pandemonium

CHAPTER VIII

✞

«И в сумерках твоей души я отыщу свой смысл...»

      Глаза мечутся по багровым пятнам, по припухшим следам зубов, обрамляющим часть шеи. В голове моментально появляется догадка, кто мог это сделать, даже не выбирая возможных подозреваемых. Рубина не зря предупреждала, просила быть внимательным. Минхо и был. Вновь не думая о тех, кому возможная опасность угрожала все это время сильнее.       — Никаких мыслей? — спрашивает его, дотрагиваясь невесомо большим пальцем до бесчувственных отметин.       — Совершенно. Я не знаю местность… Практически не знаком с жителями и теми, кто мог бы сделать это, — проглатывает нервозность и глупое смущение от легкой щекотки, совершенной Ли ненамеренно, — особенно с мужчиной… — глаза убегают от прямого взгляда, который старший уже второй день не может отвести. В нем словно что-то сменилось, и если ранее он предпочитал избегать переглядок, то теперь, кажется, вовсе не моргает, зависнув на лице Джисона.       — Почему ты решил, что я мог бы? — очевидный вопрос после подобного высказывания, и Хан мнется, боясь, что таким образом мог задеть мужчину.       — Я не знаю, каких взглядов ты придерживаешься… Сделал вывод только лишь по увиденному, — подняв глаза к чужим, младший не замечает и капли обиды или отвращения. Чуть заметное любопытство и прилипшая усталость замирают на его вполне мирном лице.       — Вернемся, — единственное, что проговаривает Ли, вставая к нему спиной, и направляется обратно к своему кабинету.       Вновь совсем тихо открывает дверь, и Джисон отмечает в голове первое несоответствие с тем, что помнит о произошедшем в одиноком доме у озера. Тот, кто сделал это с ним, был довольно шумным. Минхо же всегда осторожен, словно мышь, старается не превысить допустимое колыхание звука рядом с собой.       Что он планирует с ним делать? Зачем привел его сюда? Джисон следит за каждым его движением, осторожно осматривая помещение. Кабинет Ли — то самое живое, что осталось от, по всей видимости, заброшенной больницы. Плитка хоть и стертая, но довольно чистая обрамляет стены вокруг, на полу странный ковер, скрывающий полопавшийся во многих местах линолеум, одинокий стол стоит в углу, создавая впечатление, что сюда приходят хоть какие-то пациенты, кроме только покинувших бренный мир душ. И лишь Минхо пробуждает ощущение спокойствия. Уже ставший привычным, запах расслабляет, очищая разум от чернильных клякс, поэтому Джисон старается следить за патологоанатомом, подмечая любую деталь.       — Ты хромаешь, — Ли кивает, доставая из тумбочки аптечку — единственное в этом помещении, что способно помочь живому.       — После долгих вскрытий частенько бывает, — роется в медикаментах, ища подходящее средство. — Присаживайся, — Джисон оглядывается по сторонам и не находит ни единого места, куда можно было бы сесть, поэтому подходит ближе и опирается на край стола, неловко переминая ладони.       Минхо достает мазь и глядит перед собой, тяжело вздыхая. В голове гомон из мыслей, кричащих о желанном отдыхе, о бессмысленности происходящего, о принципах, которым он столько лет придерживался. Тех, что с каждым разом, неподвластно собственным рукам, рушатся подле мужчины, еще совсем недавно незнакомого его нутру. Общее, хотя и совсем запутанно, но связанное друг с другом, прошлое душит, заставляет Ли поступать опрометчиво, боясь любых откровений. Что Хан здесь забыл? Что ищет и как скоро перестанет быть проблемным пятном в и так не совсем здоровом разуме?       — Прости, но не мог бы ты вспомнить подробнее, каким был этот человек? — он неуклюже сворачивает его ворот обеими руками, проглатывая нервозность, стоит ему увидеть следы.       — Картинка… — он замирает глазами на чужих запястьях, виднеющихся из-под рукавов пальто, замечая то ли линию от рисунка, то ли просто торчащую от рубашки нить, — совершенно не отличалась от той, что я видел вчерашним вечером. Ты был точно таким же.       — Не я, — Джисон кивает исправлению и чуть прикусывает внутреннюю часть нижней губы от волнения. Чужие пальцы скользят охлаждающим гелем по шее, и он чуть спускает вниз куртку, нервно боясь оплошать, опозориться перед тем, кто точно может понять все не так.       — Помню, как мне показалось в моменте, что у него были пшеничные волосы, как… — разум пугается в ту же секунду, и он встречается с уточняющим взглядом Ли, испуская смешок. — Нет-нет, какой-то бред в голове.       — Бред?       — Определенно, — кивает Хан.       — Что еще? Можешь уточнить любые детали, не стесняйся, — глаза младшего слишком быстро начинают моргать, не понимая, на что тот намекает. — Я хочу тебе помочь, — говорить не стоило.       — Почему? — подозрения странные подкрадываются из-за спины, потому Джисон нескрываемо хмурится, когда Минхо случайно, незаметно для самого себя давит на укус сильнее, витая в своих мыслях.       — Боюсь, я не смогу найти ответ, — слишком резко заканчивает наносить средство и убирает его обратно, теперь мучаясь с аптечной коробкой. Замок не поддается рукам, полным нервозности и стыдливого смущения.       — Ладно, — двигает аптечку к себе и закрывает с первого раза, смотря на потерянного Ли. — Я же не давлю. Хочешь помочь — помоги.       Минхо теребит вспотевшими ладонями пальто, ощущая, как теряется в пространстве сильнее и Джисон лишь приглядывается, не понимая, что происходит.       — Все… в порядке? — он оглядывает его состояние, боясь, что мог бы быть причиной этому, но ведь они просто общались? — Ты, наверное, слишком устал, — делает вывод Хан, испытывая неловкость из-за того, что пришел к нему после и так трудного дня. — Могу я… — хочет дотронуться, но тот слишком резко отбрасывает его руку, испуганно замирая в тяжести воздуха вокруг.       — Все нормально, — Ли выдыхает и подходит к окну, приоткрывая небольшую щель за решетчатым узором. — Рассказывай дальше, — серьезно просит он, и Джисон, поджимая губы, злится, точно оскорбившись подобным отношением.       В чем причина такого обращения, странной смены настроения и чужой требовательности? Хан ему ничем не обязан, но он понимает, что и в полицию не пойдет. Не примут, не поймут и выгонят. Да и звучит его версия все еще слишком легкомысленно и несуразно, в особенности, не забывая о входе на частную территорию и взломе чужого дома — без малого повесят на него кражу каких-нибудь дорогих украшений, что будет делать потом?       — Запаха от него я практически не чувствовал, хотя в доме, будто кто-то недавно готовил крепкий мятный чай. Почти выветрившиеся нотки и напомнили о тебе, — он задумывается, подпинывая нервно стол носком обуви. — Видимо, поэтому мозг нарисовал именно твой образ, — Минхо кивает, все еще стоя спиной к нему, а после, уже придя в себя, поворачивается.       — Только лишь поэтому? — Джисон нагло приподнимает брови, словно спрашивая, что тот о себе возомнил, и ухмыляется.       — Только лишь поэтому, — язвительность воспринимается Ли с подвохом. — Тело в принципе твое было, — он оглядывает, примерно прикидывая чужое телосложение. — Трогать же не разрешается? — встречается с его хмурым взглядом и кивает. — Так я и думал. Вообще о каких-то подобных вещах говорить сложно, потому что только вчера меня душила змея, а сегодня я уже целуюсь с тобой, и, возможно, я могу ошибаться насчет телосложения, атмосферы и прочего, и прочего… Может, и дом мне причудился? Тогда откуда засосы? — тон сменяется на вспыльчивый, собственный мозг подводит уже который раз, и он не сдерживается и бьет, что есть силы по столу, разбивая костяшки. Минхо, испуганно шатнувшись на месте, врезается лопатками в решетки, кусая себя за язык. — Черт, — жмурится от боли он и поднимает глаза ко вновь замявшемуся мужчине. — Чего смотришь? Ну, — он протягивает ему подбитую руку и с уже жалостливыми глазами заглядывает в чужие, — больно же…       — А бить зачем? — полушепотом спрашивает старший, хватая того за кисть. — Так ведь можно и сломать. Гипс тут тебе никто накладывать не станет, — шипит он на него, а Джисон неожиданно для самого себя краснеет, пряча улыбку. — Все рассказал?       — Да, — тот, держа его за ладонь, прикладывает осторожно щиплющую вату, смоченную в обеззараживающем растворе, и практически соприкасается своими бедрами с чужими. — Хотя, есть еще одно… — Ли смотрит вопросительно, выжидая продолжения фразы. — Целуется тот очень хорошо, — еле заметный смешок, не уклоняется ни от взгляда, ни от слуха Хана, не понимая, в чем дело.       — Тогда это точно не мог быть я, — он откидывает вату в сторону, принимаясь за бинт — имеет ли все это смысл? Ловит себя на мысли, что будто специально задерживается здесь с ним, совершенно не торопясь домой.       — М? — скорее вымученный выдох, чем реальный вопрос.       — Стыдно признаться, но к своему возрасту так и не научился… целоваться, — улыбается мужчина, обрывая руками бинт, осторожно пряча кончик внутри повязки.       — М-м, — жалко выдавливает из себя младший, думая, что, если решит сейчас флиртовать, лишь испортит висящие на волоске отношения и только восстановившуюся вновь атмосферу. Но мысли такие самостоятельные, словно у только влюбившегося мальчишки, следуют уже четко очерченному пути.       — Блондин?       — Ждет на улице, точно, — вспоминает Джисон, задумываясь, что увлекся.       Отходит от стола и оборачивается лишь раз, думая, пойдет ли Минхо за ним, но вмиг встречаясь с его вопросительным взглядом, вновь неловко отводит свой. Нажимая на ручку двери, за спиной раздается тихое, точно показалось, волнение:       — Ты сам как… порядок? — глаза застывают на щели, и тот, чуть повернув голову к нему, ведет неуверенно плечом. — Я… Ладно, — не решается предложить о помощи, напоминая самому себе о границах. Берет ключи со стола, кожаный портфель и трость, выходя в коридор вслед за Джисоном.       В голове звучит новая мелодия, в сердце тишина, а душа продолжает снимать с себя слой за слоем. Запутанный клубок отошел на второй план, сбивая с курса, Ли, откровенно говоря, более не понимает себя и своего существования, потому что серые краски вдруг начинают понемногу приобретать цвет. И неожиданно в конце ноября так захотелось ягод.

