pandemonium

CHAPTER XV

✞

«В боли обыденно скучать по былой пустоте»

      В перепонках отзвук нирваны, в ладони рукоять пистолета, которую тот вжимает так, что кажется, еще немного, и треснет каждая кость под кожей. В голове пусто, каждая бушующая жалкая мысль потухает, как догоревшая спичка, оставляя за собой только пепел, тлен, что развевается пылью по комнате, оседая на легких. Глазницы неустанно сохнут, пока он изучающе рассматривает свое призрачное, гнилое отражение в зеркальных полосках на потолке, застревая на безжизненных зрачках, что еще некоторое время назад мерцали легким блеском во влаге чужих, таких живых и полюбившихся сердцу.       — Зачем все это было нужно? — шепчут пересохшие губы мужчины, спрашивая незримого собеседника перед ним. — Ты знал, что так случится, и все равно… попробовал? Есть ли вообще предел разочарованию? — кривит он верхнюю, испытывая горечь, стекающую по горлу. — Ненавижу.       Он достает из кармана пальто пистолет и, не сводя со своего отражения глаз, большим пальцем открывает магазин, чувствуя прохладу первой латунной гильзы, столь приятно ласкающей суховатую кожу. Одна за другой, они падают, скатываясь прямо по полам его черной ткани на узорчатый плед заправленной кровати.       Закрыв теперь уже легкий, практически невесомый магазин, раздается тихий щелчок. Пусто.       — Как долго ты будешь все портить, Минхо? — голос в моменте напоминает материнский — до ужаса поникший, разочарованный и обессиленный. — Как ты мог решить, что достоин хоть чего-то? — пистолет касается виска обжигающей дырой, точно бы из него вот-вот стреляли. Сердце сжимается, но на лице появляется жалкая, ненавистная улыбка. — Ты должен был умереть еще тогда. Слабый, трусливый… — рот наполняется влагой, а глаза, непривыкшие к подобным эмоциональным всплескам, покрываются тихой тоской. — Как можно понять меня, когда даже мне это не под силу? — пальцы сжимают рукоять, а указательный переносится на курок. — Как ты мог решить, что достоин любви, когда все, к чему ты прикасаешься, разрушается в одночасье?       Дыхание неровное, точно насмехается над ним, убеждая в беспомощности, уши закладывает, легкие слезы затекают прямо вглубь ушной раковины. Ему не страшно, ему противно. Собственное отражение кажется слишком жалким, недостойным. Он, сощурившись, жмет резко на курок, чувствуя легкий поток воздуха и болезненный, раздающийся фантомным эхом звук. Которая по счету проверка заканчивается успехом. Он готов, всегда был и будет. Ему нечего терять.

Однако всегда будет то самое «но».

      — Еще не время, — отвечает на свои мысли и отстраняет от себя оружие, сглатывая вязкий ком. — Позже.

