pandemonium

CHAPTER XIV

✞

«Нити полотна души твоей сотканы из падшего страха»

      Огни ночного Эдинбурга убаюкивают, дарят ощущение безопасности и забирают каждый привезенный страх с собой. Внутри тепло, которое напоследок ему подарил мужчина. И это именно то самое чувство, с которым Джисон так мечтал не расставаться в каждых своих отношениях. Возможная неискренность гнетет, вызывая тяжесть в груди, такую громоздкую, словно он вновь под тяжелым автомобилем, оставленным на «лечение» в автосервисе.       Хан совершенно не думает о доме, почему-то уверенный, что там все в порядке, и не держит зла на родителей, напротив, благодаря, что дали повод сбежать. Он включает в наушниках непривычную для себя музыку и улыбается, пытаясь как можно сильнее обмануть свой разум таким недостающим сейчас дофамином. Хенджин отписался ему, отказался созваниваться, сославшись на какие-то важные дела, и попросил не беспокоить без повода, что вызвало безропотную улыбку, смешанную с еле заметной боязнью за мужчину, оставшегося в этом злополучном городке совершенно один.       Как только такси останавливается, короткая сказка в мгновение растворяется. И вот он вновь стоит перед родительским домом, не решаясь отчего-то войти. Расстраивать себя не хочется, а ложная легенда каждый раз находит дыры, за которые отец обязательно вцепится, чтобы вывести на чистую воду. Он делает осторожный шаг, а затем еще и еще, наконец оказываясь перед дверью, и стучится совсем неслышно, столь нерешительно, точно желает скрыться. Воздух сбивается, слыша отцовский голос и шаги, скоро приближающиеся к нему. И вид старого, осунувшегося мужчины, которого видел, казалось, совсем недавно — месяца два назад, — так сильно бьет под дых, что он забывает даже поприветствовать его. Непрошенные слезы собираются в уголках глаз, когда его притягивают к себе, крепко прижимая к груди.       — Пап, — смеется он, сквозь чувствительность, пытаясь прийти в себя. — Что за нежности? — пытается вести себя, как и всегда.       — Ты приехал, — с облегчением выдыхает отец, и Джисон в ту же секунду ощущает, как разливается по его телу знойной лужей вина. Она заставляет вздрогнуть, точно бы пытаясь отпугнуть это чувство, пока оно не дошло до самого разума, но поздно. — Так рад тебя видеть! — он наконец отстраняется, поднимая шершавые костлявые руки к его щекам, и Хан замечает такие же стеклянные, как и у него, глаза. — Похудел-то как… Совсем не ел, что ли?       — Мне полезно, — усмехается он, за что получает короткий шлепок по уху.       — Брось ты мне это, — по-отечески поглаживает его плечо, словно подбадривая, и сжато улыбается. — Красивый ты вышел, на маму похож, — и Джисон вздыхает, качая головой. — Не смей говорить про себя гадости, и других не слушай, кто тебе там чего навязал.       — Хорошо-хорошо, — улыбается он.       — Давай заходи, холодно ведь.       Дома пахнет так чудесно, что голодный желудок моментально скручивает громким урчанием под усмешку отца. Он проходит внутрь, согреваясь теплом уютного дома. Мужчина зажег верхний свет, что не может не радовать, теплея той мысли, что тот прислушался, заботясь о безопасности. Аромат детских объятий и возвращения со школы навевает не самую приятную ностальгию. Хан вдыхает его под завязку, вдруг вспоминая, как когда-то играли прямо здесь, в прихожей, с братом в собранные ими поезда на пластиковой дороге. И светится, точно бы видя сейчас образы обоих, как вдруг тот оборачивается, вновь одаряя его своей улыбкой, столь кривой на рвущейся челюсти. Из глаз выползают черви, заставляя младшего отвернуться, и почти бегом проследовать за отцом в гостиную, игнорируя подползающий к горлу страх.       Мама вновь не оборачивается, наблюдая за все тем же сериалом, и Джисон не отвлекает, присаживаясь рядом. Локоть перемотан от недавних капельниц, и он понимает, что что-то все же случилось, переживая. Осторожно кладет свою ладонь поверх ее, и замечает на ее лице свет, ответно загораясь внутри.       — Как ты, мам? — она кивает, давая понять, что в порядке. — Что-то болит? Может, нужны лекарства?       — У нас все есть, — отвечает за нее отец, внося внутрь поднос с уткой и запеченным картофелем. — Ты ведь присылал тогда, мы еще не все потратили, — усмехается он. — Старикам-то чего нужно? Поесть да поспать. Лекарства по надобности. Хватает.       — Ладно.       — Джисон-и, — шепчет женщина, мгновенно обнадеживая сына. — Ты не один сегодня? — улыбается она, а Хан ловит такой же непонимающий взгляд отца. — Давно Сынхо не появлялся дома, — и Джисон мгновенно сглатывает, пряча взгляд в их переплетенных руках, не зная, что ответить.       — Что ты такое говоришь? — чуть нервно усмехается мужчина, подходя к ним. — Он один пришел.       — А кто тогда качается на кресле? — Хан медленно вместе с отцом переводит взгляд на кресло, отчетливо видя своего брата, тогда как отец, напротив, переводит непонимающий взгляд то на сына, то на жену.       — Не понимаю, там совершенно пусто, — и Джисон резво кивает, с силой уводя взгляд от чужих мертвенных глаз и разлагающегося трупного лица.       — Должно быть, я просто уже приближаюсь к нему, — смеется она и ласково улыбается призраку.       — Не говори так, мам, — с тоской произносит Хан, не желая сейчас даже думать о смерти — устал. — Кто тогда будет приносить львиную долю прибыли этим твоим домохозяйкам? Не знаю ни одного человека, кто бы их смотрел, а популярность сохраняется, — отец подхватывает шутку, задорно смеясь, показывая пальцем, что сын дело говорит. — Это все ты!       — Дурной какой, — тяжелой рукой теребит она волосы на его затылке, точно так же сдавленно усмехаясь, когда муж кладет перед ней тарелку на небольшом, но уютном столе. — Садись уже сам ешь, нечего за мной тут ухаживать! Даже спустя тридцать с лишним не думаешь о себе, — возмущается хрипло женщина, вызывая у Джисона теплую улыбку, что с такой любовью отвечает на глупую и до ужаса милую перепалку родителей.       — Я еще и с ложечки могу покормить тебя, моя любимая Джи Ан, — посылает ей крохотный воздушный поцелуй, от которого та отмахивается, цокая.       — Хочешь сказать, я совсем немощная, да? — Хан, не выдерживая, смеется, кажется, забывая обо всех проблемах разом, отвлекаясь на таких до боли знакомых ему родителей.       — Ну что ты… Я ведь клялся, что посвящу всю свою жизнь заботе о тебе, — присаживается он рядом, не забыв перед этим отдать хорошую порцию сыну. — Моя жизнь тогда совершенно бессмысленна.       — Старый подхалим, — вздыхает она, отмахиваясь, и возвращается глазами к сыну. — Как ты? — Джисон смотрит на нее потерянно, вдруг находит отца и вновь отворачивается к матери, столь трепетно рассматривающего своего ребенка.       — В порядке, — сквозь ком в горле отвечает он. — Что с тобой случилось? — все же интересуется Хан, надеясь узнать первопричину приезда.       — Ничего особенного, — уклоняется от ответа она. — Старость, и только, — отец кивает в подтверждение ее словам.       — Несколько дней Джи Ан пролежала в клинике, ее осмотрели, взяли необходимые анализы, — кусает он губу, но говорит вполне оживленно. — Некоторые показатели отходят от нормы, купили необходимые лекарства. Будем смотреть, лечиться.       — Что-то нужно? — уточняет Джисон, беспокоясь, но отец вновь качает головой. — Пап, правда. Если что-то нужно, скажи.       — Мы просто хотели увидеться с тобой, — сглатывает вдруг он. — Я знаю, что ты не любишь часто приезжать, но и сам испугался, когда твоей матери стало плохо. Испугался, что ты… можешь быть далеко, — на глазах выступают легкие слезы, а в голове возможные развилки того, что могло бы пойти не так. — Хорошо, что причин для волнения не было, но… Я все равно рад, что ты приехал. Надеюсь, что мы не сорвали ничего важного, — и Хан молча отрицает любое отцовское беспокойство, когда мать накрывает его ладонь своей.       — Простите… что нечасто заезжаю, — неслышно извиняется Джисон.       — У тебя своя жизнь, ты и не должен. Просто звони хотя бы раз в неделю, ладно? — и тот кивает, а мать прижимает его к груди, гладя тепло по голове. — Посмотрите на него! — смеется отец, а Хан подхватывает, стирая предательские слезы, проникнувшись такой стыдливой атмосферой, где его все же принимают и не дают закрыться в собственных эмоциях.       Отец приносит его любимый охлажденный ирландский сидр, который специально купил для него, и берет для себя безалкогольное пиво, а жену балует гранатовым соком, стараясь воссоздать ту самую утерянную некогда ноту их беззаботного счастья. Они общаются о всяком, шутят и даже играют вдвоем в карты, пока мать тихонько подсказывает Джисону о козырях мужа, хотя даже это не помогает ему обыграть.       — Да как ты это делаешь?! — бросает Хан свой веер из карт на стол. — Мошенник.       — Что там с тебя? — усмехается хрипло мужчина. — Щелбан или сотня?       — Детей бить нельзя, — поджимает губу младший, смотря своими круглыми глазами то в его, то в мамины, когда женщина прижимает его к себе, точно защищая невинного малыша. — А деньги я уже и так все проиграл! У меня и нет с собой больше.       — «Дитя», ну ты глянь, на него! — смеется отец. Мать же соглашается со своим ребенком, поглаживая его по голове и угрожая мужу кулачком. — Вымахал вон какой, совсем не детские у тебя размеры!       — Какой?! На пару сантиметров выше тебя, весь рост ушел Сынхо, мне даже немного не оставил! — отец, улыбаясь, качает головой.       — Ладно тебе, все равно красавец, — мать кивает, соглашаясь. — А рост — это такое… Не самое важное. Многие мужчины предпочитают партнеров ниже себя, так что в твоем случае это и не страшно вовсе, — Джисон вздыхает, пытаясь подавить улыбку.       — Есть кто-то уже на примете? Как ты после расставания себя чувствуешь? — интересуется мать, беспокоясь, и Хан понимает, что отец с ней поделился.       — Я успел немного отойти, да… — вдруг мысли возвращаются к Минхо, опасливо избегая любые другие, что все еще страхом окутывают сердце. И щеки наливаются трепетно румянцем, вспоминая нежность перед уходом. — Есть один, — слыша, как начинают тихо хихикать родители, все же решает поделиться. — Мы приехали вместе.       — Откуда? — вдруг ловит его отец.       — Глазго, — отвечает первое, что приходит на ум. — Я же говорил, что думаю переехать, — он прочищает горло, переживая, что может вновь ляпнуть что-то не то. — Собирался проехаться по Шотландии, осмотреться… А мы там и познакомились, я и остался, пока в отпуске.       — И как он относится к тебе? Вы уже близки, или ты еще просто на него поглядываешь? — Джисон замирает, не зная, что ответить.       — Вроде близки… Все так странно получилось, на самом деле, — уголок губ шевелится в полуулыбке, он боится сказать что-то не то, боится, что сам считает неправильно. — Но я влюблен. И это взаимно, — единственное, в чем уверен, произносит Хан. — Он довольно бережен со мной, что будто совсем не в его характере… Не знаю, — сжато усмехается он.       — Познакомишь? — и Джисон мгновенно вздрагивает. — Давай, ты проиграл, — опасно усмехается отец. — Просто увидеть его хотим, ничего такого. Не будем приставать, — поднимает он ладони, показывая чистоту обещания.       — Я не уверен…       — Тебя все равно кому-то нужно забрать, — ухмыляется мужчина. — Ты пьян, такси сюда не приедет так поздно…       — А ты? Не подвезешь? — фыркает Хан.       — Машина сломана, — младший щурится, зная, что тот так проказно лжет.       — Я позвоню, ладно… — достает он телефон, все еще не решаясь. — Он необычный слегка… Не трогайте его, хорошо? И не давите, — отец с матерью в унисон кивают, радуясь.       Джисон выходит на крыльцо, набирая его номер, и практически не дышит, надеясь, что тот еще не спит. Гудки довольно долгие прерываются чужим сбитым дыханием, и органы в мгновение скручиваются, в моменте думая совершенно не о том.       — Да? — возвращает голос Ли его к жизни.       — Занят? — выходит чуть резче, чем планировалось, но звук машин на фоне расслабляет.       — Бегал, вот как раз стою напротив отеля, собираюсь поужинать и лечь спать. Ты скоро? — Хан непонятно отчего смущается, точно бы между строк услышал, как тот ждет.       — Кхм, да… Слушай, — вздыхает он, не зная, как попросить, — ты не мог бы забрать меня? Если не слишком устал, — на том конце провода мгновенная опустошающая тишина. — Я, не подумав, выпил… У отца сломалась машина, а такси сюда не вызвать так поздно, — сглатывает Джисон, понимая, что вновь лжет. Каждый подобный пустяк скатывается в грязевой комок, пачкающий собственное горло, а выплевывая яд, он лишь ухудшает отношения друг с другом. — Прости, я…       — Приеду, отправь адрес, — короткая, и такая отчего-то болезненная фраза заставляет младшего ощутить колючую вину перед ним.       — Если не хочешь, я останусь тут до утра, — дает заднюю, боясь испортить отношения, но Минхо вздыхает, давая понять, что чем-то недоволен.       — Сказал же, что заберу. Ты же попросил, значит, для тебя это важно, — точно бы успокаивает собственное мечущееся сердце. — Давай, я скоро.       — Жду, — шепчет он, кивая в темноту.        Смотрит в пустой чат, и столь это чувство необычное. Сами их отношения настолько выбиваются из привычного ему стандарта, начавшись со странных подозрений, которые все еще мелькают в его сознании где-то на фоне, полицейского участка и странного пьяного принятия, а впоследствии и довольно неожиданного сближения. Сердце трепещет как перед ним, так и рядом, хочется поверить в сказку, что так внезапно сковала его в свои объятия, но тянущее, такое гнетущее ощущение, что обычно называют предчувствием, не дает полноценно расслабиться, упав в этот омут с головой.

