается снова. Он пугается, прикрывая рот, и с места пытается посмотреть в окошко, не желая, чтобы его увидели. Новых проблем с полицией иметь не хочется, а объяснить кому бы то ни было о том, почему он проник в чужой дом, невозможно.       — Джисон, — взволнованный голос откликается в сердце мужчины, и он, глядя по сторонам, медленно поднимается с ковра. — Джисон, ты здесь? — снова спрашивает, и Хан прислоняется щекой к двери, пытаясь понять, кто именно стоит за ней, ведь голос ассоциируется только с одним человеком, но он боится выдать желаемое за действительное. — Это я, Минхо, — и дверь мгновенно открывается, впуская его внутрь, дрожащими губами, желая отблагодарить за то, что он его нашел.       — Что ты здесь… делаешь? — тот качает головой и проходит ближе, бесстрашно касаясь его лица. Ногой захлопывает дверь позади себя и глядит в глаза. — Я-я в порядке, — прохладные ладони на собственной челюсти ощущаются так правильно, что в Хане предательски всплывает желание, которое вместе с кошмарами посещает его регулярно и каждый раз так неожиданно.

Только не сейчас.

Только не при нем.

      — Я переживал о том, что ты можешь снова сюда пойти, и когда не обнаружил тебя дома, пошел проверить, — отвечает Ли и одной ладонью проскальзывает ему под шапку, роняя ее на пол. Пропускает каштановые волосы сквозь пальцы и поправляет прическу, вновь касаясь его зрачков своими. — Точно… все хорошо?       — Мгм, — тает Джисон, не понимая, что происходит, и ступает чуть ближе к нему. Минхо сейчас какой-то не такой, вроде взволнованный, а вроде и немного сонно-возбужденный, смачивает в волнении губы и нежно рассматривает его черты.       — Соскучился? — Хан секундно хмурится, а после ласково улыбается, кивая. Мужчина осторожно касается его куртки, замечая уже оттаявший слегка рукав. Расстегивает замок и неспешно проникает ладонью внутрь, касаясь через мягкую ткань его талии.       — Что ты делаешь? — шепчет младший, ощущая, как сбивается дыхание и мысли уходят совершенно в другом направлении. Он насторожен, но в то же время совершенно не против того, к чему все может прийти сейчас. И тот лишь качает головой, решая убрать руки, как Джисон, рискуя всем, хватает его ладонями за плечи и касается губами чужих. Тот не замирает и на секунду, ответно действуя, жарко размазывая, тепло по его рту, заходя дальше.       Хан хочет вести, с Минхо так точно, поэтому, не думая более ни о чем, пихает его к подоконнику, справляясь с его курткой, а после, совершенно не думая, пользуется моментом, проникая под темную рубашку, заставляя от прохлады пресс покрыться мурашками.       — Ч-черт, — немного отстраняется младший, и картинка перед глазами вновь плывет. Темные волосы мужчины на секунду приобретают пшеничный оттенок, но Джисон лишь прикрывает глаза, стараясь избавиться от любых мыслей, когда его за ремень притягивают ближе.       Минхо целует мокро его челюсть, сползает поцелуями к шее и втягивает зубами тонкую кожу, полностью забирая свое себе. Хан по упругим бедрам подбирается к выпуклости и врезается собственным пахом в него, задыхаясь. Глотает воздух и вновь не может поймать нужный ему запах, потому что Ли все еще пахнет иначе, да и ведет в целом тоже. Словно очередной влажный сон.       — Минхо…       Открыв глаза, перед ним запыхавшийся лохматый доктор, доводящий одним своим видом до дрожащих коленей. Его хочется выцеловывать, обнимать и просто любоваться, лежа рядом. Ноги совсем ватные, точно, как и голова, не выдерживают, падая сначала на колени, а после просто теряя сознание, распластавшись на чьем-то домашнем ковре.       Очнуться — проще простого, определить, было ли это все реальностью или вновь плодом его фантазий, — уже сложнее. Не до конца расстегнутый ремень, распахнутая куртка и чуть болезненная в прикосновениях шея приводят его только к одному выводу. Но он не понимает, почему тогда тот оставил его в таком положении, совершенно одного и без сознания. Это именно то, что он говорил про лечение живых? Мог ведь хоть как-то помочь, но нет, оставил и скрылся где-то за лесом.       