…

      После вынужденного, такого жгучего признания мужчины, Джисон стоит напротив двери еще некоторое время, то стуча, то, напротив, останавливая себя от давления на того, кто приоткрыл завесу собственного беспокойного сердца. Стыд поглощает его до каждого обугленного нерва, каждая мышца натянута как струна в напряженном теле. Его колотит, знобит, а в желудке собирается лишь недавно отошедшая тошнота. Звуки доносятся отовсюду, вгоняя в панику, в страх, но на языке, на последней его мысли остается только Ли — тяжелый, закрытый и такой до боли важный его нутру. Хочется поговорить, расставить все по местам, унять его терзания, но расстояние меж ними измеряется не столь в шагах, сколь в пропасти, которую те еще даже не попытались заполнить. Решает оставить его в одиночестве, дать время, туша каждый необходимый разговор на завтра.       На ватных ногах возвращается в комнату, слыша, как на опустевший шаг приземляется мгновенно чужой, но поворачиваться, проверять нет никакой смелости. Он не хочет видеть ни Сынхо, ни какого-либо иного призрака, окутанный страхом, разъедающей болью и тревогой. Кошмары появляются быстрее и чаще, присутствие Минхо более не гарантирует длительности спокойствия, но, что в действительности страшнее, — брат, точнее быть, кошмар в его обличии, коснулся его сегодня. До сего момента расстояние было спасением, собственная голова пугала, но не столько, отдавать отчет о реальности видимого было до упоения проще, теперь же эта реальность содрогнулась. Настоящего и выдуманного нет. Все смешалось, выжав мозг, как мокрую тряпку, сейчас же опасная догадка, что он перешел черту, за которой нет выхода, душит его сердце теми же гнилыми трупными когтями.       Хан, сняв с себя верхнюю одежду, кофту, чувствует прохладу на обнаженных плечах. Резким выдохом заваливается на постель и мнет веки, мечтая спокойно уснуть. Здоровый сон — нечто уже до больного недоступное, мысль, что именно данное упущение в распорядке дня сводит его с ума, отзывается согласием, но вывод, что все это — один замкнутый круг, — оседает на сознании тяжелой пылью. Страх, что выхода нет, что он застрял в этом потоке нескончаемой бессонницы, кошмаров и сонных параличей, выбивает из легких любой настрой, стимул, обещая, что он не выберется из этого, закончив так же, как брат.       Сынхо в подтверждение усмехается рядом, точно читает каждую его неясную мысль. Не оставляет в покое, царапает его локти, провоцируя опустить ладони с лица, но тот непреклонен — убеждает себя держаться до последнего, чтобы наконец уснуть.       Холодная россыпь влажных капель стекает по его коже, вызывая мурашки. Джисон не поддается, уверенный в вымысле происходящего, но капли настойчивые сквозь щель касаются уже его лица, и он, стирая их, замечает на потолке знакомый силуэт. Белое платье туманной волной течет по пространству, не находя конца. Черные локоны спадают, точно заколдованный лес, взывая войти. Он в кошмаре — не видит ни единой возможности сбежать, лишь проходит в гущу, не в силах моргнуть, зачарованно замерев на голубых бездонных глазах, изучающих его душу.       — Ты все еще винишь себя в моей смерти? — вопрошает Белинда, оказываясь сверху. Темные, точно беспокойная ночь, ногти царапают его ухо, проходя по коже головы к затылку. Она нежна, не причиняет боль, лишь вызывает ее из недр груди, такой беспокойной сегодняшним вечером. — Помнишь, как держал меня за плечи, пока я захлебывалась в холодной воде? — Хан нем, его губы дрожат в горечи, окутавшей его боязни и тревоги от картинки, что моментально появляется перед его глазами. — Зачем ты это сделал? Я ведь так хотела жить… — он качает головой, не в силах произнести и слова, когда та стирает заботливо выступившую соленую дорожку. — Я не держу на тебя зла, можешь не бояться. Но… Ты ведь понимаешь, что, забрав что-то очень ценное, ты должен будешь отдать взамен равное ему, — окутав черной пеленой своих волос, Белинда наклоняется к его уху, произнося неслышимым голосом последнее: — Я заберу у тебя все… Хенджина? Или, может, его… Представляешь, как он сейчас чувствует себя? Ты убиваешь не только своими руками, Джисон, — мягкая усмешка и легкий поцелуй в кожу, словно яд, распространяющийся по парализованному телу. — Твой разум умрет первым, а после исчезнет и твоя душа.       Хан распахивает глаза, задыхаясь от слез и невозможности поймать воздух ртом. Ему хочется сбежать, он, словно в припадке, падает с кровати, влажными ладонями скользя по полу, точно бы ищет опору, летя с бесконечной высоты. В ушах звон, тело дрожит, будто его окатили холодной водой, зрачки бешено бегают по пространству, не видя отчетливо перед собой ни мушки. Сбитое дыхание, безостановочный плач и подкатывающая к горлу истерика, схожая с паническими атаками, что были у него с десяток лет назад. Трясущиеся ладони закрывают уши, провоцируемые нескончаемым гулом шепота тысячи жертв. Каждый наделен правом убедить его в виновности, в том, чего он, клянется, что не мог натворить, но даже сильнейший падет под гнетом давящей неизвестности, поверит и взмолится о прощении.       Джисон рвет на себе одежду, точно бы та сковывает его в железные тиски, срывает перекрывающий кислород крест, отбрасывая в сторону, и сгибается пополам, захлебываясь в тяжести внутренней боли. Страх смерти никогда не был так близок, кажется, еще пару коротких неровных вдохов, и тело не выдержит, испустив свой дух в преисподнюю. В темноте закрывших любой просвет предплечий, он понемногу учится дышать заново, изредка закашливаясь в стекающей по лицу влаге. Унимает дрожь, хоть и не полностью, и на бесчувственных, словно водянистых, ногах ступает в ванную, безжизненно включая холодную воду.       Глаза красные, круги же под ними темные, тяжелые, давят и пульсируют ответно его состоянию, вынуждая держать лицо под ледяной струей. Опершись на раковину, он медленно спускается зрачками по своему телу, замечая небольшие выступающие на груди царапины, обрамленные блестящей при легком свете кровью. Снимает с себя оставшуюся ткань и с тяжестью упирается взглядом в свой пах, криво улыбаясь в отвращении к собственному состоянию.       — Мерзость.       В горле тошнотворная влажность. Хочется разбить стекло, чтобы не видеть позорного отражения, но он лишь вздыхает все еще подрагивающим дыханием, ощущая на прохладном лице новые горячие слезы. Положив на зеркальный шкафчик перед собой согнутую в локте левую руку, он упирается на нее головой, спуская свободную ладонь к брюкам. Во рту собирается ненавистный ком, собственное тело за время стало до кошмарного противным, незнакомым и таким чужим, что получение мнимого удовольствия теперь сродни пытке, которую хочется прервать как можно скорее.       Джисон расстегивает ширинку, вздыхая через зубы, как только касается горячей плоти. Торс сжимается, подрагивает и пускает импульсы в низ живота. Он старается отвлечься, используя выученные некогда с психотерапевтом техники, не желая скатываться в пучину нездоровости, от которой находится в шаге. Хан двигается быстро, желая избавиться от гнетущего чувства, от неправильности происходящего. В мыслях мельком проносится картинка чужого присутствия, заставляя его замереть, оглядеть иным взглядом свое тело. Неужели он и правда похудел? Выглядит ли лучше? Сомневается. Собственный взор столь замутнен долгими парализующими комментариями от того, кого называл любимым. Но поймав фантазию словно за маленький чертов хвост, Джисон вдруг начинает дышать глубже, медленнее, концентрируясь на руках, что ласкают его бедра, неспешно забирая власть управлять его наслаждением.       