Конкретнее — ежевики.

      Джисон выходит на улицу, пытаясь вдохнуть в легкие уже вечерний воздух, кошмары вдалеке, а потому мыслить старается как можно более здраво. Хотя вблизи самой смерти, отчего-то заботливой к его существу, сам разум прекращает слушаться, забывая обо всем на свете.       Отвлекают лишь только около пятнадцати бычков любимых сигарет лучшего друга, звеня кандалами на затворках сознания. Хенджин уже расположился на привычном пассажирском сидении своей машины, опустив лицо в ладони. Хану не нужны слова, чтобы чувствовать друга хоть за тысячу миль. Происходящее происходило уже более нескольких десятков раз, что распознать состояние не составляет труда. Но ведь, казалось, что ему лучше — он только вновь начал рисовать, загорелся новой идеей и даже выходил на улицу.

Слишком неожиданно.

Хотя, впрочем, так и происходит всегда.

Джисон никогда к этому не готов.

Но всегда подставляет свое плечо.

      — В чем дело? — голос за спиной словно вытягивает из мрачных мыслей, возвращая к жизни.       — Думаю, — поворачивается Хан к нему. — Вы на чем приехали?       — Пешком, — Джисон удивленно хмурится, не понимая, зачем идти практически зимним утром такое расстояние, если можно было взять машину. — Я всегда хожу пешком. Иногда заменяет бег, — пожимает плечами Ли.       — Ты, может… А он-то нет. Ему лишний раз с кровати тяжело встать, — вздыхает он. Ни на секунду не пытается оскорбить, самому говорить это трудно, всецело переживая за Хвана, но сделать что-то, кроме того, чтобы быть рядом, он не в силах. Столько попыток разбилось вдребезги, столкнувшись с первыми проблемами, что помочь тот может себе только сам. — Я подвезу, — прерывает громкое молчание он, даже не предлагая, а просто ставя перед фактом. — Не думаю, что в таком состоянии будет полезно идти по сугробам домой. Тем более уже темнеет, — смотрит на небо, а рядом раздается приглушенный смешок.       — Волнуешься за меня? — Джисон оборачивается к его улыбке и застывает, проглатывая последнюю уверенность.       — Допустим, — чужой свет исчезает медленно, вдруг осознавая, что сказанное, возможно, вовсе не шутка. — Хотя, если ты убийца, то волнуюсь скорее за других, — возвращает себе способность говорить и отворачивается под чужой недовольный цок, заставляющий собственное ехидство ненамеренно вылезти.

И почему он вообще шутит на эту тему?

      Хан подходит к дверце водительского места и ждет, когда подойдет и Минхо. Чужие волосы на опущенной голове еще больше переливаются серебром, и он вновь задумывается о его возрасте, удивляясь тому, что так непредсказуемо почувствовал желание к тому, кто вполне мог бы оказаться ровесником его родителей. Подобного он никогда не понимал и с мужчинами намного старше его самого бесед, помимо рабочих, не вел. Спросить Ли о возрасте отчего-то неловко, поэтому он вновь переносит эту мысль на потом.       — Я мог бы повести машину, — предлагает Минхо, кивая на его замотанную руку.       — Не стоит. Машины я вожу отменно, хоть с закрытыми глазами, хоть без рук, — нескромно высказывается Джисон.       — Откуда такой навык? — с интересом задается вопросом старший, складывая портфель и трость на заднее сидение.       — Работа такая, — улыбается он, вмиг встречаясь с приподнятыми в изумлении от чужой глупости бровями. — Мы, как историки, частенько разъезжаем по местностям, — ретируется Хан, быстро проговаривая оправдание, чувствуя, как загораются щеки. — Кхм, — зардевшись, мужчина садится в машину, оглядывая быстрым взглядом печально улыбающегося ему Хвана, и внутри раздается треск.       Минхо оглядывает обоих и неуютно пытается устроиться на сидении, практически вжавшись в дверцу. Достает из кармана проводные черные наушники, чуть порванные на конце, и затыкает уши, устав от чужого присутствия, коим был наполнен день. Укладывает лоб на окошко и вслушивается в мелодию привычной музыки, ежедневно прослушиваемой на повторе. Обыденные напевы, скачанного альбома «The Smiths» десятилетней давности освобождают от тревоги и внешнего шума, наконец, отдыхая.       О работе больше думать не хочется, сегодняшнее вскрытие принесло больше загадок, вопросов, чем все вместе взятые прошлые. Ответов нет, возможностей откопать их тоже, но надеется, что после этого ни у кого желания лезть в его работу более не возникнет. Хенджин хоть и вел себя осторожно и даже послушно, своим присутствием постоянно заставлял нервничать, а в особенности чувствуя любое изменение в воздухе, еще и делился своими невысказанными эмоциями, которых Минхо и так слишком много.       Хан странно влияет на его мозг, что Ли начинает себе слишком многое позволять, чуть уходя с тропы, по которой вынужден идти. Мужчина совсем потерян и навлекает на себя все больше проблем, от которых Минхо виновато хочет его защитить. Правда, хранимая глубоко внутри, травмой отзывается в сердце, напоминая себе, что грех, лежащий на его плечах, по-видимому, пришло время искупить. Если подобное вообще поддается искуплению.       Доехав до дома, Минхо приоткрывает веки, замечая, что прямо перед его дверцей стоит Рубина, скрестив руки на груди, — видимо, ждет долго. Он, встрепенувшись, собирает свои вещи, когда Джисон останавливает его сразу же после скорого ухода Хенджина, не давая выйти.       — Я не знаю, кому могу здесь доверять, — он смотрит на него через зеркало заднего вида, сталкиваясь с непониманием в глазах. — И точно не уверен, могу ли доверять тебе, но… — он вздыхает, доставая из кармана подвеску, и держит ее еще несколько мгновений крепко в руке. — Какова причина смерти? — видит уязвимость и невозможность ответить на чужом лице, но давить на загнанного зверька не хочется. — Не ответишь, да?       — Тебе станет только труднее, — Хан понимающе кивает, хоть и соглашаться не хочет — у него все еще есть вариант спросить у Хвана, а главное он уже увидел — печаль и несогласие с произошедшим в чужих глазах.       — Возьми это, — не касаясь его ладони, он отдает за цепь кулон Белинды. — Я не знаю, как это может помочь, но, надеюсь, хоть так я смогу искупить вину перед ней, — данная фраза дает хлесткую пощечину Ли, понимая, что тот даже не представляет, как ему повезло остаться в живых. — Мало ли там… отпечатки какие или жучок, я не знаю, — честно говорит он, чувствуя, как к горлу подпирает ком. — Просто, я правда рассчитываю на тебя.       — Хорошо, — шепчет он, кивая, и отвлекается на стук Рубины по стеклу, кивая, что сейчас уже выходит. — Больше не рискуй понапрасну, не ходи в лес, там делать нечего. И это… если снова потревожат кошмары… — его столь белое холодное лицо вдруг чувствует тепло от смущения, за что хочется себя ударить. — Ты ведь знаешь, где меня найти?