Джисон привстает, дотрагиваясь до головы, которая, к счастью, в полном порядке — ковер смягчил падение. В окне все так же светло, значит, пролежал не так долго — почти севший телефон подтверждает его мысли и заставляет поторопиться вернуться домой, особенно подгоняя желанием поговорить о случившемся со старшим.       Произошедшее практически не вызывает неловкость, потому что все еще кажется сном. Но предстоящий разговор все же скребет по ребрам, кажется, не обещая хорошего конца. Если же они действительно сближаются, то ему это, безусловно, на руку, но, если это была очередная галлюцинация — он просто оставит это в своей голове, словно ничего и не было. Не страшно.       Он осторожно выходит из дома, запирая дверь, точно и не было никого, кладет в тот же горшок найденный ключ и поправляет в нем заснеженную легким слоем землю. Тени, хотя и повсюду окружают его, почему-то не нападают, хоть Хан и по-прежнему боится. Вновь через лес идти страшно, но другого выхода у него нет.       Внезапная мысль, что, если бы Ли и правда был здесь, ему бы точно стало лучше, останавливает. Он, словно вкопанный, глядит по сторонам и вновь списывает все на игры разума, как в тот раз, когда его чуть не задушила огромная змея, протянувшись через крупное дерево.       Джисон с опаской достает телефон и думает, что если сейчас не увидит никаких следов в отражении камеры, то просто спокойно выдохнет и поплетется дальше домой. Но, открыв приложение, в глаза вмиг бросаются красные пятна, исчезающие так же быстро, как садится телефон. Но и на темном экране смартфона слегка можно увидеть свое отражение, заставляющее поджимать губы.       Это был Минхо. Минхо. Минхо. Минхо.       Никто ведь другой не мог быть, правда? Никто. Потому что разрешение он давал только ему.       Дойдя до дома, он, не здороваясь ни с кем, моментально забегает в ванную комнату, рассматривая собственную шею и челюсть в зеркале, чувствуя себя неважно. Ему не претит мысль, что это случилось, его пугает мысль, что это мог быть не тот, кого он хотел видеть, кого он на самом деле желал. Хан старается отогнать эту мысль, ведь из подтверждений лишь недоказанная теория о том, что рядом с Ли ему всегда становилось лучше.       — Ой, — внезапно отворяется дверь комнаты, заставляя Джисона испуганно прикрыть ладонями горло. — Я думала, здесь никого, прости, — извиняется Рубина, и взволнованно оглядывает беспокойно подрагивающего мужчину. Не хочет лезть не в свое дело, мешать и смущать его еще сильнее, потому хочет уйти обратно, в кулаках держа влажные белые тряпки.       — С-стой… — просит Хан, когда та поворачивается, готовая помочь. Он поджимает губы и набирает в легкие чуть больше воздуха. — Не подскажешь, г-где Минхо? — она хмурится и спускает взгляд к его ладоням.       — На вскрытии, — отвечает Рубина, о чем-то задумываясь. — Весь день там.       — И-и ни разу не возвращался? — с надеждой спрашивает он.       — Нет. Мы договаривались встретиться после, так что я бы знала, — она подходит ближе, но не трогает и больше даже не смотрит на него, хотя точно что-то улавливает. Кидает тряпки в раковину, включая холодную воду. — Тебе нужен врач? — тот машет головой.       — Давно вы… — пытается как можно мягче узнать о положении дел, еще сильнее закапывая себя в придуманной помутненным сознанием лжи.       — Дружим? — глаза понимающие встречаются с чужими удивленными, и она вновь возвращается к делу. — С детства.       — Вы разве… — вдруг теряется Джисон. — Слухи просто разные ходят, — моментально оправдывается он, а девушка усмехается.       — Ты побольше им верь — отличный способ подружиться с Минхо, — колко отвечает она. — Точно порядок? — он еле кивает, а Рубина более не лезет, выжимая сильными руками тряпки поочередно, и перед уходом произносит: — Серое здание на окраине города. Он там.       