Мужчина, чьи руки умело расправляются с сотнями мертвых тел, сейчас воскрешает его скоро увядающее рассудком нутро. Помогает прийти к разрядке, не утратив возможности получать настоящее удовлетворение от процесса. Губы, такие еще неизвестные, скользят по его позвонкам, давая шанс распробовать их своей кожей, ощутить каждый теплый след, оставленный им нарочно. Хан упивается моментом и, шумно вздыхая, заставляет зеркало перед собой в полумраке покрыться туманной влагой, вместе с тем согревая воздух вокруг приглушенными стонами.       Он более не торопится, наслаждается каждой секундой, но столь искушенным кажется, это время, что он оттягивает его все сильнее, кажется, прерываясь несколько раз, боясь выйти из такого приятного за последние недели сна. Ноги затекают, рука, прижатая лбом к стеклу, немеет, но Джисон, отдавая себе отчет в том, что осознанно избегает реальности, заставляет себя оставаться в этом моменте как можно дольше, боясь вновь встретиться со своим отражением, что ни за что не скажет ему нечто хорошее.       Фантазии непрочные сбиваются, стоит только слегка отвлечься, погрузиться в свои мысли, из которых он не вылезает уже которые сутки. И вот вновь перед ним лишь собственное жалкое существо, занимающееся чем-то, по правде, стыдным после того, как он все испортил. Сломал, разбил, совершенно не подумав на помутненную алкоголем и сумасшествием голову. Джисон прикусывает до крови язык, и, морщась, точно от боли, заканчивает пытку с его именем на губах.       — Минхо… — жалкое подобие сожаления рвет его душу, хочется влезть к себе в грудь и вытащить изнывающее от липкости собственного самоуничижения сердце. — Ха… — поднимает он глаза к потолку, надеясь сдержать поток вновь нахлынувшей на него тоски. Он определенно точно хочет все вернуть вспять, объясниться, выслушать чужие чувства, и поистине приблизиться к пониманию, что будет ему доступно вне пределов своего опыта.       Придя слегка в себя, Хан вновь подходит к чужой двери, не стучась, лишь прислушиваясь к тишине за ней. Изнывает от невозможности быть рядом, видеть его и знать, что он в порядке, хотя более чем уверен, что быть в порядке сейчас для обоих — роскошь. Оставляет прикосновение своей ладони на деревянном узоре и решает все же выйти на улицу, подышать да поразмыслить о каждом возможном исходе, чтобы иметь шанс предотвратить.       Старый знакомый работает сегодня в ночную смену, что на руку — Джисон стреляет у него пару сигарет и упаковку спичек, направляясь в известном лишь богу направлении, собирая пустые улицы, что когда-то успел выучить вдоль и поперек — сейчас не отвлекается, будучи полностью погруженным лишь в свою голову.       Часы идут, рассветает, а он уже, сидя в кофейне, ищет различного рода информацию в наконец доступном без помех интернете, как вдруг слышит звон маленьких колокольчиков, привлекающих к себе внимание. Молодой мужчина с растрепанными от шапки русыми волосами вежливо приветствует сотрудников, с яркой улыбкой заказывая клубничную матчу. Сумка, что тот носит через плечо, приземляется на его столик, чуть не роняя двойной эспрессо, который Джисон и сам рад бы вылить, но подавить сонливость сейчас важнее. Оливково-карие глаза мгновенно находят его, и широкая улыбка пытается скрасить возникшее недоумение.       — Ой, — вдруг ретируется он, расстегивая на себе клетчатое пальто, и, сняв шарф, откидывает его на соседнее место, забирая сумку к себе на колени. — Как дела? Чего такой хмурый? Болеешь? Сейчас погода промозглая, вроде тепло, а заразу подцепить проще простого. Ты, кстати, надолго вернулся? Хенджин тоже здесь? Почему не пришел на встречу? Я ждал, что…       — Эндрю, — останавливает его словесный поток Хан, неловко усмехаясь. — И тебе привет, — тот странно моргает, ожидая ответов на свои вопросы, как вдруг осознает свою оплошность.       — Я, да… Привет, — кивает неловко он, почесывая витые в беспорядке волосы на затылке. — Мы не так много с тобой общались, я не привык, поэтому… — прочищает нешумно горло, забирая готовую матчу у официанта, и выдыхает, сбитый с толку.       — Хенджин остался там, я тоже скоро к нему вернусь. Пришел за информацией, — чешет Джисон нос, на самом деле не особо желая в это все лезть подобными способами. — Вообще мы думали, что ты отправишь почтой, как и договаривались, но раз уж я здесь…       — Я хотел! — говорит громче необходимого, а после переходит на шепот, двигаясь лицом к нему ближе и доставая тонкий файл. — Знаешь, как сложно было пробить его досье. Думал, он чей-то сын, но его родители давно мертвы, и я… — Хан вновь оглушен, слова, что он слышит уже второй раз за последние сутки, бьют каждый раз острием в новое место, заставляя чувствовать себя ничтожеством, особенно осознавая, что каждое из них было ничем иным, как правдой. — Так вот, — возвращает он к себе внимание. — Его отец преподавал историю в школе, — мужчина вмиг переводит на него свои глаза, чувствуя себя по меньшей мере самым настоящим придурком, желавшим выдать себя за историка тому, кто явно мог бы отличить лжеца по щелчку пальцев. — Много играл в азартные игры, пил, влез в кредиты, которые после его смерти выплачивала жена, а в последствии и сам Ли Минхо.       — Сколько ему было, когда… ну…       — Пятнадцать, — смотрит он на даты, мгновенно вычитая из большего меньшее. — А мать умерла в две тысячи одиннадцатом… — рассуждает он про себя, не замечая, как бледнеет лицо собеседника, — …получается, ему было двадцать.       — Двадцать… — он забирает бумагу, где чернилами заполнено меньше половины, и, желая лишь сказать об этом, он закрывает в мгновение рот, натыкаясь на саму дату. — О-она умерла, — произносит он полушепотом, еле колыша воздух рядом со своими губами, не решаясь произнести мысль.       — В тот же день, что и Сынхо, да, — подтверждает Эндрю, попивая матчу. — Но опять же повторюсь, информации по нему и его семье крайне мало, — он кивает на лист. — Это все. Ни причины смерти я не смог найти, ни того, как можно было бы связать два дела, тоже. В тот день погибло много человек, поэтому даже догадок пока никаких, — пожимает плечами, вдруг просчитывая что-то в уме, и молча кивает своим доводам, точно бы записывая на потом. — Снизу его старые аккаунты, они давно заброшены, он совершенно не активен в таких вещах. Университет, места проживания, работы за последние десять лет — все, что удалось найти в открытом доступе, — перечисляет он, а Хан безынтересно проходит глазами по каждому из уже знакомых ему ответов.       — И все? — Эндрю обиженно кривит губы, цокая, когда отворачивается к окну.       — Меня из-за этого «и все?» отстранили от работы на два месяца. Я мечтал о ней пять с лишним лет, — хмурится он. — Но я все еще ищу, — вздыхает мужчина, морща нос, когда Джисон замечает россыпь еле заметных веснушек на его лице под очками. — И забыл еще сказать, Малкольм мертв, его уже как пару лет разложившийся труп нашли на окраине Нарна, — у Хана вновь спирает дыхание, думая, что убийца все еще может быть рядом с Хенджином, а мнимая цель так внезапно оказывается фальшью. — Его телефон все это время был у бездомного, поэтому я смог лишь отследить звонки и местонахождение.       — Ясно. Спасибо, — Джисон вновь смотрит на дату, что сжигает в жалкий пепел все его внутренности, и сминает бумагу, более не имеющую никакого для него смысла.