И почему просто нельзя отдать упаковку со снотворным?

      — Спасибо, — благодарная улыбка и тепло от рук на расстоянии около пятнадцати сантиметров друг от друга.       Минхо выходит первым, пока Джисон вглядывается в уже ушедший закат и тьму леса, где тени продолжают скитаться, охотясь за его душой. Покидает салон следом, когда друзья уже удалились из его поля зрения, поднимая зрачки к их с Хваном общей комнате, в которой так и не включился свет.       Входит в дом, встречаясь с поникшим взглядом обычно жизнерадостного Бобби. Осунувшееся сероватое лицо более не светится масляным румянцем, а Вивьен вновь не слышно — спит. Дом словно умер вместе с Белиндой, более не выглядя как уютное приветливое место для гостей. Атмосфера нарушена, тяжесть и колючесть боли ощущается даже на кончиках пальцев. Он поднимается наверх вслед за мужчиной, не задавая лишних сейчас вопросов, точно не имеет права вмешиваться.       Заходит внутрь своей комнаты, видя у дальней стены, не раздевшегося, укутанного Хенджина, что сжался калачиком, прячась в своем мире. Хан снимает с себя свою одежду, понимая, что лезть к нему сейчас будет глупо. Убирает документы Сынхо в ящик, закрывая на ключ, думая, что это надо было сделать еще раньше — вдруг кто заметил бы.       Теперь же подходит к Хенджину, ожидая лишь просьбы, чего-то, что сможет для него сделать.       — Хен, — просит он, дергая слегка за куртку. — Давай я помогу, — тишина дыхания рушит все. Тот не иначе, как безвольная кукла поднимается с постели, давая распоряжаться собой. Поднимает лишь на секунду свой виноватый взгляд к другу и захлебывается в тяжести разрушения своего нутра. — Все в порядке, — обещает ему Джисон, зная, как тот, должно быть, сейчас переживает.       — Опять…       — Я знаю, не беспокойся об этом.       Депрессивные эпизоды мерзко врываются в дверь без стука, каждый раз парализуя душу Хвана. «Только было все нормально» — именно так, ведь это всегда неожиданно, всегда больно и так страшно, что скучаешь по времени, когда тебе было просто плохо, когда ты был на нуле. Когда же состояние скатывается в пропасть, становится невыносимо пусто, тишина внутри настолько громкая, а для него и непривычная, потому что все неугомонные демоны, привыкшие паразитировать его сознание, на время выходят из него и заполняют все пространство вокруг, заставляя думать, каким же ничтожеством ты стал. Все тайны, вся боль и подноготная бьют по внутренностям с такой силой, что жизнь кажется более невыносимой и совершенно бессмысленной.       — Я… — в глазах застывают слезы, вмиг провоцирующие и Джисона, порывисто прижимающего его к себе. — Прости меня, — зарывается носом в его плечо, видя, как тому не все равно. Благодаря именно этому неравнодушию он все еще жив.       — Не говори ничего, я знаю, — знает, чем наполнены сейчас его мысли и как тяжело на сердце из-за невозможности все это осуществить. — Хочешь уехать? — все же предлагает, хотя и до сих пор сомневается. — Уедем отсюда обратно, м? Хочешь к морю, там, где светло и тепло? — ладонь зарывается в светлых спутанных волосах, чувствуя, как тело друга мелко дрожит в руках.       — Не хочу, — влажный шепот забирает из рукава все припасенные карты. Хан не может ничего сделать, а вокруг вновь наползают собственные призраки, но он не отвлекается. — Мой телефон… в куртке, — просит он, а тот даже не шевелится, зная, что после разговора с матерью, если он вообще состоится, Хвану станет только хуже. — Я не звонил ей уже столько времени…       И почему же? Обычно звонки были почти ежедневным ритуалом, так почему же он прекратил попытки в Найтмер Хилл? Неужели все из-за священника?       — Может, сходим в церковь? — отодвигается Джисон и пытается убрать прилипшую влажную челку с его лица, вытирает соленую влагу, переживая, что теперь у того будут болеть глаза. Тот качает головой и только сильнее морщится, пугая, что могло что-то случиться. — Он обидел тебя? — мысль мгновенная сразу же исправляет данный вопрос: — Или ты его?       — Мхм, — согласно кивает Хван и падает лбом на грудь друга, вновь прижимающего его к себе.       — Может, сходишь исповедуешься, раскаешься? — шутит он, вызывая совсем легкий смешок со стороны младшего. — Ты частенько творишь херню, не следя за своими словами и действиями, но на моей памяти не было ничего из того, что нельзя было искупить разговором.       — Я схожу завтра, — произносит он, вытирая глаза тканью его кофты. Не обращает внимание ни на что, не обратил и на перемотанный кулак в машине. — А сейчас дашь мне мой телефон, пожалуйста? — Хан недовольно вздыхает, совершенно не скрывая своего отношения к этому, и, приведя его лицо в так называемый порядок, возвращается к его куртке.

Ночь будет долгой.

…

      По пустой прохладной дороге, уже в сумерках, Минхо неспешно следует за Рубиной, отдыхая разумом в ее компании. Она немного взвинченная, недовольная, но за пятнадцать минут не проронила и слова.       — Хочешь молчать? — улыбается, неподходяще ситуации, Ли, а девушка резко останавливается, ища любопытно что-то в его лице. — М?       — Что случилось с Джисоном? — недоверчиво спрашивает она.       — Откуда знаешь? — удивляется Минхо, не зная, стоит ли рассказывать ей.       — Ты думаешь, как он тебя нашел? — девушка посматривает по сторонам, пугая друга нервозностью. — Под тебя копают информацию, Минхо, — говорит серьезно она, замечая, как тот потухает прямо на глазах. — Будь осторожен, ладно?       — Я и так…       — Минхо. Проблемы сейчас ни к чему, — сглатывает Рубина и подходит ближе. — Но не волнуйся сильно, все уладят. Просто… Просто не пойму, почему ты?       — Я подозрительный? — предполагает он.       — Видимо. Мне трудно судить со стороны, зная тебя вдоль и поперек, — она беспокойно кусает губу, хмуря брови. — Не верь никому, у них всех свои мотивы. Я не хочу, чтобы тебя использовали.       — Тот приезжий еще появлялся в баре? — отвлекается от темы Ли.       — Да, заходил вчера, но уже практически ничего не спрашивал. Сидел себе с кружкой пива, да в телефон что-то записывал, — пожимает плечами она. — А что?       — Светлые волосы?       — Да, — все еще не понимает, к чему он клонит, но отвечает на вопросы. — В чем дело-то? Ты его видел?       — Пока нет, — отвечает ей Минхо и вновь идет вперед. — К тебе не лезет?       — Кто ко мне может лезть? — смеется она. — Пусть только попробует.       — Я разберусь с ним, — он поднимает глаза к луне, сжимая в руке воронью рукоять. — Позвонишь мне, когда он снова придет? — Рубина все еще не понимает, а потому берет его за подбородок ладонью и заглядывает в глаза. — Айщ!       — Тихо, — проверяет любые симптомы болезни, но, кроме усталости, ничего не замечает. — Вроде здоров. И как же ты собрался с ним разбираться? И по какому, позволь спросить, поводу?       — Повод есть.       — То, что он спрашивал про Джисона? Тебе какое до этого дело? Попросила же не лезть, — тычет она ему в грудь пальцем. — Минхо, не веди себя как ребенок. Он не знает о произошедшем и узнать не сможет, если только ты не будешь совершать опрометчивых поступков, — девушка раздраженно уводит взгляд, не понимая, почему тот не понимает очевидного.       — Я знаю, что делаю. Не перехожу черту, хорошо? — мнется он и меняет курс прогулки на обратный путь.       — Ты умный, но этого недостаточно, понимаешь? Ты можешь просто не заметить, как тебя используют, пытаясь выведать хоть какую-то информацию. Все их личности — придуманные, эмоции и переживания могут быть тоже. Мысли холодно, ладно?       — Ладно.       — Они мне тоже показались неплохими ребятами, но запрос — есть запрос. Под тебя роют, и это плохо, — Ли просто кивает, желая уже просто вернуться к себе в комнату. — Что с Белиндой?