…

      В ушах тяжелый стук, отбивающий каблуками чечетку от висков. Глаза, тяжелые, сухие, смотрят перед собой на небольшие трещины в стене, вспоминая собственное имя, а после переключаются на смятое рядом одеяло, вдруг подпрыгивая от испуга. Но, обернувшись, он моментально хватается за сердце, успокаиваясь.       — Доброе утро, — шепчет и осторожно улыбается Чонин, стоя посреди комнаты, укачивая сонную малышку в своих, хотя и крепких, но все еще слегка неуверенных, подрагивающих руках.       Хенджин не дышит, медленно запоминает картину в своей голове, обещая нарисовать ее еще бесчисленное количество раз, дабы она въелась в сознание как можно глубже. Увидеть это в последние секунды своей жизни, кажется, лучшим, что выбирает сейчас его больной разум. Он бы снял скан с собственной сетчатки и обклеил в своей комнате все стены, наконец испытывая свое истинное счастье.       — Это пугает, — вдруг ловит себя на мысли Хван, зависая совершенно пустым взглядом на чужих пальцах, и вздыхает, встречаясь с ничего не понимающим Яном. — Не думаешь, что выбирать работу священника, когда ты буквально искушение, ниспосланное из адского ущелья, неразумно? — тот моргает, пытаясь еще не до конца проснувшимся разумом осознать, что тот имеет в виду таким же своим.       — Я сделал что-то не так? — Чонин чувствует укол вины, когда Хенджин кивает, и в мгновение останавливает покачивания.       — Дал мне надежду, — кривит губы в бесчувственной улыбке он. — Должно быть, я сам напросился.       — Хочешь поговорить? — предлагает, беспокоясь, Ян, а тот лишь пожимает плечами, после обессиленно качая головой.       — Ты слишком добр ко мне. Я этого не заслуживаю, — ком оседает в горле ядом. — А ты не заслуживаешь, чтобы я нагружал тебя своим дерьмом.       Чонин подходит ближе и касается его разведенных в ленивой позе коленей своими. Протягивает ребенка ему, точно бы затекли руки, и, только вложив, присаживается на корточки, касаясь ладонями выпирающих косточек. Смотрит сначала на малышку, а после своим столь непорочным, чистым и искренним взглядом снимает замки в чужом разуме один за другим. Глаза Хвана предательски чернеют, словно злятся на самого себя. Боль выходит от невозможности воспользоваться чужим доверием.

Он пообещал.

      — А если я хочу, — Хенджин хмурится, думая, что понимает неправильно. — Если я хочу, чтобы нагрузил. Хочу узнать тебя.       — Не хочешь, — сопротивляется старший. — И, если ты не понимаешь этого сейчас, то обязательно поймешь, когда узнаешь.       — Всем так нравится решать за меня, — обиженно произносит Ян, кривя верхнюю губу в отвращении. — Думай о себе, — Хван шумно вздыхает, опуская глаза в раздумье. Ему не нравится, что его смешивают со «всеми», не нравится быть частью людей, что не обращаются с Чонином как должно.       — Возможно, это я и делаю. Эгоизм во мне всегда перевешивает, — правда стекает с его языка болезненно, неприятно, но он старается не уворачиваться, используя шанс для своеобразной исповеди. — Может, я боюсь твоей реакции на меня настоящего, боюсь, как ты будешь относиться после.       — Даже если я буду сомневаться, бог подскажет мне верный путь. По итогу, я обязан тебя принять, как и он принимает всех. Если я его проводник, то почему должен земное ставить выше духовного?       — А если убрать бога? Если я хочу увидеть твои настоящие чувства без примеси божественной чуши? Может, я уверен, что я лишь жертва обстоятельств, и не собираюсь молиться о спасении своей души, даже если это как-то поможет моему состоянию. Примешь ли ты меня тогда? Будучи Чонином, примешь? — младший сглатывает, уворачиваясь от его пытливого взгляда, поправляет высокий воротник, пряча в нем нижнюю половину лица.       — А разве есть разница? Ионин я или Чонин — все одно. Я не существую без бога, ведь тогда все теряет свой смысл, — шепчет он фразы, как иглы, так нарочно впивающиеся в чужое сердце. Не замечает и капли вызванной боли в другом, а Хван вряд ли бы ответил, что именно его так задело. — Только в боге успокаивается душа моя, от него спасение мое.       — Почему? — глупейший вопрос, и он в мгновение хочет отмотать время назад, но наблюдает. Наблюдает, как тот пожимает плечами, в действительности не находя ответ. — Для меня есть разница… Не хочу, чтобы ты отвечал заученными фразами, не хочу, чтобы познавал меня через святое писание, через примесь молитв и заповедей, — губа предательски дрожит, он поднимает глаза к потолку, пытаясь сдержать порыв щемящей слабости. Вдруг возвращается к пальцам, что беспокойно теребят надпись на его домашних штанах, и, взяв ребенка удобнее, одной ладонью касается, точно требуя его внимания. — Мне важны твои собственные мысли. Твои искренние реакции и эмоции, какими бы они ни были.       — Думаешь, они отличаются? — сквозь плотный воздух в горле спрашивает Ян, сам уже зная ответ.       — Знаю. Люди очень тяжелые, запутанные существа… с неидеальным разумом, который вечно предает собственные убеждения, — оттягивает Хенджин кольцо в губе. — Сам мотив действительно хороший — быть благочестивым и послушным, но… Думаю, чем больше мы себя контролируем и запрещаем определенные действия и помыслы, тем сильнее увядаем в атмосфере неправильности. Все ощущается именно таким. Неправильным. А ведь подобные критерии лишь у нас в головах. Рамки, правила, запреты. Нет абсолютно хорошего и абсолютно плохого.       — Но…       — Но, — кивает Хван, вздыхая, когда улыбка болезненной гримасой пачкает его лицо. — Вечное «но», которое вновь точно так же цепляется за привычные убеждения, — Чонин смотрит на него, хмурясь, но не от недовольства — он пытается разгадать загадку, которую старается донести до него Хенджин самым простым языком. Мужчина выводит на его костяшках осторожные узоры, словно бы простым дуновением ветра, и влажными глазами надеется на понимание. — Я не отношу себя к тем, кто знает больше… И понимаю, что с религией в некотором роде жить проще, однако, мне кажется, что это лишь иллюзия. Хотя это уже мои убеждения, которые необязательно должны совпадать с твоими.       — Мне все равно интересно, — полушепотом трогает воздух Ян, чувствуя вновь сладковатый обжигающий привкус греховности на кончике языка. — Нечасто можно поговорить о чем-то столь отвлеченном здесь. Мозгу хоть и тяжело принять твои слова, но тело будто бы расслабляется, слушая иное мнение, — он осторожно складывает подбородок на его колено, вставляя между ними свою кисть, и искренне тепло улыбается в маленькой скромной линии губ.       — Хотелось бы узнать, о чем бы ты мечтал, не будь ты скован церковью, — наглые пальцы действуют быстрее, чем он успевает подумать, когда они, нервно подгибаясь, поправляют выбившуюся прядь его волос. — Кем бы ты вырос, чем занимался, будь у тебя та свобода, что есть у обычного человека.       — А я не свободен? — он прикрывает глаза, чувствуя спокойствие, пока старший умирает от бешено бьющегося в груди сердца. Чонин никогда не придает значения ни собственным действиям, ни чужим, предполагая, что это ничего не значит. Хенджин же умирает от невозможности отнести его действия к какой-либо категории и понимает, что и сам попался в ловушку того, что так осуждал.       — Наверное, никто из нас, разница лишь в степени, — хотя и это спорный для него вопрос. — Взять меня: у меня есть все для осуществления любой мечты — своей или даже чужой, — Ян по-доброму усмехается, не веря. — Правда. Любое желание могу исполнить, только попроси.       — Ты говоришь сейчас про деньги, так ведь? — он вновь поднимает голову, укладываясь уже на собственные колени, что обнимает руками. — А если желание нельзя купить? Как ты его исполнишь?       — Об этом и думаю… — шмыгает он носом, вдруг отворачиваясь к столу, пытаясь уловить нужную мысль. — Я свободен в самом идеальном понимании этого слова. Однако собственный мозг не дает мне жить по-настоящему, ограничивает, выбирая каждый раз одинокое гниение вместо того самого счастья. Тебя же сковывают не столько внутренние цепи, сколько внешние обстоятельства, и это для меня в действительности отчего-то страшнее, — признается Хван.       — Но ведь это мой выбор? Почему ты считаешь, что я не свободен? — старается понять его Чонин, роясь в тех самых высказываниях, коими были полны чужие изречения с детства.       — Сколько тебе было лет, когда тебя усыновили? — Ян мгновенно сглатывает, теряясь. — Тебя перед этим хоть раз спросили, веришь ли ты? Хотел бы заниматься подобным?       — Но сейчас…       — Сейчас? Можешь ли ты в любой момент уйти и примут ли родители твой выбор? — в груди моментально болезненно колет, Чонин рассматривает узор на половицах, представляя подобную ситуацию. — Интересно, кто же займет место Люция, когда он отправится в мир иной? Есть ли кандидаты помимо тебя?       — Нет… — заключает неслышно он. — Мой брат должен был, но, — Хван теряется в тот же миг, слыша первую откровенность от него, боясь, что зашел дальше, чем было необходимо, — он умер. И ты прав… меня никогда не спрашивали, а я и не задумывался, что можно было как-то иначе, — в горечи разговора усмехается он.       Они молча сидят, каждый размышляя о своем. Хенджин решает, что достаточно давить на сегодня, и, если тот захочет, то поделится сам, теперь зная, что можно. Доверие по кусочкам выстраивается в их сложном пути, склеивая некогда забытое, разбитое и такое до пустоты ненужное.       Хван вновь проводит подрагивающими пальцами по его волосам, запоминая мягкую суховатость на ощупь, тактильно надеясь на шанс дотронуться до него вот так еще однажды. Подбадривающе улыбается, совсем мято и скомканно, но свет в чужих глазах не спрячешь, он глядит на него мелкими бликами, отзываясь в душе.       Раннее утро проходит в сборах, перекусах на ходу и укачивании уже нежелающего спать ребенка. Хенджин жертвует еще одной футболкой, в которую укутывают малышку, точно в пеленку, после сверху оборачивая в старую одежду, чтобы не замерзла. Чонин снова занимается смесью, а после, редко наблюдая за переодевающимся мужчиной, кормит ее, несколько раз пачкая ее щеки в молоке, когда задерживается глазами на тату и мелких шрамах, замечая на боках полосы. Сглатывает и с силой уводит взгляд, задыхаясь от мыслей внутри, но спрашивать не решается. Боится, сам не осознает, чего именно, и решает выбрать молчание. Ладонь пугливая в мгновение находит шею, сжимая ее, точно бы воздуха слишком много, и нужно сделать перерыв. Но тихие глотки малышки успокаивают, возвращают из собственной тревоги обратно, дают возможность сфокусировать свое внимание. И он вдруг расслабляется.       Хван же подглядывает сбоку, пытается не концентрироваться на нем, на полюбившейся сердцу картине и просто собираться, но не выходит. Внутри довольно тихо, чего не было, кажется, никогда. И тишина дает к себе привыкнуть, она обнимает, дарит то самое спокойствие, о котором мечтал всегда. Она заглушает самые тяжелые мысли. И в таком состоянии, не соврал бы, если бы сказал, что мог бы отрыть и смысл жизни, в который долгие годы не верит.       Хенджин выходит из комнаты, наконец чувствуя, как без притворства может улыбаться. Сердце в груди звучит так правильно, так осторожно, согревая. Он бежит по ступеням вниз, складывая на диван два собранных пакета, и смотрит в окно на заснеженную сказку, белым цветом окутывая в пелену сознание. Вдруг запах, совершенно внезапный и такой неуловимый, касается его рецепторов, заставляя замереть. Наверху звонит его телефон, который он оставляет без внимания, и лишь оглядывается, переставая дышать.       Комната теряет привычные силуэты, раздваивая картинку перед глазами. Хочется выйти на улицу, прямо так — без верхней одежды. Вдохнуть чистый воздух, наполнив им легкие, и просто убежать. Убежать от собственных дурных мыслей.       Ноги ступают сами. Непослушные, подгибающиеся, они ведут его к цели. В ушах звенит, как перед привычным ему голодным обмороком, но это не он. Хван чувствует, как от висков отбиваются удары, медленно считая их одними губами. Холодный пот касается его пальцев, обволакивая беспокойные ладони, и, оказываясь перед дверью, он медленно, спрятав кисть в рукаве, нажимает точно несуществующим весом на ручку, замирая. Весь мир поставлен на паузу. Ему снова три, четыре, пять или, быть может, шесть — не играет особой роли. Он в огромном особняке, где любые размеры схлопываются лишь до этого момента и до этой самой комнаты. Комнаты, где он видит человека, но более не слышит души, не чувствует жизни.       Хенджин не понимает, как оказывается напротив нее, как рассматривает безжизненные веки, покрытые слоем старости. Как запоминает каждую деталь, вплоть до количества таблеток, разбросанных на полу. Вивьен в своем кресле, сидит напротив окна, точно ожидая прихода ее нежного ангела. Белинда, должно быть, уже протянула ей свои руки, заботливо — как всегда это делала, — обернула ее в свои теплые объятия. Успокоила ее ноющее ежедневно сердце, теперь пообещав вечное счастье и такой желанный покой.       Хван смотрит на письмо, не решаясь взять в руки, точно бы не хочет оставить ни единого следа. И главные слова, что бросаются в глаза, отпечатываются в разуме так, словно их выжигают намертво. Он резво выдыхает, поднимая глаза к чистому морозному небу, и удаляется из комнаты, промаргиваясь от противных слез.       