И что вообще это может значить?

…

      Дорога окрашивается мокрым снегом, крупными хлопьями падая на лобовое стекло. Молчание в салоне возникает необходимо. Каждый размышляет о своем, пока Чонин то и дело привязывается к малышке, играющей с его пальцем, отчего-то доверяя, несмотря на запах ладана, что еще вчера был ей не по духу. Он нем, рассматривает каждую ее черту и думает о том же, что пришло в голову точно так же Хенджину прошлым вечером — девочка до невозможности схожа с Белиндой, точно бы ее душа переродилась, забрав с собой и волшебный облик. Круглые глаза по правде напоминают два сказочных озера, рядом с которыми летают маленькие феи, переливаясь на будничном свете яркими бликами.       — А ты… — вдруг начинает Ян, не успев до конца сформулировать предложение в голове, заикаясь на первой же импульсивной мысли. — Хотел бы семью, детей? — Хван, нахмурившись, поворачивается к нему, надеясь на то, что ослышался и ему не придется отвечать на этот вопрос, но неловкие глаза Чонина нарочно говорят об обратном.       — Нет, — в моменте ответив, понимает, что солгал, и вздыхает, смачивая горло. — Что такой, как я, мог бы дать маленькому существу? Думаю, что я был бы таким, как моя мать.       — Каким же? — младший сразу же вспоминает голос женщины, с которой удалось поговорить часом ранее.       — Как ты мог слышать вчера от моего друга, я не умею играть в привязанности и прочее… Мне сложно находиться с одним человеком долгое время, и, получив то, чего я, казалось бы, хотел, я ухожу, — Ян практически не дышит, испытывая, как тревога скручивает внутренности, в моменте боясь, что он его оставит, — и причина сего страха все еще остается загадкой и для него самого. — Не думаю, что я был бы хорошим родителем. Моя мать — не худшее из зол, до отца ей еще очень далеко, но все еще ее пример, думаю, оставил на мне больший отпечаток.       — Мне показалось…       — Показалось, — утверждает Хенджин, даже не желая слышать, что тот скажет. — Она позвонила мне сама впервые за… всю жизнь, наверное, — нервно усмехается. — Не привыкла, что я ее не беспокою так долго, обычно до нее не дозвониться, общаться не хочет, да и занята вечно, — обиженно произносит он. — Мама оставила меня на мой шестнадцатый день рождения, отписав часть отцовских денег — такой же намек, чтобы я не вмешивался в ее жизнь.       — А до этого?       — До этого ее точно так же особо не было, я даже сначала и не понял, что она меня бросила, — кривая улыбка возникает в отвращении, и Ян, вздрогнув, случайно накрывает его плечо ладонью, пытаясь проявить сочувствие. — Ты чего? — промаргивается Хенджин и надевает маску невозмутимой усмешки. — Все нормально, бывает же. Я давно свыкся с этим, ничего такого.       — И все же, — вздыхает он, переводя взгляд на ребенка, играющего с его шнурками от капюшона. — Ладно, я не давлю, как знаешь, — останавливает себя он, понимая, что тот попросту может не доверять ему, ведь они практически чужие друг другу люди.       — Ты спросил, хотел бы я… Да, однажды даже пытался стать отцом, — усмехается он, искренне светясь глазами, а Ян вдруг краснеет, что не скрывается от самого Хвана. — В плане усыновить… мальчишку, — запинается старший, осознавая, как двусмысленно прозвучала фраза. — Говорю же, мне довольно сложно выстраивать близкие отношения, — хрипит он. — Я встретил его в детском доме, в том же, куда мы собираемся отдать и ее, — кивает Хенджин на малышку, тепло улыбаясь. — Я частенько туда хожу, наблюдаю, играю с детьми, — ведет вдруг плечом, неловко сжимая руль вспотевшими ладонями, — и, ну… спонсирую.       — Тебе это нравится? — тот, задумавшись на пару мгновений, уверенно кивает. — Я их боюсь, — признается с улыбкой Чонин, — хотя, полагаю, что взрослые намного страшнее.       — Полагаешь? — приподнимает иронично бровь в вопросе Хван.       — Знаю. Дети не рождаются злыми, наверное, поэтому я так боюсь к ним прикоснуться. Словно могу разбить хрупкий сосуд, — Хенджин соглашается, отчетливо понимая, о чем он. — Но это интереснее. За это короткое время я по-настоящему почувствовал тоску в сердце. Мне бы не хотелось вот так с ней прощаться, — кроткая улыбка трогает его губы.       — Ты и не должен, — на выдохе, неуверенно и так сжато, точно бы собственная совесть схватила его за язык, произносит Хван. — В плане, если…       — Я не могу. У меня никогда не было влечения к чему-то подобному, напротив, только полная уверенность в том, что я не создан для такого, ведь даже любить мне не приходилось, хотя и в этом я уже не уверен… — Хенджин внезапно замирает, задерживая неосознанно дыхание. — Сейчас лишь легкое помутнение, я впервые сбежал из дома, по сути, украл ребенка, и вместо утренней службы, еду с тобой в неизвестном направлении.       — Что, если увезу тебя к себе? — ухмыляется старший, встречаясь с чужой улыбкой — чистой и доверяющей. — Поедешь?       — Нет. Намеренно не буду делать то, чего ты хочешь, — ерничает Чонин, пытаясь играть по собственным правилам, ведь осознает то далекое чувство, что было ему до сих пор непонятно: он желает быть рядом, общаться и познавать самого себя через его запутанную душу.       — Чтобы привязать меня как можно крепче? — откровенно флиртует с ним Хван, даже отдавая себе отчет в том, что тот и не догадается, но румянец, полученный от этих слов, он все же забирает глубоко с собой. — У тебя получается, — отворачивается к дороге, замечая по указателям, что они уже рядом, пока Ян отголоском фразы прокручивает последние слова в голове раз за разом, испытывая, как подрагивает тепло внутри.       И вновь в салоне тишина, каждый погружен в себя, размышляя о многом и одновременно ни о чем. Чонин осторожно поглядывает на него украдкой, переживая вновь и вновь о том, какое из его действий может стать критичным, разрушив их общение. Хенджин осознанно становится его якорем в бреду, за которого он так отчаянно хочет зацепиться, хотя и все еще боясь. Боясь момента, когда он уйдет, ведь, вернувшись в привычное пространство, все станет только хуже. От Хвана веет свободой, рядом с ним задумываешься о том, что столько лет боялся произносить в самых глубоких мыслях, оставляя каждое помутнение на исповедь. Теперь же вырвать благочестивые помыслы из лап греха кажется невозможным, внутри нарастает тревога, но лишь взглянув на человека, что вечно представляется ему спокойствием, он давит ее в себе, решая, что в действительности бог направит его в нужную сторону, всецело доверяя.       Хенджин же, напевая в мыслях песни, что обычно включал в дорогу Джисон, мелко бьет в такт мелодии по кожаной баранке, стараясь не задерживаться на любых размышлениях, зная, что ни к чему это не приведет. Едкий аромат ладана пропитал салон до легкого головокружения, но он не жалуется, лучше так, чем в одиночестве ломать свои кости в кровати, надеясь подняться хотя бы к полудню. Такая жизнь заряжает, дает настрой и помогает быстро прийти в себя. Ответственность за другого — вот, что по-настоящему заставляет взять себя в руки. С Яном, по правде, тихо, в молчании или же в разговоре — он никогда не слышит привычных нутру демонов, разрушающих каждую клетку его нездорового мозга. Ребенок в руках обоих давит на горло, вынуждая мечтать о том, от чего закрылся уже давно, не решаясь испортить жизнь ни в чем не повинному существу, отгородив себя от этой идеи.

Не заслужил.