И снова, и снова.

Он возвращается к мертвым душам.

…

      Джисон сидит с фонариком, ища возможные сходства своих с кошмарами брата в оставленных им бумагах. Описания такие же несуразные, лишь иногда повторяющиеся, словно тот не мог отчетливо увидеть хотя бы одного, кто столько времени наблюдал за ним. Распознать призрака разуму слишком сложно, запомнить его внешний вид, детально собрать его образ в голове — тоже. Хан старается не обращать внимания на скрип когтей за спиной, на пасть, пускающую голодные слюни с потолка, и действует по-новому — привыкает. Хенджин уснул, пытаясь дозвониться до матери, тяжелые слезы сделали свое дело — вымучили и так уставший организм, позволив ему провалиться в тепло простыней.       Заметки о церкви вечно перечерканные, да так, что разобрать их безумно сложно, но, видимо, в этом тоже есть свой смысл, а потому стоит взять на вооружение. Опасность может поджидать их из любого угла, так что важно быть готовым ко всему и действовать, хотя и напористее, но в то же время и более осторожно, чем ранее.       Джисон записывает себе все самые важные, на его взгляд, мысли в небольшой блокнот, дабы не забыть, и, слыша звуки вернувшегося соседа, раздающиеся негромко с первого этажа, убирает все бумаги, думая о том, что планировал сделать дальше. Достает мягкий черный кардиган, который, кажется, пришелся по вкусу Минхо в прошлый раз, и поправляет прическу в зеркале, непонятно отчего переживая. Отражение в зеркале все еще совершенно не трогает, лишь расстраивает, особенно когда, замечая следы, он подтягивает горло водолазки повыше, стыдясь. Медленно моргая, переводит взгляд к половицам, чувствуя мерзкое жжение в зоне солнечного сплетения, подумывая отступить, но он ведь должен быть чем-то полезен, не так ли? Тем более, когда сближение так правильно поддается его стараниям, буквально прыгая в руки. Минхо странный, хотя все же кажется безобидным, располагая к себе не столько для дела, сколько для души.       Выходя из комнаты, дверь в чужую закрывается прямо в момент, когда Хан хотел было подловить Ли в коридоре, и он, чуть беспокойно подходит и бездумно нажимает на ручку, открывая себе вид на совершенно киношную ситуацию. Дверца закрывается бесшумно, словно Джисон и не пытался только что войти внутрь.       Глаза круглые, ошарашенные, а мозг все еще не знает, что думать, увидев то, чего, по всей видимости, не должен был. Отодвинутая в сторону картина и закрывающийся сейф, хранящий известные только Минхо тайны. Что он там прячет и связано ли это как-то с убийствами? Младший подумает об этом позже, а сейчас все же закончит начатое, скорее ретировавшись обратно к себе.       Хан осторожно стучится к нему уже вспотевшей ладонью, когда тот появляется перед ним в чуть расстегнутой рубашке. Запах мяты, кажется, исходит из небольшого старенького кулона на его шее и на обнажённой коже испытывается еще ярче. Он молча стоит, точно подросток, оглядывая его, замечая, что и ремень тоже расстегнут, лишь торчит из шлевок, болтаясь небольшой пряжкой в воздухе.       Минхо ответно осматривает его, взволнованно смачивая губы. Неужели ему снова не дадут отдохнуть?       — Кошмары? — спрашивает Ли обеспокоенно, а тот моргает, выходя из транса, и глупо улыбается.       — Нет-нет, я не за этим, — кошмары, понятное дело, беспокоят, но чем больше времени они проводят рядом, тем слабее их действие и, кажется, крепче привязанность, страшно сказать — зависимость.       — Рука? — смотрит он на бинт, испачканный в чернилах от ручки, и Джисон прячет ее неловко за спину. — В порядке? Сильно болит?       — Все хорошо, Минхо, — тепло отвечает на заботу младший, когда сзади появляется Рубина, отвлекая Ли от разговора. Белые тряпки вновь в ее руках, а сдавленная в ухмылке улыбка накрывает губы, когда она проходит мимо них в ванную.       — Тогда? — возвращается к теме его прихода, чувствуя неловкость перед подругой, словно его спалили за чем-то запретным. — Спать я с тобой не стану.       — О боже, нет, конечно! — краснеет Хан. — Я… Ох, я должен извиниться за вчерашнее, сам не знаю, что на меня нашло. Никогда бы не позволил себе так давить на тебя… Особенно после случившегося, — он прикусывает губу и подходит чуть ближе, и, не желая, чтобы их услышали, начинает говорить чуть тише. — Я бы хотел тебя отблагодарить за помощь, — более не смотрит в его глаза, случайно заглядывая ему за спину, сталкиваясь вновь с картиной — тайной, о которой теперь будет думать ночами напролет.       — За помощь? — у ног вдруг начинает тереться, соскучившаяся по вниманию Майри, тихо мурлыча, просит оставить хозяина все дела и поиграть с ней. — Я ничего не прошу взамен, просто… — он вздыхает и нервно теребит пуговицы на рубашке, — … просто будь в порядке, ладно? Здесь с этим трудновато, поэтому…       — Уже хочешь выгнать меня? — Джисон осторожно опускается на корточки, подзывая кошку к себе, но та словно не слышит, шерстью прилипая к темным штанинам Ли. Минхо присаживается рядом, из-за некомфортности в положении и понимания, что его любовь соскучилась. — Думаю, мы уедем, как только закончим со всеми делами. Внезапные обстоятельства сильно влияют, бесспорно, но… Нам важно найти ответы на свои вопросы, — завуалированно просит он понять. — Надеюсь, до Рождества управимся.       — Не боишься умереть? — слишком серьезно спрашивает Ли, что воспринимается младшим угрозой. Но тот просто смеется, не желая накалять диалог.       — Я ведь могу в любой момент позвать тебя, правда? — вспоминает свои сны, не веря искренне ни в один из них.       — А если я умру раньше? Тогда и звать будет некого, — чуть улыбается уголком губ, показывая, что не пытается создать напряжение, лишь шутит на совершенно не смешные темы.       — Значит, мне придется забрать Майри и уехать отсюда подальше, — он ласково поглаживает мягкий подбородок кошки, вальяжно расположившейся на чужих коленях.       — Не самая плохая компания для нее, — сглатывает он, останавливая чуткие прикосновения к шелковистой шерстке, и концентрирует внимание лишь на чужих теплых — не о температуре речь — руках. Ладони чуткие двигаются совсем медленно, словно тянут вечно убегающее время, останавливаясь лишь за ушком, чтобы почесать. — Мне жаль, — случайно вырывается из его слегка приоткрытых уст, и взгляд Джисона требует немедленно объясниться. — Жаль, что тебе приходится проходить через это. Наверное, действительно страшно не понимать, что явь, а что вымысел. Особенно, когда кто-то может так бесстыдно пользоваться этим в своих целях… — Хан до боли кусает губу, подушечками пальцев осторожно касаясь чужой ладони. Майри, расслабившись, позволяет использовать себя как прикрытие — ей только в радость, когда пузико согрето вниманием.       — Не уверен, что это был чей-то коварный план. До недавнего времени о кошмарах знал только ты, хотя и, возможно, тот, кто травит меня, — горько усмехается он, замечая, как рука Минхо сползает чуть ниже, уворачиваясь от прикосновений.       — Думаешь, кто-то намеренно травит тебя? — словно и сам не подозревал об этом. А Джисон лишь пожимает плечами, не зная, что и думать. — Я постараюсь помочь.       — Ты не обязан. Я надеюсь, привыкнуть к их присутствию, однако все новые симптомы только ухудшают состояние, — не пытается надавить на жалость, только искренне хочет поделиться.       — Например? — щеки Хана рдеют в тот же момент, не зная, как ответить на этот вопрос, который вроде и был логичным, но все же оказался неожиданным.       — А-эм, — мнется на месте, вдруг глазами обходя все пространство, — головная боль? — глупо выдает он, когда сзади, чуть усмехнувшись, проходит Рубина и, не останавливаясь, спускается вниз.       — Она может быть из-за недосыпа, — Ли усаживается удобнее, чувствуя, как затекают и без того больные ноги, и захлопывает дверь в комнату, понимая, что хочет уже договорить, не прерываясь. — Что еще?       — Сонный паралич, утреннее онемение конечностей, туманность в глазах и частое головокружение, низкая температура, из-за чего частенько морозит, и… — он смотрит сначала неловко на Минхо, а встречаясь взглядами, возвращает свой снова к кошке, представляя, что он сейчас на обычном приеме у терапевта, — … неконтролируемое сексуальное желание, — губы сливаются в одну полоску, плотно прилипая друг к другу.       — Ясно.