Ноги ватные чувствуют под собой каждую ступень, давят, будто бы вот-вот и одна из них точно треснет под ним, и заберет его темнота в свои чудовищные лапищи. Вернувшись обратно к себе, любые звуки становятся непривычно громкими, угрожающими барабанным перепонкам. Детский смех провоцирует в мгновение закрыть уши, но чужое беспокойство возвращает маску шута на пустое лицо.       — Ты побледнел, все хорошо? — спрашивает осторожно Чонин, вставая с постели с малышкой на руках.       — Тебе нужно переодеться, давай возьму, — перехватывает ребенка, так, словно хватается за спасительный канат, свисая над обрывом, и мельком улыбается, стараясь не акцентировать на себе внимание.       Вдруг его телефон снова звонит, и он вздыхает, не желая ни с кем разговаривать сейчас. В голове одновременно слишком пусто и беспечно наполнено, что хочется просто вытащить каждый голос и разорвать на мелкие кусочки, да сжечь.       — Можешь ответить? Сказать, что я занят, — сглатывает Хенджин, кивает на телефон, и младший, осмотревшись, нагруженный ответственностью, резво кивает, находя по звуку гаджет.       — Это… это мама, — моргает глупо он, вновь заглядывая в его глаза, ожидая, что ответ может измениться.       — Я занят, — повторяет он эти слова, ощущая горечь на шершавом языке. В голове определенно происходит диссонанс, он удивляется своему ответу уже после того, как его произнес, но в груди повесившаяся тяжесть чуть запоздало разливается теплом гордости. Гордости за самого себя, за то, что впервые смог ей отказать.       — Здравствуйте, это… нет, не Сэмми, — странно морщится Ян, вдруг оглядываясь, но не заостряет на этом внимание. — Он сейчас занят, не может подойти к телефону. Чем? А-м, — он осматривает его, а Хван приподнимает бровь, интересуясь тем, что он скажет. — Рисует… Важную картину, да. Попросил не беспокоить. Да, даже вас, — глупые отговорки в ту же секунду утешают, малышка на руках пускает слюни, точно бы издеваясь над Чонином, и Хенджин прикусывает в забвении губу, оставляя любые беспокойства заглушенными.       — Я явно плохо на тебя влияю, — ухмыляется он, когда тот убирает телефон от уха. — Почему не сказал правду? — Ян, опустошенный, поворачивается к нему, испуганно ища его зрачки. Столь виноватый взгляд отягощается еще и невинностью того, как тот пожимает в неизвестности плечами.       — Прости, — еле слышно извиняется он.       — За что? — удивляется моментально Хван. — Я не заставляю тебя быть честным, — подходит он ближе, забывая, как дышать. — Тем более ты довольно милый, когда врешь, особенно так неумело, — Чонин моргает невпопад, не сводя с него своих глаз, и, казалось бы, стоя на том же расстоянии, чувствует, как тот приближается к нему вплотную в собственных гнусных мыслях. — Как часто ты врешь мне? — острый уголок губ режет без ножа, заставляет испытывать стыд с примесью чего-то еще неизвестного. — Не помню, чтобы в моих глазах был иным.

Его самое большое искушение.

      — Я… пойду, — палец в воздухе находит дверь, и он, хватая свою одежду, скрывается за ней. Хенджин мгновенно усмехается, а после вновь натыкается в мыслях на недавно увиденное, решая приоткрыть окно, чтобы дышать спокойнее.       Минуты проходят неумолимо долго, каждый звук подле него раздается, точно в замедленной записи. Он неспешно спускается по ступеням вниз, крепко прижимая ребенка к себе. Боится ужасно, и совершенно не за себя, а за беспокойный комочек, заботливо укутанный в несколько слоев ткани. Спустившись, оказавшись вновь на одном этаже с кошмаром, он в порыве прижимается губами к маленькому лбу, находя в этом тихий покой. Прижимает ее к себе и в голубых глазах находит отражение своей боли, девочка с любопытством рассматривает его лицо, запоминая необычные черты.       — Мы скоро встретимся вновь, хорошо? Я обязательно буду приходить играть с тобой, — обещает он ей. — Там о тебе позаботятся хорошие люди, — скрип раздается позади, и Чонин обреченно вздыхает, оказываясь замеченным. — Готов? — вновь видеть его в обличии священника раздражает, пропасть между ними выстраивается мгновенно, заполняя крепкой стеной каждый преодоленный сантиметр, что удалось сократить за последние сутки.       — Мгм, — кивает Ян.       — Можешь поехать домой, чтобы родители не беспокоились… Не хочу, чтобы ты еще получил, — усмехается он. — Придумал, что скажешь?       — Я… Я поеду с тобой. Хочу проследить, кому ты отдашь ее, убедиться, что все пройдет хорошо, — отвечает младший неуверенно. — А дома разберусь, не думай об этом, — натянутая улыбка давит на Хенджина сильнее, чем он мог подумать, но он решает промолчать, оставляя это на потом.       Они усаживаются в машину и следуют пути до соседнего города, где и смогут передать малышку в назначенном месте. Хван еще раз уточняет всю необходимую информацию, чтобы все прошло в рамках, наиболее приближенных к законным, и едет в тишине, стараясь концентрироваться лишь на дороге. Остальное — после.

…

      Джисон рассматривает в красоте падающих снежинок соседние дома, украшенные переливающимися гирляндами. Внутри становится тепло, вспоминая детские праздники, когда они с братом ранним утром в Рождество бежали со второго этажа на первый, наступая на снежные следы Санты. Открывали под елкой подарки и смеялись так, что просыпались родители. Позже, уже в младших классах, на зимние праздники оставался с ними Хенджин, словно третий брат. Родители прислушивались к пожеланиям каждого, не оставляя ребят без внимания. И Хван по-настоящему расслаблялся, хотя и все еще в чужой семье. Воспоминания, если не заглядывать глубже, обязательно согревают. Да, сейчас уже иначе, но праздники всегда вселяли в Хана надежду, теперь же хочется в суете разрушающегося мира и череде ужасающих смертей остановиться, заземлиться и вспомнить о том, что некогда доставляло столь чарующую радость.       Он возвращается в дом и заглядывает в гостиную, где отец собирает грязную посуду, относя все на кухню. Обнимает осторожно маму за плечи и зарывается носом в ее седые волосы, тепло улыбаясь, когда чувствует на своей ладони ее.       — Не болей, ладно? — она тихонько смеется, кивая. — Помнишь, вы хотели с папой съездить посмотреть на китов? Все откладывали и откладывали… Почему бы не поехать сейчас?       — Да куда уж там, — смеется женщина, вставая. — Может, позже, — отмахивается она. — Сейчас и средств не особо, — мать подходит к нему ближе и поглаживает нежно по щеке.       — Подарок от меня на Рождество, м? — улыбается Хан, а она закатывает глаза, цокая.       — Знаешь, сколько это стоит? Не глупи, — отказывается она. — Когда уже квартирой обзаведешься? Или так и планируешь жить с Хенни?       — На все хватит, ма. Я хорошо зарабатываю, а если и жить с Хеном, то даже выгоднее получается, — усмехается Джисон, а мать шлепает его по плечу.       — Ты моему малышу на шею не присаживайся, — грозит ему пальцем женщина. — Все сам, как и учили.       — Хорошо-хорошо, — выставляет он ладони вперед и присаживается на спинку дивана. — Ну, правда. Я оплачу поездку, — поджимает Хан нижнюю губу, надеясь расположить мать к себе. — Когда я последний раз дарил вам подарки, ну? Давайте, пока не закончился сезон. Привезете еще фотографий для альбома, — оборачивается в поисках его, — он как раз давно не обновлялся.       — Чего обсуждаете тут? — входит в гостиную отец, моментально находя ладонью спину жены, осторожно поглаживая.       — Да вот хочет нас отправить посмотреть на китов, — мужчина моментально присвистывает, довольный идеей.       — Ну вот, папа тоже за, — улыбается Джисон.       — Да я ведь тоже не против, — вздыхает мама. — Просто как-то неловко, — пожимает она плечами.       — А для чего он еще работает? Все копит то на машину, то на квартиру, и все равно не тратит. От денег польза должна быть! — Джисон, усмехаясь, кивает.       — Вот и договорились. А сейчас… — он осматривает комнату и вновь натыкается на соседские дома, поблескивающие в окне. — Нарядим ель?       — Ох… — смешком кашляет отец. — Мы как-то давно уже не празднуем особо. Дети выросли, чего тут праздновать-то…       — Для настроения? — он вновь смотрит на них умоляюще, что вызывает в матери трепет, а в отце тяжелый вздох. — Вместе, ну? Будет радовать вас до отъезда и после, когда вернетесь, тоже будет тут вас ждать, — хлопает Хан ресницами, уже давно расположив всех к себе.       — Схожу до гаража за ней тогда, подготовь место, — и Джисон болванчиком кивает.       Прибравшись, он решает дойти до уборной и вновь натыкается глазами на комнату старшего брата. Забытую всеми, припавшую ветхой пылью совместных воспоминаний. Он оборачивается лишь раз, прежде чем скрыться внутри. Оглядывает пространство, совершенно не изменившееся за тринадцать лет, и вдруг слышит позади себя тихий неразборчивый шепот, мгновенно ища источник пугающего звука, но тщетно.       Вокруг совершенно пусто, но злые языки продолжают щекотать ушную раковину в освещенной сумерками темноте. Сердце замирает, и Хан медленно проходит дальше, вспоминая, как совсем недавно забрал отсюда все его бумаги. Он осторожно приоткрывает тот же шкаф, думая, что мог что-то забыть. Перебирает записи, подсвечивая телефоном, но все оно кажется таким неважным, отвлеченным, как вдруг чувствует касание костлявых влажных пальцев на своем запястье, роняя вмиг все.       — Прости, я испугал тебя, — сожаления в голосе не слышно, лишь едкий довольный смех его кошмара. — Копаешься в моем белье? Не стыдно?       — Тебя нет, — повторяет с десяток раз Джисон, упрямо опуская глаза к полу.       — Тогда кто перед тобой? Я есть, всегда был и буду, — когти рвут позвонки, зловонный голос пускает холодные мурашки по затылку к шее. — Пока ты вспоминаешь обо мне, пока любишь и тоскуешь, я буду рядом. Буду напоминать, что все это — твоя вина.       — Не моя, — сопротивляется Хан, поддаваясь на провокацию, чем радует призрака прошлого.       — Как же? Вспомни, как ты говорил, что мне стоит стать полицейским, как говорил, что твой брат — твой самый главный защитник. Знаешь, как ты давил на меня? Как мне не хотелось разочаровать своего младшенького, что так безропотно верил в меня? Помнишь, как звонил мне в Найтмер Хилл, а? — Джисон сжимает на себе одежду, желая сбежать от назойливого шепота. Слюни гнилые капают на его плечи, и он задыхается, боясь хоть как-то пошевелиться, не то, что смотреть в сторону выхода. — Как убеждал меня не бояться, говоря, что никакой монстр мне нипочем? И что теперь? Я не защитил ни себя, не могу и спрятать тебя за своей спиной, — он поднимает его резко за подбородок, вцепляясь в мягкие щеки когтями, и заглядывает через чужие слезы в самую душу. — Посмотри, насколько я пуст, — он расстегивает прогнившую рубашку, выпуская ползущих по пуговицам червей, и заставляет смотреть. — Сможешь заполнить? — вместо груди зияющая дыра, засохшая по краям, пахнущая трупным разложением, в которую Сынхо просовывает его руку. — Ну же, найди мое сердце.       — Джисо-он! — зовут вдруг из другой комнаты, и он резко распахивает свои глаза, осматривая свои руки и проверяя лицо.       Дышит загнанно, волнение распространяется резкой волной по организму. Хан выбегает из комнаты, мгновенно опустошая желудок в туалете. Тело колотит жутким тремором, лицо стремительно теряет свой оттенок, и встречаясь со своим отражением в зеркале, он вновь видит Сынхо позади себя. Вжимает подушечки ладоней в веки и оседает на полу, пытаясь отдышаться.       — Уйди… Пожалуйста, оставь меня, — качает мужчина головой, моля. — Я не виноват, ни в чем не виноват. Каждый день ждал твоего возвращения. Это не я тебя убил, не я! — убеждает он уже самого себя, оставшись в одиночестве. — Я найду, кто это сделал, Сынхо… Чего бы мне это ни стоило, найду, — клянется Джисон с полной серьезностью, находя в себе силы встать, умыться и выдохнуть, мечтая о скором приходе Минхо, когда ему и его разуму станет легче.       Заходит в комнату, вновь натягивая улыбку, и обязательно отвлекается, распаковывая коробки с игрушками. Они вместе собирают искусственную ель под звуки не утихающего сериала, разговаривают и согревают друг друга.       — А ты с нами не поедешь? — вдруг интересуется отец, подавая последнюю маленькую ветку, что младший закрепляет сверху. — Есть планы на Рождество?       — Да, я бы хотел отметить с Хеном, может, еще с кем… — осторожно улыбается он, отворачиваясь в который раз к окну, чтобы проверить, не подъехал ли Минхо.       — Как хочешь, главное, не в одиночестве. Обязательно соберитесь с ним, приводи его в гости, давно не виделись же, — переживают родители. — Ему хоть становится лучше?       — Сложно сказать, вроде да, а вроде… — пожимает он плечами, наконец доставая первую игрушку и протирая ее от пыли.       — Так и не пошел к врачу? — интересуется мать, а Джисон лишь качает головой. — Бедный ребенок, — вздыхает она. — Нельзя же так.       — Возможно, ему нужно больше времени, чем нам? А может, и что-то посущественнее… Повод? Мотивация? — рассуждает Хан, чувствуя, как, думая о младшем, начинает в ту же секунду скучать. По его серым глазам, по уставшей вечно осанке, по глупым неуместным шуткам — по всему, из чего соткан каждый сантиметр его душевного полотна.       — Приходите в гости, не забывайте за стариков, — ладонью наводит беспорядок отец на его голове, улыбаясь. — Мы ведь семья, — и Джисон лишь молча кивает, чувствуя прохладное тепло в груди.       