      — Иногда думаю, что не всем из нас суждено испытать любовь, — внезапно нарушает тишину старший. — Любую. Просто человек закрыт, и все, как будто ему это и не нужно вовсе. А социум, массовая культура продолжают давить, утверждая, что ты просто не встретил того самого и, что каждому дано любить и быть любимым.       — И все же так жить приятнее, — заключает Чонин. — Жить из любви, а не ненависти как будто даже легче.       — Постоянно ощущать боль от неспособности получить ее или дать — приятнее? — Ян качает головой, точно бы не это хотел сказать.       — Опять же, как посмотреть. Кто сказал, что ты не можешь? — Хенджин в тот же миг замолкает, теряясь в ответе, который только недавно казался ему очевидным. В груди вспыхивает моментальная обида, смешанная со злостью, к тому, кто поставил его в столь затруднительное положение, впервые посмотрев на вещи проще, чем всегда делал сам.       — Я, — сквозь тошнотворный ком делится он, — запрещаю себе, наверное, считая, что недостоин этого чувства, — Чонин не перебивает, лишь слушает, привычно, сродни исповеди. — Как будто я не заслуживаю любви, не верю, что меня можно любить, а потому и сам не даю никому, потому что не знаю, что это вообще такое. Когда же получаю ее от кого-то, обращаюсь как с дерьмом, видимо, пытаясь доказать, что это притворство.       Столько времени он зациклен на том, чтобы получать любовь, обращая внимание лишь на сам процесс и так отчаянно игнорируя итог. Он цепляется за любовь каждого, кто может ее ему дать, но, получая хоть немного похожее на нее, отвергает человека, не объясняясь, а впоследствии душит себя, не замечая, что доказывает себе все это время обратное — полюбить его невозможно. И именно этим перечеркивает любой выход из тяжести своего состояния, привычно возвращаясь в боль и саморазрушение.       — А как… Как вы смогли так сблизиться с Джисоном? — вновь нерешительно рассматривает его профиль, останавливаясь на переливающемся кольце в губе, и в моменте языком своей, словно бы пытаясь представить, каково это. — Ты говорил, что вы дружите всю жизнь, разве нет?       — Мгм, — кивает он ему. — Сложно это все. Все еще не понимаю, что он со мной забыл, — сжимает челюсть, чувствуя по меньшей мере вину. — Его любовь — пока единственная, чью я могу принять, хотя и все еще не могу до конца поверить. Он просто глупый.       — Или ты? — в груди моментально возникает горячая неловкость, когда он переступает одну из проведенных черт, боясь в моменте обидеть. Однако некогда осунувшееся в тоске лицо, вдруг озаряет яркая улыбка и следующий за ней смех.       — Или я, — согласно кивает он, продолжая светиться.       Наконец подъезжая к назначенному месту, Чонин вновь укутывает малышку в одежду, чтобы та не замерзла. Напоследок сжимает ее крохотную ладонь и чувствует, как тянет в груди от ее непонимающего пока взгляда. Прощаться совершенно не хочется, эти моменты обязательно останутся без сожалений в его сердце, согревая тягучими вечерами. Хенджин же, напротив, старается вести себя отстраненно и младший наконец может осознать причину, не давя.       Хван паркуется рядом со знакомой серебристой «Ауди», отстегивая ремень, и лишь на секунду тяжело вздохнув, выходит из машины, обходя ее, чтобы забрать ребенка. Только взяв его на руки, ощущает, как предательски покрываются влагой глаза, стараясь продолжать сохранять равнодушный вид. Оставляет Чонина позади, не замечая, как тот выходит из машины вслед за ним, и идет навстречу к женщине.       — Спасибо, что приехала, Лара, — сглатывает Хенджин, прижимая малышку к себе.       — Ты же понимаешь, случай, мягко говоря, не совсем обычный, — она с теплотой заглядывает под слой ткани, улыбчиво морща носик, играясь с девочкой. — Какая история у этого чуда?       — Оставили в корзине на пороге дома, — подключается Ян, встречаясь с любопытным взглядом женщины. Та поправляет на себе светлый шарф, заправляя за ухо темное каре.       — Вы священник? — оглядывает она его, мгновенно пряча усмешку. — Знакомства Сэма — действительно потемки, — она протягивает руки, чтобы забрать малышку, но Хенджин в нерешительности замирает. — У нее есть имя?       — Нет, — отвечает Чонин, когда его перебивают.       — Линда, — с надломом произносит Хван, заглядывая в ее глаза. — На записке было это имя.       — Могу я забрать записку? — интересуется Лара, наконец перехватывая ребенка, чем вызывает мгновенное хныканье. — Будет проще объясняться.       — Ее нет, потеряли вчера и не смогли найти, — лжет Хенджин, а та вздыхает, переключаясь с одного на другого, решая не спорить.       — Вы знаете, где могут быть ее родители? Точно не возникнет проблем? — Ян вдруг хватается за локоть Хвана, проходя ближе.       — Думаю, я мог видеть, как ее крестили, пару недель назад… Если это действительно она, то, должно быть, ее мать мы хоронили на прошлой неделе, — делится он, а Хенджин удивляется, что слышит об этом только сейчас. — У нее оставался дедушка, но он такой пьяница… Верно решил, что лучше отдать ребенка. Поэтому проблем быть не должно.       — Ох, ладно, — вздыхает с сожалением она. — Я позабочусь о ней. Как вернешься, заглядывай, — прощается с Хваном женщина, тепло улыбаясь. — С ней все будет хорошо.       Внутри до омерзения тускло, то, что так внезапно скрасило его унылость, уходит точно так же. Неожиданно и в то же время предсказуемо, ведь все, что хоть на долю начинает радовать мужчину, всегда слишком болезненно исчезает из раскрытых ладоней, заставляя жалеть, что в принципе попробовал довериться.       — Знаю, спасибо, — во рту до ужаса сухо, но рука, беспокойно поддерживающая его, искренне не дает показать слабость, заставляя держать лицо. Чонин скользит по ней, осторожно находя прохладную сухую ладонь, осторожно переплетая пальцы. Действует вновь неосознанно, словно ребенок, нуждающийся в поддержке, не понимая того, что лечит сейчас и чужое сердце, вновь давая неверный сигнал. — Если я влюблюсь, возьмешь ответственность?       — А? — моргает Ян, пытаясь осмыслить, что тот имеет в виду. — Почему я должен… — он смотрит вслед машущей женщине, безопасно уложившей малышку, и кивает. — Она милая, да, — осторожная улыбка касается его лица, трактуя фразу Хвана как можно более неправильно. Старший, встречаясь с его взглядом, грустно усмехается и отпускает его ладонь, уходя в машину, как вдруг Чонина осеняет: — Ах… — застывает он, смотря под ноги на чужие следы, протоптавшие сверкающий снег.

Сказанное, ведь было шуткой, так?