Ясно?!

      Джисон молчит, хотя и удивлен. Неужели тот ничего не скажет? Совсем никаких мыслей? Майри же мяукает, напоминая, что они вообще-то собрались тут ради нее — не иначе, а гладить почему-то не гладят. Но те словно застыли, дыханием оглушая тишину настолько, что Минхо даже не сразу замечает, как кошка кусает ребро его ладони и вдруг смеется. Да так, что Хан, кажется, в моменте забывает обо всем на свете. И об убийствах, и о планах, и о картине, упиваясь тем, что может лицезреть сейчас. Сводит вместе колени и опускает на них подбородок, замечая, как мужчина точно так же отвлекается от всех проблем, играясь с Майри, пока та игриво кусает косточки на его руках и лапками, по потертостям, видимо, не впервые, точит свои чуть высунутые коготки.       — Сходишь со мной на свидание? — неслышно вопрошает младший, увлеченный согревающим сердце видом.       — М? — не расслышал Ли, потому переспрашивает, отрывая черный комочек от своей одежды. А Джисон только в моменте понимает, что произнес вслух, потому решает немного перефразировать, не желая давить:       — Сходим на чашечку… воды? — усмехается он, вспоминая чужие слова. И Минхо бы отказался, да тревожность не позволяет — хочет выглядеть как можно лучше в его глазах, казаться безопасным, добрым и чутким, хотя и не уверен, что он именно такой на самом деле.       — Тогда уж чая, — соглашается старший, а у Хана мгновенно пробегают мурашки по спине, принося обещанное воодушевление и силы для новой попытки. Попытки влюбиться.

Хотя и не в того человека.

…

      Глаза тяжелые чувствуют первые лучи солнца на мокром, словно масляном лице. Они бьют больнее, чем Хван мог себе предположить, ведь сон был один из самых безмятежных за последнее время. Одиннадцати часов все еще недостаточно, чтобы выспаться, потому что, по правде, сейчас крутится лишь одна мысль — желание — не просыпаться вовсе. Уснуть вечным сном — назойливая противная парадигма его привычной жизни, она с ним нескончаемо всегда, лишь меняется ее насыщенность, присутствие в повседневных размышлениях, зависящая только от фазы, в которой он находится: нулевой или минусовой — и никогда не выше.       Ноль для человека в депрессии — то же, что и хорошее настроение для здорового, лишенного подобного расстройства психики. К этому привыкаешь, в этом состоянии плещешься, боясь ухудшений, ведь о лучшем уже давно забыл. А Хенджин верно и не помнит вовсе. Не помнит, когда ему было по-настоящему весело, здорово и счастливо. Он скорее и не знает, что означает «счастье» вовсе, ведь любые стандарты, планки опущены, как нельзя, низко, чтобы не искать лишнюю причину пострадать, вытаскивая себя из дерьма каждый чертов раз.       Улыбаться несложно, испытывать радость — да. Шутить, смеяться в компании, не желая быть обузой, нытиком, зажравшимся чеболем — обычное дело для Хвана, только при Джисоне мог бы показать всю тяжесть своего бытия, хотя и вновь не стопроцентно. Ему не понять. Хан не сталкивался с подобным, ему смогли помочь, когда тот нуждался в лечении, а Хенджин не знает, что может стать пластырем на его разросшейся раком душе. Опухоли уже повсюду, залезли даже туда, где точно не достать простому смертному.       Осталось лишь смирение и ожидание собственного конца, пришедшего естественным путем или чужими руками — не иначе, ведь бросать того, кто уже потерял одного брата, выше любой жалости к себе. Ни за что не поступит так с тем, кому уже обязан жизнью.       Вставать с постели не хочется, рука свисает с кровати, предательски немея через время, но ему словно нет до этого никакого дела. Он устало прожигает воздух вокруг, замечая точным зрением каждую пылинку, колыхающуюся в утреннем свете. Он бы пролежал тут вечность, но что-то на остатках сознания подталкивает сделать хоть один шаг в сторону, ведь более убивать себя нельзя. Такой эпизод не первый и даже не десятый в его жизни, поэтому опускать руки и поддаваться мнимому искушению сейчас уж точно не один из правильных вариантов.       Поднявшись костями на все еще не особо привычном твердом матрасе, он берет медленно в ладони скетчбук, в котором углем зарисовывал все, что видел пред собой в период повышенной энергии. Обрывает и сминает листы, запечатленной со спины Белинды, кладбища, сидеть у которого начало входить в привычку, и останавливается у первого, зарисованного карандашом с небрежной штриховкой, портрета Чонина, предавшегося чистому богослужению. Мужчина вызывает бесспорный интерес, мурашки, колющие ребра изнутри, и заполняет больной разум человека, любящего одинокой — пустой — любовью. Словами Яна ее хочется наполнить, хочется подарить то, чего она столько десятилетий уже невыносимо требует и о чем плачет смольными, как чернила слезами, моля дать ей утешение.       Любовь Хенджина — всегда потребность и никогда ответное чувство. Ее в нем попросту нет, ей словно неоткуда взяться, поэтому он так без устали требует ее от каждого прохожего, поднимаясь по головам к тому, кто слишком закрыт, недоступен, пытаясь вскрыть самый крупный сосуд, защищенный от назойливых лапищ, жаждущих его заполучить. Он истинно верит, что только подобное чувство способно пропитать его изнутри, незримой силой излечив самые болючие раны.       Чонин внезапно в голове предстает сравнением с собственным отцом, давая осознание, что любви его он пытается добиться лишь по причине желания закрыть кровоточащий даже спустя столько времени гештальт. Одобрения, расположения и самой горькой — любви он изо всех сил пытается заслужить лишь для того, чтобы помочь себе. Наконец ощутить себя живым? Скорее, достойным. Достойным столь неподвластного сердцу чувства. Быть нужным. Важным.

Но взамен ничего не обещает.