Елка потихоньку заполняется цветами, когда в окне отблескивает свет фар киношной машины. Он моментально привстает, начиная волноваться, о том, что скажет, как представит и в целом об искренности намерений старшего, боясь, что получится не так, как представлял себе еще парой часов ранее.       Джисон выбегает на улицу, не надевая даже куртку, по всей видимости, чтобы тот под гнетом манипуляций не смог ему отказать. Открыв калитку, подбегает к водительскому окну и, пригнувшись, несколько раз стучит согнутым указательным пальцем по нему, улыбаясь.       — Почему раздетый? — беспокоится мгновенно Минхо, принюхиваясь к степени опьяненности мужчины.       — Торопился увидеть тебя, — легкие наполняются знакомым запахом, и сознание разъясняется, успокаивая любые тревожные мысли. — Соскучился, — Ли в улыбке выдыхает смешок и, забирая пальто с пассажирского сидения, выходит на улицу, оборачивая в тепло Хана. — Как галантно.       — Тебе нравится? — хмурится он. — Я ведь теперь могу заболеть.       — У тебя иммунитет будет явно лучше моего, — Джисон поправляет на себе его пальто, случайно касаясь ладонью кармана со внутренней стороны, и странная на ощупь форма моментально заставляет улыбку спасть с его лица. Неужели у Ли тоже есть оружие? Старший в тот же момент перехватывает его ладони, точно бы в желании согреть, и заглядывает в его глаза.       — Все красные, ты плакал? — переживает он, рассматривая полопавшиеся капилляры. Не сдерживает зрительный контакт, мгновенно переключаясь на дом.       — Может, немного, — признается в тишине Хан. — Кошмары продолжают мучить, — сводит он брови на переносице и наблюдает за изменением чужих эмоций. Ему страшно, как будет относиться к нему Минхо, но чувство, что призраки становятся все более ощутимыми, по-настоящему пугает. — Ты говорил, что поможешь… Прости, что не говорил раньше, просто… Сейчас уже правда невыносимо, — он тянется, чтобы вдохнуть мяту сильнее, но не действует нагло, лишь болезненно заглядывая в его стеклянные беспокойные глаза.       — Ты говорил, что рядом со мной тебе становится легче, — и тот мгновенно кивает. — Тогда, пока я не найду, в чем причина, будь рядом, хорошо? — Хан вновь двигает согласно головой, прикусывая в улыбке сухую губу.       — Пойдем в дом, тут прохладно, — смесь ужаса, мгновенно пробежавшая по лицу Ли, не остается незамеченной. Младший беспокоится, что тот ему откажет, чувствуя, как он отпускает его ладони. — Не хочешь? Родители хотели тебя увидеть… — сглатывает он вязкую, точно ком, слюну, ожидая ответа.       — В качестве кого? — неслышно уточняет он, и Джисон в тот же миг теряется. — Они знают о тебе… о…       — Конечно, — непонимающе кривится Хан. — Я сказал, что влюблен в тебя, — желудок Ли моментально сводит от едкого страха, смешанного с чем-то приятным. — И что это взаимно, — поджимает он губы, боясь, что мог сказать что-то не то.       — И… все нормально? — Джисон бегает глазами, пытаясь понять, что тот имеет в виду, и просто кивает.       — Зайдешь? — вновь спрашивает он, отходя на шаг. — Ты им понравишься, — улыбается подбадривающе, головой указывая на дом.       — Ладно, — все еще тревожно произносит Минхо.       Заходить в этот дом для него сродни пытке, мысли, давящие на виски, продолжают заполнять мозг. Он не слышит щебетание радостного Хана, просто на автомате следуя за ним, и совершенно не замечает, как начинает сдирать недавно зажившие корочки с ладоней. Бешенный стук в груди вызывает мгновенную тошноту и забирает необходимый воздух из легких, и тут он видит их — родителей. Мужчина и женщина, точно бы до этого подглядывающие через глазок, сцепившись локтями, приветливо улыбаются ему, как он не сразу понимает, хваля за оказанную их сыну заботу.       — Минхо, да? — спрашивает отец, странно щурясь, пока улыбается. — Выглядишь знакомо, — смеется он, но глаз не отводит, по правде, пытаясь вспомнить, где мог его видеть. Ли замечает, что никто не протягивает ему руку, не лезет, моментально делая выводы, когда осторожно выдыхает.       — Это вряд ли, — машет рукой Джисон, начиная оправдываться: — Он ведь из Глазго, — напоминает отцу и дает понять мужчине о придуманной легенде.       — Учился там? — узнает отец, приглашая внутрь, но Ли, точно окаменевший, замирает на пороге, двигаясь с места позже остальных.       — Да… Я врач, — женщина восхищенно охает его ответу.       — Как чудесно! Чем вы занимаетесь? — интересуется она, а получив честный ответ о роде деятельности Ли, теряется, хлопая ресницами, под смешок Джисона. — Патологоанатом — тоже важно. Будет кому доверить себя после смерти, — и над этой шуткой смеются лишь они с мужем, а Минхо вежливо подхватывает, не зная, как правильно себя вести.       — Мы тут украшали елку к Рождеству, не поможешь? — уточняет Хан, подходя к нему ближе. — Не волнуйся ты так, все ведь хорошо, — шепчет слышно только ему. — Я рядом, — и тот лишь кивает, не понимая, как его нахождение рядом должно помочь.       Они осторожно принимаются за украшения, и младший осторожно подает ему шарик, предлагая повесить, и тот глупо останавливается, рассматривая блестящие снежинки. Джисон вопросительно смотрит на него, не осознавая, почему тот ничего не делает, и тот, не поняв, протягивает игрушку обратно.       — Не хочешь? — интересуется Хан.       — Покажешь как? — тот хмурится, пытаясь понять, о чем он. — Я не знаю, как правильно, куда, в какой последовательности…       — Как хочешь? — удивляется младший, видя его озадаченность. — Вешай на любую ветку, здесь нет правил.       — Нет? Но… Вдруг я сделаю что-то не так? — Минхо чувствует на себе взгляды, ощущает себя посмешищем. Хочет провалиться сквозь землю, осознавая, что вновь выставляет себя с глупой, неправильной стороны.       — Невозможно украсить ель «не так», — подходит к нему мать Джисона, тепло улыбаясь, когда невесомо касается его спины. Он мгновенно дергается, но не отстраняется. — Мы ведь готовимся к празднику, поэтому и настроение должно быть хорошее, — подбадривает его женщина. — Хочешь повесим первый вместе? — она касается шарика, пока он держит его за веревочку, и тянет к ветке, помогая повесить. — Вот видишь, ничего не случилось, — он осторожно кивает.       Они неспешно украшают дерево, изредка расспрашивая друг друга об отвлеченном. Хан тает, чувствуя, как расслабляется в подобной атмосфере, и совершенно не замечает, как с каждой секундой становится все хуже Ли. Отвечает на автомате, стараясь не пересекаться ни с кем взглядами, прячется за елью, набрав в руки игрушек. Когда, запнувшись, о шнур, отключает в тот же момент телевизор и роняет несколько шариков, разбивая.

Испорчено.