…

      Пролежав всю ночь в одном положении, так и не найдя в себе силы снять даже верхнюю одежду, Минхо, кажется, успел уставшим взглядом сжечь весь потолок. Он медленно поднимается с постели, трет пульсирующие веки и убирает лезущие в лицо седые волоски, что раздражают одним своим видом. Вздыхает и думает, что лучше быть импульсивным и поговорить с Джисоном сейчас, закончив на такой ноте, нежели они будут тянуть неизбежное, привязываясь чувствами только сильнее.       Выйдя в гостиную, моментально натыкается на преследующий его запах сожаления. Ладони, все красные, изнывают от невозможности коснуться, почувствовать, что в моменте поистине страшит и сводит с ума, осознавая, что вдруг желает этого, несмотря на то, как ненавидит всей душой физический контакт.       Хан, хоть и оставляет раздражение на коже, по всей видимости, вместе с тем и привязывает, вызывая нечто схожее с зависимостью. Ли старается дышать ровно, все же подходя к его комнате и невесомо стучась. Отзвук от двери отдает тем же ритмом в сердце, боясь сломать то хрупкое, что успело зародиться так необходимо, но зря.       Тишина.       Он осторожно нажимает на ручку, заглядывая внутрь, и моментально замечает беспорядок, оставленный с ночи. Решает проверить, понимая, что младшего нет в номере, и заходит в комнату, оглядывая кровать и пол. Постельное белье, скомканное, валяется на ковре, подушки тоже далеки от изголовья, а под прикроватным столиком нечто поблескивающее привлекает его внимание. Самодельный крестик, что обычно дарят в церкви, не похож на тот, что был раньше у него. Ли подносит его к лицу, принюхиваясь, и моментально кривится, чувствуя лаванду, которую не может терпеть.       Кладет его в карман, пока, не концентрируясь ни на одной мысли, и подходит к кровати, беря в ладони его подушку. Внутри саднящая тяжесть, которую игнорировать не выходит, даже стуча кулаком в грудь. Так осторожно, незаметно, точно бы его могут уличить, зарывается в вещь носом, жмуря мокрые глаза, пока невыносимо хочется прижимать к себе вместо нее Хана.       — Прости меня.              День, как нельзя сильнее, соответствует настроению: серая дымка, забирающая лучи солнца, падающий мокрый снег, раздражающий чувствительную кожу, и толпа туристов, что вечно лезет под ноги. От висков отбивает бессонная ночь. Минхо выходит из машины, останавливаясь в пятидесяти метрах от огромного здания, в котором не был около семи лет. В руке небольшой чемоданчик, с которым и приехал, в голове ноющая пустота, а в сердце огромный рой сожалений, высказать которые хочется необъяснимо.       Как только он делает шаг, позади разлетается стая черных воронов, насылающая на прохожих проклятья, но Ли даже не обращает внимания, ступая своей дорогой.       — Проклятого не проклянешь.       Поднимаясь по ступеням, он совершенно не смотрит перед собой, привыкнув считать каждый шаг. Не замечает и испуганно засмотревшегося на черные мушки в небе прохожего, точно так же идущего своей дорогой, резким шагом натыкаясь на него. Бумаги, что тот нес в руках, моментально подхватываются ветром, падая на гранитный пол, и Минхо встревоженно в тот же миг наклоняется, чтобы их собрать, натыкаясь на строчку с заключением врача: «Эректильная дисфункция, гематоцеле». Вдруг замечает, что шаги мужчины начинают отдаляться, и все же поднимает голову, неторопливо встречаясь взглядами, выпуская легкую усмешку нескрываемой злости.       — Хороший ты выбрал центр, — сжимает он в руке бумаги, хрустя запястьем, когда поднимается вновь на ноги. — Я надеялся, что ты сдох по дороге. Не думал, что мы снова увидимся, Пол, — мужчина оглядывается по сторонам, чувствуя лопатками холод, исходящий от колонн. — Если надеялся, что тебе здесь помогут, увы, — качает Ли головой. — Более того, я сделаю так, что тебе не помогут ни в одной из больниц Шотландии, — бьет его стопкой бумаг, в тот же миг разлетающимися под ноги, в солнечное сплетение, вызывая моментальный кашель.       — Да кто ты, черт возьми, такой? — Ли настроен серьезно, в голове при виде него сразу же возникает образ Хана, такой заплаканный, сломленный, но не перестающий улыбаться, переживая за состояние самого Минхо, что не помог ему в тот день. — Это все из-за Джисона? Серьезно? — кривится он от тяжести, на его лице зашитая рана, по всей видимости, с нее недавно сняли швы. — Или из-за того раза, что я тебя стукнул? — плечи его подрагивают под взглядом чистого отвращения.       — Убирайся отсюда, куда хочешь, чем дальше, тем лучше, — на грани шепота угрожает Ли, получая в лицо усмешку. Ладонь находит рукоять оружия в кармане, и он встает практически вплотную, давая тому ощутить серьезность его слов. — Попробуй посмеяться еще, — издевается он, но на лице ни единой эмоции. — Тебе не хватило этого? — кивает на заключение врача. — Так я добавлю. Тебе известно о роде моей деятельности? Я убью так, что никто и не узнает, — губы Пола дрожат, он не решается произнести и слова. — Чего же ты не смеешься?       — Извини, — одними губами в страхе произносит мужчина. — Правда, я все понял. Не нужно…       — Не трать время на полицию, меня все равно не посадят, а вот тебя… вполне, — заключает Минхо. — У тебя есть ровно сутки, — он смотрит на свои часы, и Пол повторяет за ним, пугливо запоминая время. — Попадись еще раз мне на глаза, и ты труп.       — Он ведь того не стоит… — глаза Ли наливаются черным, заставляя мужчину заткнуться на полуслове. — Джисон принимает тебя таким? — бьет по больному Пол, вынуждая Минхо резко схватить его за ткань на груди. — Он не знает, ведь так… Думаешь, ты лучше меня? — усмехается мужчина. — Позволь ему узнать эту часть себя, и тебя выбросят, как мусор.       — Может и так. Если ему от этого станет лучше, то пусть, — отбрасывает его от себя Ли. — Не сравнивай меня с собой. Я уважаю чужие слова и ставлю любимых людей выше собственных желаний, — стряхивает пыль с пальто и замечает устремленную на них камеру, вмиг улыбчиво махая. — Твое время пошло. Поторопись, — с той же улыбкой оборачивается он к нему — совершенно ненастоящей и даже болезненной. Пол же, хватая беспорядочно бумаги, торопливо удаляется из его поля зрения. — Ублюдок.       Ладони ужасно чешутся, все тело парализует нахлынувшее раздражение. Ли открывает дверь здания, встречая старого знакомого, который проводит его мимо досмотра. Они идут по коридору к лифту, в нос стреляет запах привычных медикаментов, вызывая тоску по прошлому, когда он работал не один, с каждым днем все сильнее забывая, что такое общение.       Друг за время изменился, повзрослел, на безымянном пальце красуется золотое кольцо, с чем Минхо его обязательно поздравляет, пока они ведут незамысловатую беседу, которую тот попросту не может терпеть. Будничные вопросы, поиск на них нормальных, принятых в обществе ответов, чтобы не показаться иным, — все это давит с самого детства, и, если сейчас он уже привык, отвечая довольно однообразно, ведь все равно никто не замечает, то раньше было намного сложнее влиться в социум, не принимающий «странных».       Они входят в просторную лабораторию на третьем этаже, обставленную столами, на которых красуются химические пробирки разных цветов, и Минхо, сняв верхнюю одежду, надевает сверху халат, открывая принесенный чемодан.       — Чем ты сейчас занимаешься? — интересуется тот, надевая специальные очки и перчатки.       — Расследую одно дело, — он осторожно достает привезенные с собой биологические замороженные образцы и передает их мужчине для анализа. — Большего сказать не могу.       — Но все в рамках закона, верно? — интересуется тот, пока Ли садится за стол, беря различные инструменты, чтобы вскрыть осторожно крест.       — Конечно, — кивает Минхо и начинает цеплять небольшие дыры в металле.       Нагревает его с помощью грелки и, стараясь оставить как можно более целостным, медленно вскрывает, высыпая содержимое. Знакомые цветки интересуют в последнюю очередь. Подобные кулоны с травами распространены в их местности, но старший думает о том, что у Джисона попросту могла проявиться аллергия, провоцирующая кошмары.       Под микроскопом он разделяет мелкие частицы, убирая каждую в отдельную пробирку. Заливает специальным раствором и вставляет в центрифугу, запуская в работу и ожидая результатов.       Вновь отвлекаясь от работы, возвращается к мыслям, набирает Рубину, но та почему-то не отвечает, хотя всегда ругается на него по этой же причине. В тоске думает о его маленькой Майри, что наверняка скучает, частенько мяукая под дверью, как привыкла это делать. Рукам просто необходимо хотя бы раз в день касаться ее, спасительно избавляясь от любой тактильной перегрузки. В тишине ее тепло всегда расслабляет, дает необходимый покой, о котором вне своего пространства может только мечтать. Майри — его оберег, и она же — его спасение. Любовь к ней — самое ценное, что есть внутри, то, что сохранит в себе в любом из самых невыносимых состояний.       Минхо укладывается в согнутые руки лицом и закрывает глаза, желая перестать видеть, слышать и чувствовать вовсе. Мысли касаются неумолимо Хана, он переживает о том, где тот и в каком состоянии, мучают ли его все еще кошмары, и скулит ли его сердце. Хочется утешить, обнять, извиниться. Страх, что младший может пересечься с тем, кого боится, отчетливо бьет под дых. Но он заставляет себя не сходить с ума, не придумывать на пустом месте, но волнение берет свое.       Вдруг на экране появляются первые результаты, и Ли пересиливает себя, берет мышку, начиная водить по экрану, читая. На лице расстройство, он вздыхает и, поворачиваясь на стуле, натыкается глазами на подопытных мышей. Собирает остатки трав, утрамбовывая в небольшой шарик с вентиляционными дырочками, и подносит к одной из них, давая поиграть, перед этим убедившись, что она не подвергалась никаким лабораторным исследованиям. Мышь, довольно активная, моментально начинает играть с оставленной вещицей, лапками таская ее по всему свободному пространству, и Минхо, просидев рядом с ней около пятнадцати минут, все же вздыхает, возвращаясь на место.       — Все готово, — друг возвращается с распечатанными документами, подписав каждый результат, как и Минхо, буквой. Тот забирает бумаги у него из рук, и, только открыв, слышит пронзительный писк позади себя, одновременно с этим замечая до удивления напуганное лицо мужчины рядом. — Ты что ей дал? — интересуется он, под нескончаемый писк, который прерывается в моменте, как они подходят к уже мертвому, животному, что забилось в страхе в углу.       — Черт.