      Внутри него нет места для этого чувства. Он жаждет ощутить его лишь снаружи — о большем не молит. Поднести ладони к костру и согреться хотя бы совсем на чуть-чуть.       Холодный воздух даже не трогает столь замерзшие легкие, покрытые белым узорчатым инеем на легких, по цвету уже напоминающих его домашнюю пепельницу. Теплое солнце припекает, ярким свечением заставляет слезиться глаза, думая о том, что в Эдинбурге лежит целая коллекция солнцезащитных очков на любой вкус, а он не взял и одних. Уши мерзнут от противного ветра, и даже капюшон от объемного худи не спасает его, обязательно уже вечером аукнувшись застуженной шеей, повернуть или согнуть которую безболезненно будет нельзя. А на ногах ботинки, шнурки которых болтаются следом за ним. Хван, видимо, посчитав, что носки — аксессуар необязательный, решил обойтись без них, застежкой и тканью натирая ахиллово сухожилие.       Церковь, возвышающаяся над головой, заставляет задержаться на улице. Готика всегда приковывает его взгляд, просит задуматься. Однажды именно ее обилие в шотландской столице открыло в нем творческую составляющую, о которой он, кажется, никогда и не подозревал. Религиозная лирика, мифы и легенды, связанные с каждой из построек в Европе, заставляют его искать вдохновение с нереальным смыслом подобных достояний, в которые он по собственному разумению не верит.       Посетив местную библиотеку, первым делом он извлек из книг информацию о постройке главной достопримечательности города, связывающей всех жителей в единое целое. И во всех, как под копирку приводится божественное объяснение чудесного появления святой обители на пустыре. В дни, когда жители утопали в грехе, забываясь о небесном, маленькая церквушка, возникшая из ниоткуда, стала для них знаком — стимулом одуматься, встать на путь истинный и очистить сердце от дьявольских искусителей, посвятив остаток жизни искуплению заблудшей в пандемониуме души. Подтвердить подобную чушь в наши дни некому, а достать больше информации об этом и вовсе негде, ведь о городке помимо местных жителей знают лишь на основе газетных слухов любители деревенских страшилок.       Хван, испытывая недомогание, тяжесть собственного тела, все же продолжает свой путь, вставая у входа в церковь. Смотрит на то, как происходит приготовление похоронной атрибутики, и плечом опирается сонно на ворота, наблюдая за тем, к кому проделал весь путь.       Чонин же делает вид, что совсем не замечает его присутствия, концентрируясь на том, чем заниматься, совершенно нет никакого желания. Почему ответственность за ее упокой повесили на него? Почему отпевание не захотел проводить Люций, обычно и берущий на себя подобные ритуалы?       Слышать свое не церковное имя, подзываемое хрипловатым тихим голосом, желания в данный момент совершенно нет. Уже который день хочется просто остаться наедине с собой, не понимая, что происходит с его мыслями, сочувствием, возвращающимся лишь к одному человеку. Он думает о том, как ему помочь, думает о состоянии его нутра и том, как пробраться под твердую оболочку, не раскрывающую истинного состояния заблудшей души. Все методы, которым обучен, касаются церковной составляющей и включают в себя ежедневные молитвы, связь с богом и покаяние в собственном грехе, за который старший, очевидно, и расплачивается всю свою жизнь, не имея возможности дышать свободно.       Судит по себе — обязательно. У самого не самый легкий опыт, в котором он винит и себя в том числе, с помощью постоянных богослужений он пытается установить возможную связь с богом, соединиться своей грешной душой и избавиться от боли, гнетущей его бренное тело, но выходит довольно скудно, видимо, стараний все еще недостаточно. Господь и так уже сделал для него слишком многое — подарил любящую семью, теплую еду и крышу над головой. У него есть все то, о чем некогда мечтал маленький четырехлетний Чонин, поэтому жаловаться на недостаток чего-то в его случае очень нагло и алчно, особенно для того, кто напрямую работает посредником между богом и сбившимся с пути странником. Его душа, как лестница в рай, должна быть чиста и безгреховна, дабы нуждающийся точно нашел дорогу к искуплению.       Собственный эгоизм и упрямство бельмом мешаются на глазу, испытывая стыд прежде всего перед тем, кто пристально наблюдает за ним в каждом дне. Думает, что еще немного потешит то, что может назвать собственной гордостью, и выйдет к тому, кто в нем от непостоянства в сердце нуждается, несмотря на то что разговоры и некоторые порочные — называет их так — действия причиняют боль.       — Ионин, — подходит к нему Элиза, хватая осторожно под локоть. В ее словах и действиях всегда мягкость, граничащая отчего-то с агрессией и слабостью — Ян никогда ее в этом не винит, напротив, очень сочувствует, понимая, что именно пустило корни в ее поведении. — Почему ты все еще здесь, когда к тебе пришли?       — Подождут, я хочу закончить, — спокойно отвечает он ей, держа в руке воск и дешевые длинные спички.       — Ионин, — строго проговаривает она. — Господин очень много сделал для нас, для церкви, — голос становится жестче, но в то же время тише. Женщина чуть достает головой до его плеча, но заставляет опустить шею так, чтобы тот явно был ниже. — Держи тебе на новую кофту, — она протягивает ему сложенные вдвое купюры, вкладывая их в карман, когда тот не желает брать, — свою уже заносил, потертая вся.       — Что это за деньги? — беспокойно спрашивает Ян.       — Ионин, ты вырос таким хорошим мальчиком, с чистой душой, — она прикладывает ладонь к его груди и тепло улыбается. — Стольким помогаешь каждый божий день, и твое добро возвращается, милый.       — Я не понимаю…       — Видимо, ты очень многое сделал для этого человека, что он решил отплатить тебе тем, чем смог. Я думаю, это правильно, когда есть излишек материального, тратить его на благие нужды, — Элиза поднимает глаза сначала на крест, что находится посреди алтаря, и прикладывает пальцы ко лбу, а после смотрит на крышу, озвучивая свои идеи: — Нам стоит восстановить поврежденные коррозией участки и в целом обустроить пространство получше. Может, и прихожан станет больше…       — Сколько он вам дал? — пугается Ян, все еще не в силах осознать сказанное матерью.       — Ох, столько и в год нам не приносят пожертвования, — скромно усмехается она, прикрывая ладонью губы. — Он довольно щедрый, хотя и немного странный. Видно, что как щеночек побит жизнью. Хорошо, что он все же нашел нас… нашел тебя, — вешает ненужную ответственность на плечи приемного сына, заставляя испытывать стыдливое ощущение, скручивающее желудок. — Иди к нему, милый, не заставляй долго ждать, сегодня прохладно.       Чонин смотрит на пустой выход и медленно падающий на улице снег, заходит в коморку за собственной курткой и все же выходит к Хенджину, уже усевшемуся на их место, глазами прожигая ненавистное кладбище. Со скамьи открывается вид на кряхтящего от невидимых слез Бобби, роющего могилу названной некогда дочери. Земля непривычно тяжелая совсем не хочет поддаваться старенькой лопате, пережившей столько боли.       Внутри Хвана все так же пусто, его руки по локоть в крови, а перед глазами все еще стоит ее труп, вскрыть который не составило особого труда. Воспользовавшись техникой Ли, он абстрагировался от любых связывающих их чувств, окунувшись с головой в дело, в цель — понять, от чего та умерла.

А чужие слова правдивостью вновь и вновь проносятся в его сознании едким смехом.

      — Привет, — неуверенно проговаривает за его спиной младший, смотря на то же, на что и он. Хенджин еле кивает вместо приветствия и ждет, когда тот присядет, но этого не происходит — видимо, обижен.       — Я пришел попросить прощения, — Ян удивляется, почему-то испытывая вину вместо него. — Хотел зайти еще вчера, но… не нашел времени, да и сил, — оправдания мерзко обжигают горло, понимая, что если бы действительно хотел, то пришел бы, так? — Веду себя своевольно и эгоистично, — в глазах застывают горячие слезы, и он сжимает веки, что есть силы, не желая вновь сводить все к собственной жалости. — С тобой так не хочется.       — А как хочется? — он все еще за его спиной и спрашивает почти без стеснения, надеясь на искренность.       — Я буду ждать, пока ты попросишь, пока ты сам придешь, — отвечает Хван, пряча ладони в карманы, потихоньку замерзая всем телом. — Я буду приходить сюда, не против? Захочешь — выйдешь, захочешь — нет, я более не настаиваю.       — Почему я могу не выйти?       — Потому что не обязан, — очевидно отвечает Хенджин. — Я тебе никто, ты не несешь ответственности ни за меня, ни за мои желания, так что…       — Но все же я хочу помочь, — перебивает его Ян, застывая от своего голоса на месте.       — Хочешь? — не верит Хван. — Обязанность перед богом? — смеется, но обернуться к нему не в силах.       — Нет! Н-не знаю, — желает вдруг поспорить, но тот словно задевает что-то важное внутри, дотрагиваясь до того, что пошатывает в мгновение сознание. — Правда, не знаю… — и его искренняя озадаченность как вопросом, так и ответом заставляет блондина ощутить его метания на своей шкуре.       — Я ведь тебе не важен, — подталкивает к размышлениям, а тот более не отвечает — не хочет обидеть и без того болеющего душой мужчину.       Чонин подходит к его спине практически вплотную — их разделяет лишь деревянная опора скамьи. Ветер прозорливый задувает и в его обнаженные уши, а потому он прикладывает спрятанные в перчатках ладони к чужим, закрывая их от внешнего шума. Данное действо откликается в сердцах обоих, необходимо стискивая их в ржавых, но все еще острых проволоках.       — Мне важно тебе помочь, — неслышно для старшего отвечает Ян.