Джисон переодевается, пытаясь унять тремор, надевает водолазку с самым высоким горлом и не понимает, что происходит. Если ему все причудилось, то почему остались следы? А если нет, то кто это мог быть? Кто целовал и касался его так жарко, что хотелось лишь сильнее? Ум плавится под гнетом иллюзий, он перестает понимать, что из увиденного правда, а что вымысел, теряя рассудок. Может, и правда лучше уехать? И где все это время пропадает Хенджин, не отвечая на звонки? Глаза слезятся. Он устал. Устал чувствовать страх и беспомощность, ему больше не хочется встречаться со смертями и тем более искать преступника — серийного маньяка-психопата.       Хан чувствует себя не в своем теле, он словно более не управляет собой, своей жизнью, разумом и даже оболочкой. Зачем приехал? Зачем он здесь, если ни на что не способен? Не способен отличить истину от лжи, имея возможность стать в любой момент жертвой или же подставить невольно близких.       Предложить сегодня вернуться Хенджину будет правильнее всего. Хватит и с него переживаний. Легко привязывается и тяжело теряет — в характере младшего.       Но вот он стоит напротив серого здания, в кармане случайно находя кулон. Обхватывает его и не знает, что вообще может с ним сделать. Ни на что не способен.       Небо окрашивается в кроваво-красный, а у входной двери валяются пару бычков знакомых сигарет. Он сжимает ручку и ревностно входит внутрь, желая разобраться, понять, что вообще вокруг него происходит. Агрессия от собственной слабости, заставляет челюсть сжаться, а кулаки напрячься.       Хан входит внутрь, пугаясь зловещей тишины заброшенной больницы. Шума совершенно не слышно, точно он здесь совсем один. Однако, походив настороженно по коридорам, видит в одном из них дальний кабинет, под дверью которого слегка заметно освещение.       Джисон стучит по белой дверце кулаком, в волнении набирая в легкие побольше воздуха, когда по ту сторону слышит звуки снятого латекса и на несколько секунд включенную струю воды.       Минхо практически сразу показывается на пороге, удивленный чужому приходу. А Хан вдруг теряется, теперь не зная, что сказать.       — Что-то случилось дома? — первая и самая здравая мысль, приходящая в голову старшему.       — Н-нет, — взгляд мечется по пространству, желая заглянуть в кабинет, но Минхо, нажав на ручку, беззвучно закрывает его от любопытных глаз. — Прости, я помешал?       — Уже закончил, — чужое состояние заметно невооруженным глазом, а потому он пытается осторожно понять причину. — Тебе все еще нехорошо? Как спалось сегодня?       — Вполне… — Джисон суетливо заламывает свои пальцы, не зная, как начать разговор. — Ты весь день был здесь? — Ли вздыхает и смотрит на сидения чуть подальше от них. Прихрамывая, идет в ту сторону, и Хан резко вспоминает о том, что тот похоже хромал, когда они только приехали в город. В чем же причина? — Я не хочу садиться, ненадолго зашел.       — А я не прочь присесть, — усаживается старший, опуская на ладони лицо. — Да, весь день работал, — отвечает наконец ему, и ком в горле Джисона не заставляет себя ждать. — В чем дело?       — Я, пожалуй, пойду, — Ли перехватывает его ладонь, обеспокоенно заглядывая прямо в глаза.       — Нужно что-то делать с твоими кошмарами. Я сейчас, конечно, не в том состоянии, но хотел бы понять их природу. По какой причине они возникают, — Джисон не хочет более стоять здесь, но интерес мужчины вновь бьет под дых.       — Что за кошмары? — вдруг возникает в дверях Хенджин, скрещивая руки на груди. — Которые душат тебя по ночам? Или те, которые связаны с силуэтами, м? — злобно спрашивает Хван. Ему неприятна мысль, что он может знать меньше, чем врач, не имеющий к его лечению никакого отношения.       — Что ты здесь делаешь? — переводит тему Хан. — Еще и в халатике, — оба явно друг другу не договаривают, только лишь отдаляясь сильнее.       — Замолкните оба. Хенджин свободен. Джисон, если тебе есть, что еще мне сказать, подожди, пока я переоденусь, — в операционной уже убрано, Хван собрал весь мусор и скинул с себя халат, накидывая поверх куртку. Проходя мимо Хана, обязательно задевает плечом, вынуждая того схватить его за ткань на груди.       — Не делай выводы лишь по увиденному, — шипит на него Джисон, прижимая к стене.       — Взаимно, — сквозь зубы проговаривает Хенджин. — Кошмары реальны или это легенда для доктора?       — Реальны, — выбрасывает он, и блондин больше не злится, только беспокоится. — Что ты здесь делал?       — Следил за его работой, — кивает на кабинет.       — Ты?! Да, что ты в этом смыслишь? — удивляется Джисон.       — Уж побольше твоего, — обиженно цокает мужчина. — Ты в порядке? — он чуть склоняет голову и замечает небольшое пятнышко, похожее на укус на челюсти друга.       — Минхо точно никуда не уходил за весь день?       — Ни разу, даже в туалет, — смотрит, как дрожат веки Хана, и опускается легонько своим лбом на чужой. — Что бы там ни было, мы ведь справимся, — приободряет его Хван. — Кстати, не хочу тебе портить настроение, но вчера я копался в себе.       — И? — отвлекается на него от мыслей.       — И, похоже, бро, я тебя не люблю, — Джисон закатывает глаза и ждет нормального объяснения. — Я вообще никого не люблю.       — Кто тебе такое сказал?       — Ионин.       — Чем же ты его обидел? — усмехается Хан.       — Нет… Не в этом дело. Это действительно так, — он вдруг грустно прячет взгляд. — Мне нужно научиться чисто и искренне любить, не требуя ничего взамен. А я все время делал наоборот…       — Вот же! Тратишь на тебя всю жизнь, а ты потом почти через тридцать лет дружбы заявляешь, что не любишь, — показушно цокает Джисон, когда слышит закрывающуюся дверь позади. Отпускает Хвана и отходит на пару шагов назад. — Позже обсудим, я очень обижен. Подождешь меня снаружи? — тот кивает и вновь глядит на Ли, как отмечает Хан, без прежней неприязни.       Минхо спокойным шагом двигается к нему, опираясь на трость, которую Джисон в Хэллоуин счел подозрительной, и поглядывает на него устало. Мысли не формируются, организм требует отдыха, весь день простояв на ногах. И Хан понимающе предлагает свою помощь — опереться на крепкое плечо.       — Зачем? — неловкий вопрос, на который младший лишь пожимает плечами. — Поделишься со мной? Сейчас, увы, я смогу лишь выслушать, но, может, уже завтра найду способ помочь, — говорит он, медленно идя с ним по коридору.       — Что ты хочешь услышать? — ему не хочется этим делиться ни с кем, но мысль, что хуже уже вряд ли может стать, склоняет к доверию.       — Ты примчался сюда… Почему? И зачем интересовался моим местонахождением? — подбирает очевидно правильные вопросы мужчина, и Джисон останавливается, теряясь на пути.       — Я сегодня был у озера, — Минхо беспокойно меняется в лице, недовольно смиряя собеседника. — И видел там тебя, — Ли моргает часто, не понимая, что тот несет. А Джисон более не сводит глаз с его лица, надеясь в удобный момент поймать его на лжи.       — Н-но…       — Кошмары вынудили меня спрятаться в доме неподалеку, — брови мужчины напротив хмурятся все сильнее с каждым произнесенным словом. — Туда же пришел и ты, сказав, что волновался.       — Что было потом? — глаза бегают по его лицу, каждый раз возвращаясь к глазам. Джисон выглядит подавленно, но в то же время гневно, из-за чего Минхо ненамеренно начинает винить себя, даже не зная причины.       — Мы помешались, — прикусывает, выдающую его волнение губу, и продолжает рассказывать дальше: — Я очень испугался и, видимо, не нашел ничего лучше, чем поцеловать тебя, — Ли глядит на его водолазку, хмуро возвращая взгляд на место. — А после я потерял сознание.       — Это…       — Очнувшись, тебя поблизости не оказалось, — теперь он дает ему слово, договорив то, в чем признаться было столь неловко.       — Я клянусь, что весь день провел в морге. Хенджин…       — Уже подтвердил.       — Тогда… Тебе просто привиделось это, — задумывается он, когда его хлестко прерывают.       — Нет. Не привиделось, — нижняя губа содрогается от страха. Хан резко оттягивает горло водолазки вниз, оголяя свою шею перед ним, и взгляд Ли меняется моментально. — Кто тогда сделал это со мной, если не ты?