      Тревожность параноидально подкидывает мысли друг за другом, Минхо вжимается в собственные плечи, словно готовясь к удару, и дышит неровно, кажется, вот-вот и просто задохнется.       — Эй-эй, — подзывает его Джисон к себе, осторожно беря за руку, когда тот, точно защищаясь, перехватывает его, крепко сжимая, оставляя следы-полумесяцы на запястье. — Не наступи, — продолжает младший, делая вид, что не замечает. — Пойдем, я все уберу, — выводит его, следя, чтобы тот не наступил.       — Испугался? — спрашивает отец. — И такое бывает, сколько за жизнь у меня всего упало, и не сосчитаю наверняка, — смеется он, но каждый звук с ужасом отбивается от перепонок Ли, выкручивая слух на максимум.       — Пойдем, — зовет его Хан на кухню, наливая воды.       — Прости… я все испортил, — слова сухие выходят сожалением с его губ.       — Нет, что ты, — он закрывает свои запястья рукавом, замечая на них его взгляд. — Все в порядке. Ты, наверное, устал, да? Я надавил… Поедем в отель, хорошо? — и Минхо обязательно соглашается, желая сбежать. Смачивает слегка губы водой, и глядит на беспокойное лицо младшего, ища разочарование, но тщетно. — Давай, я уберу осколки, и можем идти.       Он выходит, оставляя его отдышаться в тишине, но тот мгновенно цепляется взглядом за фотографию, скрывавшуюся за затылком Хана. Семейное фото, где Джисону около десяти лет, он сидит на коленках у того, чье лицо, которое однажды въевшись в разум, никогда оттуда более не выйдет. Ли берет в руки рамку, рассматривая счастливые лица, и переключатель срабатывает с первым же вздохом, неровным и таким тяжелым. Слеза стекает по его щеке, и он, вновь отпивая воды, выходит в гостиную, видя, что младший, уже закончив с уборкой, убирает мусор в сторону.       — Красиво вышло, — радуется он, стоя спиной к Ли.       — Правда, мы все хорошо постарались, — хвалится отец. — Вы заглядывайте к нам иногда, познакомимся поближе. Он показался мне хорошим, — приобнимает он его, а мать кивает, что-то приговаривая себе под нос.       — Будем ждать вас снова, надеюсь, что не утомили, — улыбается она.       — Не болейте! — он оборачивается, вмиг сменяя ласковое лицо на нежность тревоги. — Мы поедем. С вас фотоотчет о том, как пройдет поездка, — усмехается негромко он, отстраняясь.       Накинув на себя куртки, они прощаются, обещая друг другу о новой встрече. И как бы Джисон ни боялся, что может вновь не вернуться, сердце согревает сама лишь цель — приехать к ним снова.       — И все-таки где-то я тебя видел, — улыбается отец, надеясь вспомнить, но тщетно. — Такие лица не забываются.       — Все, пап, отстань от него, — отмахивается от него Хан, приглашая Ли к выходу.       — Спасибо за гостеприимство, был рад с вами познакомиться, — вежливо улыбается им Минхо, в благодарности прощаясь.       — Увидимся, — машет тепло ему женщина.       Садятся в машину молча, Хан не знает, что может сейчас спросить, все еще переживая. Боится задать неправильный вопрос, снова спровоцировать триггер, и просто замолкает, решая, что просто оставит пока все как есть. Но чем дальше они от дома, тем сильнее тишина съедает мозг, и Ли прерывает ее первым:       — Они и правда очень хорошие, — тяжело, точно нехотя, признается он. — Тебе повезло, — и Джисон тепло кивает.       — Правда… Я слышал разное о семьях других, странно осознавать, что я в меньшинстве, — глупо усмехается младший. — Но это правда чудо, — осторожно разглядывает профиль Минхо, пытаясь понять, что у него внутри. — Было бы интересно познакомиться и с твоей семьей, — тишина разбивает. — Я сказал что-то не то? Прости…       — Нет, все нормально, — не сводит он глаз с дороги.       — Просто думаю о том, какие они, — начинает размышлять вслух Хан. — Любопытно, как ты жил, может, узнать некоторые истории из детства, как ты сегодня узнал мои, — улыбается он, надеясь развеять напряжение, но кажется, делает лишь хуже.       — Даже не знаю, чем бы я мог поделиться, — плюется Ли, когда видит сверкающую в ночи вывеску отеля. — Они не знают о том, что мне нравятся мужчины, — смотрит он недовольно на него. — В принципе не сказал бы, что они знают меня. Тошно, — заключает, надеясь, что разговор просто прекратится.       Они заезжают на подземный паркинг и оставляют машину. Минхо резво выходит из машины, когда его, догоняя, ловит Джисон. Младший заглядывает ему в глаза, видя болезненную тяжесть. Переживает и просто закрывает рот, отпуская.       — И ты не думал попробовать поделиться? — настаивает он, определенно выводя старшего на новый уровень раздражения, видимо, затуманенным разумом не в силах осознать его эмоции. — Попробовать наладить контакт, если он вообще есть…       — Нет.       — Почему? Неужели все так плохо? — Ли не отвечает, лишь выдыхает, когда они останавливаются на нужном этаже, и проходит вперед. — У тебя есть старшие или младшие?       — Какая разница? — роется в карманах, пытаясь найти карту, когда Джисон открывает своей, видя, как тот нервничает.       — Не знаю, может, было бы лучше сначала поделиться с ними, а после в комфортной обстановке и с родителями. Почему ты не хочешь? — Минхо, резко снимая с себя пальто, просто игнорирует, не желая сейчас обсуждать прах его прошлого. Боится произнести хоть слово, не желая задеть, а клубок, застрявший в горле, слишком груб, чтобы распутываться, оттого и безопасно молчит. — Я не прошу сейчас… Когда ты будешь готов, мы могли бы сходить вместе…       — Джисон, — рявкает он на него. — Пожалуйста, хватит. Не нужно этого, — в глазах, помимо раненой ярости, нарастает едкая пелена собственной слабости.       — Я-я просто хочу понять тебя, — в груди сковывает, Хан теряется. — Если мы сближаемся, мне бы хотелось узнать тебя, твои чувства… разделить их. Может, и познакомиться с родителями, если ты позволишь, понимаешь же… для меня это важно.       — Не поймешь! Не поймешь, ты ведь даже сейчас не можешь понять! — срывается все-таки Ли, терзая в крике горло. — Что ты хочешь понять?       — Тебя, — шепчет Хан, подходя ближе, когда тот, наоборот, делает шаг назад. — Я хочу понять тебя.       — Не сможешь, — хриплый шепот болезненно трогает тишину. — Как ты можешь понять меня, когда ты вырос в любви, заботе и безусловном принятии? Скажи мне, — губы Джисона дрожат в молчании, он не находит, что ответить, уже жалея, что в принципе начал этот разговор. — Мы из совершенно разных миров… Я не получал и процента из того, что есть у тебя. Как ты можешь понять, если не жил этим, если не прошел через то же?       — Это ведь необязательно, — предательски дрожит голос в полумраке. — Я ведь могу выслушать, узнать твои чувства, тебя.       — Притворство, — качает головой Минхо.       — Я ведь понял Хенджина… Даже знаком с его матерью и понимаю, что родители могут быть разные. Мы прошли с ним все вместе. И я готов пройти с тобой. Узнать и твою семью.       — Они мертвы, Джисон! — фраза обжигает воздух, Хан не соврал бы, если сказал, что хотел бы исчезнуть или же повернуть время вспять. Он вспоминает разговор в кафе, вспоминает слова о деньгах, что нужны были на похороны, и пазлы в моменте собираются в единую картину, заливая разум предательским стыдом. Но уже поздно. — Все мертвы. До единого, — последнее высказывание сеет в голове не самые лучшие предположения, но он не может проронить и слова, замолкая хотя бы сейчас. — Попробуй, пойми меня.       — Мне жаль, — единственное, что срывается с его губ, прежде чем дверь в комнату закрывается перед его носом.