Тогда, может, он найдет способ помочь и себе.

      Слезы безнадежно скатываются с лица Хенджина, сливаясь в крупную каплю на подбородке. Ощущения безысходности и парящей в дальнем углу надежды смешиваются воедино, мучая и без того загнанный во тьму разум. Чонин ощущается маленькой свечой в этой темноте, вытаскивая, пусть даже пока неохотно, к собственному свету, учит незаметно даже для себя тому, к чему сам еще не пришел.       Теплые руки греют не впервые, кажется, затягивая пару швов, что разошлись на сердце совсем недавно. Молчаливая поддержка — самая важная, в какой-то момент даже испытывается, как дополнительная опора, дающая ступать не только своими, совсем омертвевшими, ногами.       Чонин наблюдает не за ним, хотя полностью и погружен в процесс. Бобби кидает остервенело лопату в яму, не выдерживая придавивших горло эмоций. Стресс накрыл, кажется, всех, кто так или иначе окружал бедную Белинду, нависнув тяжелой тучей на светлом, безмятежном небе. Хван спускает его ладони на свои плечи, соскучившись по голосу хриплой сирены, даже если приходится вместе с ним оглушаться злыми языками, безжалостно царапающими подсознание.       — Я был на вскрытии вчера, — осторожно говорит он, и вновь опускает взгляд к ладоням. — Ассистировал доктору Ли.       — У тебя есть опыт? — интересуется прежде им Ян.       — Я почти закончил медицинский, — кивает блондин, когда тот все же усаживается рядом. — Оставалось всего полтора года и ординатура.       — Почему? — сбивает его с темы младший, искренне интересуясь, а Хенджин держа себя в руках, не нервничает, напротив, утоляет его любопытство.       — Не выдержал, выгорел… После понял, что рисование довольно сильно смахивает по технике на процесс оперирования, только здесь разрешено ошибаться, что я очень люблю, — вздыхает он, поправляя немытые волосы. — Я… Это сложно, я не особо люблю людей, чтобы посвящать их спасению всю свою жизнь. А рисование проще, да и интереснее, как по мне. И не страшно убить своих пациентов.       — Был какой-то конкретный случай? — подсаживается он ближе, переживая, что может затронуть не то, что нужно, заглянуть глубже, чем требуется.       — Ну… Ха, их было множество, хотя и не критичных. Просто с каждым годом я разочаровывался в себе все сильнее. Я не создан для этой профессии, — пожимает он плечами, не боясь предстать перед младшим в невыгодном свете.       — А вчера… Как вы справились с ее вскрытием? — возвращается к началу Чонин, замечая, как его глаза вновь пустеют.       — Неплохо, — коротко отвечает он, а после сжимает пачку сигарет в кармане, не решаясь достать хоть одну, и понимает, что дальше говорить будет труднее. — Исповедуюсь тебе? — риторический вопрос, показывающий, что разговор будет откровенным, но не нацелен на лишние сплетни. Ян кивает и коленом касается чужого, беспокойно ища ответного взгляда. — То, что сказал доктор… все правда. Я пытался докопаться хоть до чего-то, найти нечто, что могло бы отличаться от поставленной им заранее причины, но все указывает на одно. Самоубийство, — Чонин качает головой, не понимая, как подобное могло произойти. Хотя и верит Хвану.       — Я не понимаю… Она часто приходила сюда, мы с ней даже общались, все было… в порядке? — сердце сжимается за девушку, с которой знакомы не только по слухам, но и лично. — Я знал, что она хотела уехать.       — Знал? — пугается Хенджин резких мыслей, заполнивших подозрениями голову. — И с кем ты делился?       — Что?! С чего ты решил, что я буду с кем-то делиться чужими секретами? — обиженно двигается от него священник, нервно теребя ткань рясы. — Я, напротив, хотел ей помочь. Отсюда очень сложно уехать, город, как проклятый, будет держать тебя до последнего, — он задумывается над тем, чтобы поделиться сокровенным в ответ, и, оглянувшись по сторонам, шепчет про себя: — Нас хотели поженить этим летом, — Хван поднимает на него глаза в еще больших сомнениях на его счет, и ведь, по правде, он совершенно ничего не знает об этом человеке и уже успел привязаться к нему и месту, в котором он по очевидной причине обитает. — Она не хотела, поэтому я и принял обет, чтобы… Чтобы ее оставили в покое, хотя бы на время.       — А ты хотел? — осматривает его, кусая около кольца губу, чувствуя едва вкус крови.       — А меня никто и не спрашивал. Никогда, — с тяжестью произносит он. — Я их сын, я подчиняюсь, слушаюсь. Важнее было уговорить Вивьен, и Элиза как-то с этим справилась.       — Ясно, — в голове все еще маячит другая, совершенно больная мысль, боясь даже спрашивать это вслух. — Ты… Ты не знаешь, была ли она в кого-то влюблена?       — Белинда? Ох, нет, — напрягает он голову и все же уверено говорит: — Точно нет. Она игралась, надеясь на то, что ей помогут выбраться отсюда, но дальше этого не заходила.       — Я, верно, влезаю не в свое дело, но… На исповедях не было ничего странного? Я замечал, она частенько оставалась…       — Хенджин, — резко обрывает его священник. — Я не могу об этом распространяться. Либо спроси напрямую, либо давай закончим об этом.       Хван чувствует, как внутри все плещет, подобно изжоге, желая просто выплюнуть свои органы, нежели вообще говорить об этом, но он ведь никому ничем не обязан, так? Никто не просил сохранять подобное в тайне, а узнать хоть что-то, способное привести его к возможной разгадке, необходимо.       — Во время вскрытия, — он вздыхает, не решаясь зайти дальше, — мы обнаружили, что не одна она погибла в тот день.       — Что это значит? — Чонин, кажется, уже все понимает, но надеется на то, что просто ошибся, заставил свой разум выкинуть именно самую бредовую мысль, что завалялась у него на подкорке.       — Внутри нее был плод… На пятой-шестой неделе, не более.       — Нет… — не верит Чонин. — Она… ох, не может быть. Может… Может, кого-то спросить? Элиза, возможно, знает, они общались, — мечется он, а Хван его резко останавливает.       — Нет. Не нужно никого спрашивать, — смотрит он серьезно в его глаза. — Слухи не нужны. Я лишь поинтересовался, забудь.       — Она… Я не верю.       — В самоубийство ты тоже не верил.       — Да, прости, — сглатывает противный ком в горле младший. — Я подумаю об этом, ладно? У меня есть мысли, но не могу пока ими поделиться… Нужно уточнить, узнать подробнее.       — Спасибо. Но никому, усек? — направляет он указательный палец прямо на него, а Ян заглядывает в его уставшие, посеревшие глаза, ощущая, как сожаление рушит в нем все его сознание.       — Никому, усек, — кивает он. — Мне нужно закончить подготовку к похоронам, но…       — Похорон не будет сегодня. Минхо попросил перенести на послезавтра, не все анализы еще получены, да и случай, сам понимаешь, необычный…       — О, ладно, — кивает он, заламывая пальцы.       — Что ты хотел сказать? Я перебил, — осторожно заглядывает ему под челку, чувствуя, как внутри вдруг становится спокойно.       — Ты придешь завтра?

А ты хочешь?

      — Обязательно, — никаких лишних вопросов, которые могли бы надавить на Чонина, лишь четкий ответ, который тот, по всей видимости, и ожидал услышать — решил Хван по его мгновенной улыбке. Ямочки на щеках так правильно уводят разум от любой суеты, даря крохи тепла, которого он заслуживает. — Нам еще многое нужно обсудить, поэтому, конечно, я буду здесь.       — Многое?       — Хочу, чтобы ты научил меня любить, — думает об этом уже вторые сутки, сходя с ума от невозможности выстроить правильный путь в голове.       — Так ведь я сам не умею.       — Научимся, — обещает Хенджин и тут же тает от чужой благодарной улыбки, запертого в стенах собственного разума Чонина.