…

      Возвращение в дом отчего-то происходит куда быстрее. То ли виной всему взаимные переживания о передаче ребенка, то ли странный вопрос, заданный старшим напоследок. Оба дышат ровно, Чонин пару раз практически засыпает, но продолжает приводить себя в чувства. Хенджин же поглядывает на него, запоминая каждое новое выражение. Касается брелока на зеркале и проверяет на светофоре телефон, видя, что Джисон отписался после встречи с Эндрю, устало вздыхая.       Припарковавшись на том же месте, они молча сидят еще некоторое время, прежде чем младший решается выйти. Ян пересаживается в машину своей семьи, и, мельком прощаясь, уезжает в сторону дома. Хван же, стоя у капота, чувствует, как захлестывают с большей силой тревожные предчувствия. Входить в дом, где ни единой живой души, только невыносимый груз собственного гниющего нутра — идея, по правде, отстойная. Потому он вновь садится за руль, вжимая педаль газа практически в пол, чтобы нагнать уезжающий автомобиль.       Едет, чтобы понять, чтобы своими глазами увидеть каждое сомнение, или же попросту скрасить вечер хриплой молитвой из его уст. Быть может, душа не хочет оставаться наедине с собой, не вынося тяжесть разлуки. Без Джисона в комнате одиноко, за несколько месяцев совместной жизни, он не может представить, как жил вот так доселе. Бежит от себя и в то же время себя же хочет отыскать.       Паркуется рядом с чужой машиной и нагоняет Чонина практически на входе, где того уже ждет Люций, разгневанный и разочарованный. Взгляд этот как никакой другой провоцирует в Хване бурю самых ожесточенных эмоций. Отцовский взгляд, именно такой, гневливый, яростный и недовольный, моментально окутывает ненавистью. Кулаки сжимаются, когда тот хватает Яна за шиворот, уводя в первую по счету комнату, и Хенджин хочет догнать, но путь перекрывает Элиза, вежливо улыбаясь.       — Неужто он был все это время с вами? — спрашивает мягким голосом она, а Хван медленно переводит глаза с закрывшейся двери, на нее, стачивая болезненно зубы. — Надо ведь было предупредить, а так ушел, не сказав ни слова. Утром молебен, а его и след простыл, на телефон не отвечает.       — Это я виноват, — глотает яд мужчина, желая лишить его любой боли. — Душе моей было неспокойно, должно быть, слишком грешен, — старается сохранять спокойствие, но каждое слово провоцирует в собеседнице откровенное недоверие. — Настоял на том, чтобы он остался со мной. Он не хотел, желал вернуться, я же думал лишь о себе. Не знал, что все так строго.       — Он мог предупредить перед уходом, — настаивает она, не желая вступать в перепалку с тем, кто спонсировал ремонт церкви.       — Забыл? Человеческий фактор, — он замечает собравшихся в зале людей, понимая, что все места заняты. — Не вините во всем его. Все же он следовал божьим заповедям, откликаясь на помощь страждущего.       — Это не мне решать. И уж тем более не вам, — тепло объясняет она. — Люций — его отец, он обязательно выслушает его и решит, что делать.       — Что? Что делать? — вдруг срывается Хван, тяжело вздыхая, замечая ее спрятанные руки. — Сплошное лицемерие, — качает он головой.       — Вам лучше уйти, — давит она на его локоть, приглашая на выход. — Возвращайтесь, когда вашей целью будет познание бога, а не личные интересы.       — Ха… — мерзко усмехается Хенджин, разворачиваясь к двери, и уже переступает порог, как вдруг слышит звонкий шлепок, заставляющий позвоночник выпрямиться, словно от удара током. Но закрывшаяся за спиной дверь не оставляет ему выбора, заставляя уйти прочь.       Он подходит к машине и чувствует, как злость и нескончаемая боль за другого человека колотит его изнутри. Разгневанно достает сигарету, поджигая ее не с первого раза, что еще больше выводит его из себя, и, заполняя легкие под завязку дымом, резко выдыхает до головокружения. В попытке выпустить гнев, бьет, что есть силы, носком ботинка по колесу, ощущая, как в ненависти к себе приходит и жалость, выходящая вместе со слезами.       — Ненавижу… ненавижу… просто ненавижу, — он усаживается у дверцы водительского сиденья, и дрожащими руками делает несколько обрывистых затяжек, стуча ребром кулака себя по лбу. — Никого не могу защитить… никого…       Пытаясь успокоиться, он цепляет ладонью горсть снега, размазывая его по лицу, и выдыхает, смотря в небо, пока холод жжет кожу. Телефон вибрирует от пришедшего уведомления, и он лениво, неохотно достает его влажными красными руками, открывая сообщение: «Спасибо за вечер, за день, за воспоминания».       Он моментально оглядывается по сторонам, волнуясь. Вдруг приходит и следующее: «Если еще не уехал, можешь кое с кем познакомиться. Обойди незаметно дом и найди меня».       Хван мгновенно поднимается на ноги, садится в машину, отгоняя ее, чтобы была незаметна из окон, и осторожно через забор пробирается к небольшой конюшне, замечая там Яна с пачкой замороженного масла у щеки. Улыбка того такая широкая, яркая и совершенно неуместная в этой ситуации, бьет больнее, чем он мог представить.       — Я подумал, что ты решил уехать, — усмехается он, поворачиваясь к нему спиной, замечая на себе его беспокойный взгляд. — Наверное, так было бы даже правильнее. Но мне не хотелось оставаться одному, так что… спасибо. Спасибо, что пришел.       — Прости, — сдавленно произносит он, касаясь его предплечья, когда встает сзади. — Я не должен был… допустить…       — М? — искренне не понимает Ян. — Ты о чем?       — Как ты это все терпишь? — поворачивает он его к себе, осторожно убирая масло от его горящей щеки. — Почему не ответишь ему?       — С чего бы мне ему отвечать? — усмехается Чонин, чуть отходя назад. — Бывает же. Тебя ведь тоже воспитывали, ты сам говорил, — пожимает он плечами.       — Насилие — это не про воспитание, — Ян отворачивается, не желает об этом говорить, и сам понимая всю неироничность ситуации. — Элизу он тоже бьет, ты считаешь это нормальным? — тот качает отрицательно головой. — Так почему же с тобой — это другое? Никто не смеет поднимать на тебя руку. Если в следующий раз не ответишь ты, отвечу я, — младший удивленно поворачивается к нему, замечая предельную серьезность в его глазах.       — Это… это Синиг, — Чонин переводит беспокойно тему, не находя, что сказать, и подходит к лошади, осторожно беря в руки щетку, чтобы причесать ее гриву. — Мне подарили ее на совершеннолетие, — улыбается неловко он. — Можешь покормить ее, — кивает на морковь. — Она не укусит, добрая.       — Я все равно их слегка побаиваюсь, — нерешительно берет Хван закуску для лошади и подходит ближе, осматривая золотисто-бурую окраску. Протягивает ей морковь, и та моментально берет ее большими зубами, заставляя того пугливо вспотеть.       — Ну вот, не съела же, — усмехается младший. — Синиг совсем не агрессивная, наоборот, довольно спокойная и тихая. А у тебя есть питомцы? — темы совсем отвлеченные от произошедшего возникают, создавая вид, что все в порядке.       — Был, — кусает губу, начиная нервничать, — щенок. Маленький, светлый, с черными пятнышками, — Ян внимательно слушает, не перебивая. — Он умер полгода назад. Мы возвращались с прогулки, я уронил ключи в колючий куст, и, пока доставал, он заметил, как через дорогу запускали воздушного змея, ну и… Попал под летящий автомобиль, — Чонин замирает, чувствуя вину за то, что вообще начал этот разговор, а Хенджин перебирает сено, пытаясь создать впечатление, что отошел. — Он был первым, кого я осознанно решил завести после… неважно.       — Мне жаль… Правда, не знаю, что мог бы вообще сказать, но… Это… Не представляю, каково это, — он сглатывает, опуская руки в тихом волнении.       — Нормально. Однажды заживет, — подбадривающе улыбается он. — Сядешь на Синиг? Мне бы хотелось нарисовать тебя в новом виде. Верхом я тебя еще не видел, — давит губы в незаметной шутке, переключаясь с боли.       Младший немеет от предложения, чувствуя себя неуверенно, получая подобную просьбу. Видеть себя в роли своеобразной музы в новинку, никогда, по сути, не привлекая внимания по-настоящему, в особенности своего. Но видеть себя, запечатленным умелыми руками Хенджина — нечто совсем иное. И, будучи совсем честным, он бы признался ему в этом первым же делом, получив лишь один вопрос. Неловко, возможно, даже неправильно, зато по-настоящему и искренне.       — Ох, давай, — неуверенно произносит Чонин, выводя ее из стойла, и, приставив лестницу, осторожно залезает верхом, поправляя задравшуюся левую штанину.       Хван находит, куда положить сено, и поворачивается, моментально замирая. В голове проносятся чужие слова, о которых он успел за это время забыть, не придав должного значения. Чонин верхом на лошади, слегка наклонившись, так, чтобы исчезла его макушка, напоминает никого иного, как безголового всадника. Время останавливается безмерно, выбивая дыхание из легких. То, что казалось очевидным, теперь обнимает устрашающим шоком его тело, забирая возможность произнести и малейший звук.