Научатся ли?

…

      После ужина Хван спускается на крыльцо, где думать, оказывается, легче, считая на черном полотне звезды. В мыслях все одно, а легче становиться не собирается, забирая все жизненные силы, унося по воздуху ввысь. Куртка уже не греет, а находиться в четырех стенах надоело, поэтому, укрывшись теплым пледом, привезенным из дома, он опирается на деревянные перила, вдыхая запах холодного снега, не решаясь закурить, тревожа Вивьен.       Скрип двери и мгновенный свет заставляют поежиться, двигаясь еще ближе к краю, чтобы не мешать домочадцам. Однако, к его удивлению, Рубина, вышедшая на мороз, садится близ него, спуская подбородок на колени.       — Не сиди на холодном, — бурчит Хван, искренне переживая.       — Я утеплилась в отличие от тебя, — говорит она и прикрывает веки. — Ты плохо выглядишь, — тот лишь кивает, не спорить же. — Зачем пошел с Минхо, если слабонервный?       — Все нормально. Я не из-за этого.       — Из-за беременности? — Хенджин мерзко усмехается, даже не удивляясь, что тот все рассказал.       — Удивительно, как работает запрет на распространение конфиденциальной информации, — язвит он.       — Я имею право знать по собственным причинам, — ставит его на место она. — У меня есть все основания на это, а ты просто приезжий, лезущий не в свое дело. Все еще не понимаю, как он мог взять тебя…       — Ладно, — понимает, что мог быть не прав, ведь и правда не знает всего. — Прости.       — Что ты думаешь об этом?       — А что должен? Все вокруг кажется каким-то тупым бредом, — он вздыхает, пряча лицо в ладонях. — Я не знаю. На кого думать? Она ведь не могла… Не верю.       — Вивьен подозревает своего брата, — словно невзначай бросает ему Рубина, надеясь наконец сместить акцент их подозрений с Ли.       — Брата? — ведется на ее удочку Хван, цепляясь за надежду докопаться до истины. — Я слышал совсем немного, но так и не понял, что между ними произошло, — она поворачивается к нему и заглядывает прямо в глаза, все еще не желая делиться чужим прошлым, хотя Хенджин мыслит явно лучше местных мужиков, не блещущих и каплей эмпатии, в особенности, к чужим для них женщинам.       — Малкольм Дэвис, старше ее на девять лет, когда она была ребенком, всячески издевался над ней и растлевал, — говорит сухо, нехотя делясь фактами о ее жизни, но на него не смотрит. Вспоминает парой часов ранее омытые колени и локти, полные фашистских рисунков, оставленных на теле Вивьен острием от зеркала со сломанного велосипеда, на котором, будучи маленькой, та не могла никак научиться кататься. — Когда ей было тринадцать, он надругался над ней на заднем дворе, после выставив себя жертвой. Валяясь в песке со сломанными ногами, она потеряла зрение. Ее отец был пьяницей, под гнетом стыда и упреков, замял произошедшее, хотя, притронувшись к бутылке, каждый раз нелестно высказывался о ней при своих дружках, которые точно так же домогались ее. Отец выдал ее за одного из них, боясь, что та так и останется одна, хотя я даже не знаю, что из этого хуже, — она смотрит на Хенджина, внимающего каждому ее слову, прожигающего ступени под собой, и продолжает: — Они умерли на охоте, чуть дальше от города, а ее брата я видела в Найтмер Хилл всего пару раз у нас в баре. Слышала, что он живет в соседнем городке, в милях десяти отсюда.       — Почему ты мне это рассказываешь?       — Не знаю… Я просто устала, — честно делится она, злясь на этот чертов город, который, спустя столько лет жизни в нем, хочется спалить дотла, только зайдет солнце. — Мне так хочется справедливости. Хочется, чтобы они были наконец счастливы, а какая-то мразь это все вечно забирает, — на глазах пелена, и Хенджин понимает. — Белинда заслужила своего счастливого конца, Вивьен заслужила и столько еще жертв, которые так хотели выбраться из этого болота. Черт, — Рубина ожесточенно стирает капли со своего лица, не желая показаться слабой. — Уезжайте, пока и ваш счастливый конец не забрали, — она резко встает, понимая, что эмоции накатили раньше, чем она осталась наедине с собой, и, выполнив свою цель на сегодня, желает просто запереться в гостевой, ведь через час снова возвращаться к Вивьен, что все еще не в силах принять смерть своей маленькой души.       Хван тупит взгляд в тропинку у дома, не зная, как переварить все, что так или иначе свалилось на его голову за эти дни. Но, вытащив маленький блокнот, который по примеру Джисона теперь носит с собой, записывает услышанное в разговоре имя, боясь забыть, и, поднявшись наверх, оставляет на столе, тревожа друга, все еще пытающегося разобраться с документами.       — Можешь позвонить Эндрю, попросить узнать об этом человеке? — пальцем указывает на стол, заваливаясь на кровать.       — А ты чего? — блондин давит ладонями лицо, пытаясь ощутить физическую боль взамен пустоты внутри и наполненности тревогами и криками снаружи.       — Я уже засыпаю, только если завтра с утра, — мычит он и стягивает с себя носки подобно пытке. Все ноги стерты в кровь, что пластыри не прилипают до конца. — А я не знаю, в каком состоянии я буду. Так что доверю это тебе.       — Кто это? И зачем? — он подходит к бумажке, читая имя.       — Брат Вивьен, Рубина сказала, что та думает на него. Ублюдок редкостный, так что вполне возможно, — зарывается он под одеяло, закрывая глаза.       — Сходи помойся, — на недовольное бурчание он отвечает только недовольным цоканьем. — Хен, второй день уже…       — Завтра.       — Завтра я пойду с тобой, — угрожает ему Хан.       — Отлично, заодно спинку мне потрешь, — в полудреме отвечает младший.       Джисон лишь вздыхает и выходит на улицу, понимая, что в стенах дома, лучше не рисковать, произнося имя, которое он знать не должен. А в коридоре, к собственной неожиданности, встречает Бобби, с небольшим чемоданчиком в руках и грустной улыбкой на старом лице.       — В чем дело? Вы куда? — интересуется вежливо Джисон, а тот отмахивается, прося не беспокоиться.       — Ей так будет лучше. По крайней мере сейчас… Я только беспокою Вив предстоящими похоронами, да и своим присутствием.       Мужчина спускается вниз, а Джисон так и стоит, то посматривая ему вслед, то пожирая глазами соседнюю комнату, в которой, как назло, весь день нет Ли. Так и манит зайти и проверить, было ли увиденное правдой. Залезть в сейф и подтвердить или же опровергнуть любые подозрения. Но сейчас не до этого. Тот в любой момент может прийти, а потому и тратить время на незаконные проникновения в чужое пространство вновь нет никакой мотивации.       Он выходит на улицу, набирая оставленный номер, и проговаривает про себя имя еще несколько раз, смотря вокруг на пляшущие тени. Голоса от чужого отсутствия вновь все громче клокочут в ушах, забирая безмятежность. Но он старается, как можно сильнее сопротивляться их влиянию, игнорируя их присутствие.       Позвонив Эндрю, он все никак не может отвести взгляда от тени, что отличается от других своим человекоподобным силуэтом и совершенной неподвижностью. Он стоит уже у забора, наблюдая за ней в упор, не понимая, мерещится ли ему, или все же это происходит наяву. Как же раздражает отсутствие фонарей на тропинке, что приходится рассчитывать только на лунный свет и блеклое мерцание звезд, коих вокруг огромное множество.       Вдруг дует ветер, идущий прямо со стороны незнакомого ответного наблюдателя, принося не самый приятный запах. Аромат, что предательством въелся в его легкие, вызывая сейчас раздражение, пульсирующую злость и страх от неизвестности, непонимания причины, почему призрак прошлого, уже почти забытый, решил мороком прийти к нему сейчас.

Когда все в больном понимании начало налаживаться.

      Он бесстрашно двигается на него, видя, как тень наконец шелохнулась, удаляясь назад, а после ускоряет шаг, видя, как загораются фары, ослепляя взор, когда на его плече оказывается крепкая ладонь, не желающая отпускать дальше.

Та, что кинулась по его душу.

Та, что, крепко схватив, более и не выпустит из своих тисков.